Предпосылки и начало антропосоциогенеза.

↑

▷ Содержание

⇐ ПредыдущаяСтр 2 из 4Следующая ⇒

В рамках животного мира значительную эволюцию претерпевает психика. Между психическим развитием мухи и обезьяны, разумеется, огромная разница. Одна из наиболее важных тенденций этого развития – удлинение цепей целенаправленного поведения.

Если в рамках инстинктивного поведения, как известно, развертывание последующего действия обусловлено завершением предыдущего, то при целенаправленном поведении определяющим является психически фиксируемый результат будущего действия, т.е. цель. В свете цели происходит оценка ситуации и выстраивается цепочка шагов.

Такие цепи, особенно у высших антропоидов, могут быть гораздо более длинными, чем это еще недавно было принято считать. Известнейшая исследовательница поведения шимпанзе в природе Джейн Гудолл описывает, например, такой случай: "Как правило, стоит одному шимпанзе отделиться от группы, расположившейся на отдых, и решительно направиться прочь, как все остальные тоже встают и идут за ним. Подобное начинание может исходить не только от вожака, но и отеской формы обеспечивает себетождественность организма и в аспекте функционально-динамической структуры его жизнедеятельности, как на уровне физиологических процессов, так и – для животных – на уровне поведения. В последнем случае непосредственными факторами детерминации выступают инстинкты, структура которых, в свою очередь, задана генетически. Непрерывное обновление материи организма является механизмом, обеспечивающим его себетождественность как себетождественность формы. Старение и смертность развитых организмов обусловлены, в конечном счете, неизбежными ошибками в процессах редубликации формы. Однако неразрешимая на уровне индивида проблема практически вечного сохранения формы решается на уровне вида, использующего дополнительные формозащитные механизмы. В их числе – сами индивидуальные организмы, сквозь сменяющую друг друга череду которых транслируется видовая форма. Всякий вид, таким образом, оказывается не чем иным, как отлившейся в ходе эволюции жизнестойкой формой, транслирующей себя сквозь время при помощи живого вещества. Мир живого – это мир форм, транслируемых посредством особого материального субстрата, который аккумулирует в себе энергию, обеспечивающую диссимиляционно-ассимиляционный обмен веществ со средой, обслуживающий это формосохранение. Форма, став самостоятельной онтологической единицей, нашла себе устойчивый способ трансляции – самообновляющуюся материю, которую мы и называем живой. Мир форм, сохраняющихся за счет живой (т.е. саморазрушающейся и самовозмобновляющейся материи), - такова сущность биологической ступени эволюции сущего.

У неподвижных организмов процесс их жизнедеятельности представляет собой функцию – в математическом смысле слова, – жестко задаваемую двумя аргументами, генетическим и средовым. С появлением подвижности (локомоции) возникает принципиально новый, поисковый или ориентационный, тип активности, в силу которого жизнедеятельность перестает быть жестко детерминированной. Живые организмы находят на основе проб и ошибок ситуативные поведенческие решения, которые сразу после их осуществления уходят в небытие.

В дальнейшем ориентационная активность интериоризуется, возникает внутренний ориентационный процесс, онтологически тождественный психике[1]. Внутреннее моделирование и отбор возможных действий, выполняемые на нервном субстрате, предшествуют внешнему поведению, резко повышая эффективность последнего. При этом по мере развития психики внутренне формируемые паттерны уже не исчезают бесследно с завершением действия. Если особь сталкивается с однотипными задачами, то решение не вырабатывается каждый раз заново, а «включается» как готовое. Сформированная схема действия (структура) «консервируется» в нервной системе, благодаря чему прошлое хранится в настоящем, засыпает «до востребования». Но со смертью особи, то есть спрекращением существования ее организма, в котором была субстратизирована эта поведенческая схема, последняя исчезает.

Впоследствии в животном мире формируется механизм подражания. Его природа еще во многом неизвестна, однако здесь нет возможности углубляться иальной эволюции могут играть история конкретной группы и внутригрупповые традиции. Известно, что шимпанзе в природе сильно отличаются характером использования орудий, техникой добычи пищи, индивидуальными привязанностями взрослых особей. Чрезвычайно велика роль "личности" отдельных членов группы, в первую очередь - лидера. Как видим, социальные структуры и отношения в сообществах обезьян действительно разнообразны»[7].

Переворот, произошедший за последние 30 лет в научных представлениях о возможностях антропоидов, оказался столь решительным, что порою встречаются суждения, чрезмерно сближающие человека с высшими животными. Так, Л.М. Бутовская считает: «Данные из области приматологии, накопленные к настоящему времени, существенно подрывают традиционные представления о качественной уникальности человека и делают поиски пресловутой грани между ним и человекообразными обезьянами мало перспективными. Конечно, различия существуют, но они по большей части количественного порядка»[8].

Разумеется, различия не количественные, а качественные, и о них ниже будет сказано. Однако несомненным будет то утверждение, что природа в своей восходящей эволюции вплотную приблизилась к культуре.           Она вышла на тот уровень, с которого мог начаться переход к социокультурному миру как новому типу бытия.

Общепризнанно, что «первотолчком» антропосоциогенеза стало значительное природное изменение. Было это изменение климата, или вытеснение наших предков из их мест обитания другими животными, или что-то еще – тема дискутируемая, но в принципиальном плане это не столь уж важно. Ясно, что в стабильных природных условиях все животные виды продолжали бы успешно воспроизводить себя и свои сложившиеся формы поведения.

Вследствие значительного изменения природных условий прежние адаптации стали неадекватны. В таких обстоятельствах природа знает два сценария развития событий. Первый: вид просто вымирает (смягченный вариант – исчезают «затронутые» популяции); второй: если изменение условий происходит достаточно медленно, то с видом происходят биологические изменения, вплоть до формирования нового вида, который и сохраняется. Собственно говоря, второй вариант «снимает» первый.

Уровень психического развития наших предков, означавший, что природная эволюция подвела их вплотную к культуре, сделал возможной для них реализацию другой, более быстрой и эффективной, стратегии адаптации. Возможность этой стратегии прежде всего основывалась на двух уже освоенных высшими антропоидами способностях: строить длинные цепи целенаправленного поведения (то есть, иначе говоря, решать достаточно сложные ситуативные задачи, творчески изобретая новые способы поведения, адекватные новым условиям), а также передавать эти сложные «наработки» следующим поколениям на основе подражания и даже элементарного обучения.

Со временем формируется достаточно значительный массив таких форм поведения, образующий предкультуру. Наши предки остаются внешне, биологически, теми же животными, но постепенно радикально меняется их образ жизни. Впервые адаптация к существенно новым условиям происходит без иже. И эти многочисленные Я, центры порождения нашей активности, нашего поведения часто сталкиваются друг с другом. Они ведут внутренний диалог, внутреннюю борьбу. В этом в значительной мере и заключается внутренняя жизнь человека, автономизирующаяся от его внешней деятельности. У животных нет внутренней жизни, автономизированной от внешней. Один из центров может затормозить другой, победить другой. Возможность полицентричности обусловлена сложнейшей биологией нервной системы, мозга человека[1].  Именно в этом ключе следует понимать победу человека культурного над человеком животным.

Однако победа человека культурного над человеком животным есть нечто большее, чем просто победа одного Я над другим. За любой деятельностью, как и за всяким иным движением, стоит энергия. Биология животного такова, что инстинктивные, генетически заданные энергетические потоки несопоставимо мощнее любых потоков, направляемых прижизненно сформированными структурами. Именно и только таким образом может обеспечиваться непобедимость инстинктивного начала в животном. В отличие от этого у человека биология допускает возможность формирования настолько прочныхприжизненных структур, что направляемые ими энергетические потоки могут перебарывать генетически запрограммированные, реализующиеся через инстинкты давления. Кардинальная специфика человеческой биологии заключается в том, что у человека индивид оказывается потенциально сильнее вида. Это настолько радикально противоположно самым глубоким принципам организации живого, что привычное включение человека в число животных, хотя и в качестве исключительно специфического вида, требует специального анализа со стороны своей корректности. Ведь одним из важнейших атрибутов животного является то, что ему генетически задана принципиальная структура жизнепостроения. У человека же этого нет. Впрочем, при всем уважении к терминологии, терминологическая дискуссия здесь едва ли уместна.

Наконец, говоря о конституирующих характеристиках общества, вернемся к тому, с чем мы в предыдущей главе связали начало перехода от предкультуры к культуре – к преобразованию внешней природы, формированию на этой основе своего рода внешнего генетического кода и вовлечению неживой материи в субстрат становящейся социокультурной реальности. Этой теме в литературе по антропосоциогенезу посвящено огромное множество страниц, и нет никакого смысла пересказывать давно ставшие общеизвестными вещи. Относительно этой шестой (по порядку изложения, но не по важности) конституирующей социокультурный мир характеристики я ограничусь несколькими замечаниями.

Первое. Выявленные в последние 35 лет языковые способности высших обезьян ставят под сомнение логическую связь между материально-практической деятельностью и возникновением языка. Конечно, одно дело освоить язык, давно выработанный в ходе предысторической эволюции, да еще и при «учительстве» ведущих ученых мира, а другое – выработать его самостоятельно. И все же чисто логически, видимо, можно допустить формирование языка без материально-практической деятельности. Однако это достаточно абстрІȂȂЂ窇 耀ǿArialᅇƐ઀ȂआȄࠅЃࠇ[1]MS MinchoＭＳ 明朝㔿ƐÌ܂ःȂȅЄ窇 耀ǿCourier New" ࡱᢈ˄Ũꋪ٪竍智ꋮ٪BÂṮ굴X ဃŲҴڥѮ´´膁〲픃쩡[1]㈉冃￿БShalutinShalutin￾[1]藠俹ၨ醫✫�0Ƅ?[1] ¸ÌØäø       ČĘ
Ĵ
ŀ
Ō

Ř
ŤŬŴż[1]ӣ‑[1]Ás‑s‑ 桓污瑵湩 ‑栀污‑栀污‑
潎浲污搮瑯‑ 桓污瑵湩琀‑ 㘶氀‑楍牣獯景⁴潗摲㤠〮@ఀ᧻@뭸砌ǂ@퐀Ⱬ砌ǂ@쐂鋫ǃ Ṯ 굴 ￾[1]픂헍⺜ရ鞓Ⱛ껹0ì
hp|„Œ”
œ¤´

¼
Ê[1]ӣ‑ 灩f Ų X 픃 ໭  

သ[1]Áဌ[1]‑       ̀Āв этот вопрос. Функционально смысл подражания заключается в том, что субстратизированная в одном организме схема действия при ее развертывании может восприниматься, повторяться, а затем субстратизироваться другим организмом. Тем самым схемы, образцы действий, не запечатлеваясь генетически, тем не менее, получают возможность переживать своих авторов. Однако поскольку субстратом, транслирующим поведенческие паттерны, остается живая материя, поэтому все эти процессы остаются в пределах биологического уровня организации сущего.

Как уже упоминалось, высшие животные способны создавать простейшие орудия. Сделанные шимпанзе палочки, губки, гнезда и возможные другие приспособления подобного рода остаются ситуативными и неразрывно связанными с изготовителем, как это должно было быть и в начале антропосоциогенеза. Однако развитие орудийной и иной природопреобразовательной деятельности ведет к тому, что целенаправленно преобразованные элементы внешней природы приобретают надситуативный статус и автономное от некоторого конкретного индивида значение. Целенаправленно преобразованная природа представляет собой, в терминологии Гегеля и Маркса, опредмеченную деятельность. В ней остаются запечатленными те способы деятельности, посредством которых она создавалась. Соответственно, оказывается возможным распредмечивание, прочитывание запечатленных в ней схем действий, в том числе следующими поколениями.

То, что развитие динамических структур приводит к формированию у них устойчивой субстратной основы, является весьма общей тенденцией. Так, по-видимому, возникла сама жизнь[11], так сформировалася нервная система, и т.п. То же происходит и с возникновением опредмечивания. Специфика заключается в том, что в данном случае субстратом становится не живое вещество, а целенаправленно преобразованная неживая природа. Таким образом, появляется нечто радикально новое, происходит выход за пределы биологического уровня организации. Он, еще раз повторю, заключается в том, что носителем поведенческих форм (структур, паттернов) становится не живая, то есть самообновляющаяся в процессе инициативного метаболического взаимодействия со средой, а внешняя неживая природа.Тем самым внутри предкультуры появляются начала культуры, а в рамках предсоциальной общности формируются начала общности социальной.

В связи с развитием системы генетически не запрограммированных форм поведения радикально меняется система отношений и взаимодействий в группе. Возникают отношения и взаимодействия в рамках новых форм поведения и в связи с ними. Природа наделила животных, в особенности ведущих групповой образ жизни, системами коммуникации. Но этими генетически заданными системами, разумеется, не предусмотрены принципиально новые, генетически не запрограммированные, взаимодействия. Следовательно, начинает формироваться новая, надбиологическая система коммуникации – язык, важнейшим отличием которого от т.н. языков животных являются отсутствие генетической заданности знаков и конвенциональный характер связи физического тела знака и его значения. Уже простейшие единицы языка, как и материальные артефакты, стали неизвестными в природе трансляторами коммуникативного опыта.

Прасоциокультурная, а затем становящаяся социокультурная реальность становятся непосредственным, ближайшим окружением индивида. Соответственно, его индивидуальная адаптированность – адаптированность не только к природе, но и во все большей степени – к этому ближайшему окружению. По мере эволюции социокультурного окружения возникает и развивается его противоречие с возможностями животного организма. Это касается и технологической стороны, и системы взаимоотношений, и организации[12]. Появляется отличный от биологического вектор эволюционного давления. В результате его действия начинаются биологические изменения, имеющие социокультурную обусловленность.

Здесь стоит особо подчеркнуть следующее. Вопреки распространенному мнению, те коренные природные изменения, которые послужили толчком к началу антропосоциогенеза, не стали непосредственной причиной биологических изменений наших предков. Они стимулировали становление прасоциокультурной реальности и ее эволюцию в социокультурную. И только эти последние стимулировали биологические изменения наших предков.Поэтому, на мой взгляд, будет правильным сказать, что начало социогенеза предшествует началу антропогенеза.В рамках единого процесса антропосоциогенеза социогенез начинается раньше и стимулирует начало антропогенеза.

 Хотя отдельные социокультурно обусловленные биологические изменения могут быть нейтральны с точки зрения своей биологической значимости, расхождение и конфликт животной и социокультурной детерминации организма индивида со временем становится неизбежен. А поскольку доминирующей становится логика социокультурной адаптации, это означает, что с нашими предками начинают происходить антибиологические изменения. Это означает, что по животным меркам наши предки претерпевали регресс. Гелен, квалифицируя человека как «биологически недостаточное существо», несомненно, прав. Стоит, однако, иметь в виду, что эта биологическая недостаточность есть нечто приобретенное, причем приобретенное в процессе антропосоциогенеза.

После того, как наш предок превратился в ущербное животное, Рубикон был перейден. В качестве животного он стал неконкурентоспособен и оказался обречен нести социокультурный крест. «Человек как зоологический вид не может жить и нормально функционировать, не включаясь в социальный процесс… Биологическая природа человека не может реализоваться без приобретения им социальной сущности»[13].

Познавательные статьи:



Техника прыжка в длину с разбега

Тактические действия в защите

История Олимпийских игр

История развития права интеллектуальной собственности