Проблема «верхней границы» антропосоциогенеза.

В свете того, что выше было сказано о родительском инстинкте у человека, широко распространенная (если не универсальная) практика детских жертвоприношений выглядит особенно невероятно. Привычные объяснения в смысле угощения богам, чтобы их задобрить, сами по себе ничего не объясняют. С чего это боги так полюбили именно мясо царских отпрысков?

В действительности как раз вопиющее противоречие между исключительной ролью родительского инстинкта и практиками детских жертвоприношений и дает ключ к разгадке. Детское жертвоприношение является ни чем иным, как выражением победы социокультурного начала в человеке над началом животным.

Обуздание пищевого инстинкта способствовало, например, развитию разделения труда в группе. Обуздание полового инстинкта заблокировало развитие смертельной для становящегося человечества опасности, исходившей от внутригрупповой конкуренции мужских особей из-за женских[19]. В отличие от этого, подчинение родительского инстинкта не имело столь очевидного и непосредственного функционального значения. Однако это подчинение было фактом совершенно иного онтологического масштаба.

Самая глубокая сущность человеческого животного воплощена именно в родительском инстинкте. Родительство – абсолютная видовая доминанта человека-животного. Но до тех пор, пока животная детерминация остается господствующей, человек остается животным, остается животной его сущность.

Ведущая прогрессивная тенденция животной эволюции состоит в том, что поведенческий «коридор», задаваемый видом физическим индивидам, становится все шире. Чем выше ступень эволюционной лестницы, чем, соответственно, «умнее» животное, тем большим является поле индивидуальной самодетерминации. Однако стены коридора остаются непреодолимо прочными. Их строительный материал – инстинкты.

Но по мере того как эффективная адаптация становится все более связана с комплексом изобретенных, негенетически закрепленных и транслируемых от поколения к поколению форм поведения, носителем которых становится группа, стены начинают разбиваться. И тут оказывается, что они не сплошные, а состоят из слоев – отдельных инстинктов. Один слой рушится – остаются следующие. И это значит, что пока сохраняется стена, сохраняется видовой коридор. И хотя он становится шире, это расширение в принципе находится как раз в соответствии с основной общей тенденцией животной эволюции. Человек остается исключительно развитым, ни на какое другое не похожим, совершенно иначе ведущим себя, но – по самому большому, «гамбургскому», счету – животным.

И только падение последней стены, последнего барьера, выводит, наконец, нашего предка из животного царства. Поэтому обуздание родительского инстинкта изначально предельно надпрагматично. Оно представляет собой колоссальный онтологический скачок. Именно оно превращает человеческое животное в человека, победившего в себе животное.

Но обуздать инстинкт – значит, сломать его. Сломать в качестве абсолюта. Надломленный инстинкт уже никогда не станет снова онтологическим стержнем. Детское жертвоприношение – это и есть публичная ломка главного животного инстинкта человеческого животного. В этом ритуале культура окончательно кладет природу «на лопатки»: чистая победа. Как это ни ужасающе звучит, но общество начинается с детоубийства.

Марксу принадлежит страшная мысль о том, что революции - праздник народов. Мысль, проводимая здесь, гораздо страшнее: детское жертвоприношение – праздник культуры. И не случайно в том же Карфагене ее ежегодный «день рождения» происходил, как уже говорилось, при звуках флейт, тамбуринов и лир. Убийство природы могло осуществляться людьми только на пике эмоционального напряжения. Это было и самоубийство, и отречение. Эмоциональный накал массового ритуала и был той силой, которая переламывала природное начало.

Совершенно не случайно именно дети тех, кто олицетворял общество, приносились в жертву. Именно от них в первую очередь требовалась готовность поставить интересы общества выше всего. И одновременно они являли собой социальный образец.

В этом контексте нельзя обойти библейский сюжет об Аврааме и Исааке. Яхве, казалось бы, ни с того, ни с сего, потребовал от Авраама принести в жертву любимого сына. Скупой стиль Писания не рассказывает о тех бурях, которые должны были разыграться в душе Авраама, хотя контекст не вызывает в этом сомнения. Но Авраам все-таки делает то, что говорит ему Бог. И лишь когда Авраам заносит над Исааком нож, Яхве останавливает его: «Не протягивай свою руку к этому отроку и не делай ему ничего, ибо теперь Я знаю, что боишься Бога ты, и не скрыл своего сына, своего единственного от меня… Собою клянусь… что за то, что ты сделал это и не скрыл своего сына, своего единственного, благословить благословлю Я тебя и умножить умножу твое потомство как небесные звезды и как песок… и благословятся твоими потомками все народы земли, ибо ты послушался Моего голоса»[20].

Яхве не надо крови Исаака. Ему нужна готовность Авраама пожертвовать сыном. В то время, о котором повествуется, детские жертвоприношения ушли в далекое прошлое, их символическое замещение на животные жертвоприношения уже давно произошло. Исаак перед тем как взойти на гору спросил Авраама: «Вот огонь и дрова, а где баран для возношения?» Однако реликт не случаен. Авраам – не просто человек. От Авраама Яхве создает великий народ, через который благословятся все народы земли. Потому здесь и происходит возврат к исходному ритуалу, в котором, в отличие от бараньего шашлыка, еще может быть усмотрен его онтологический и социокультурный смысл.

Обретя устойчивость, твердо встав на ноги, культура отказывается от детских жертвоприношений. Культ детоубийства опасен и для самой культуры, т.к. подрывает ее биологическую основу, ее живую плоть. Но детское жертвоприношение сохраняется в обществе в снятом виде, и когда над тем или иным обществом – этносом, страной – нависает угроза, мать провожает сына на войну. Сталинская псевдоцитата «Я солдат на генералов не меняю» выражает нечто весьма близкое к той самой потребности общества в жертвоприношении царских детей, которая в далекой древности воплощалась в реальные действия.