С.Н. Водянов[25], Кузбасс, 2023 г.

***

Из всего вышесказанного вытекает простой до очевидности вывод: делить любое число на 0 можно, но разделить такое число на 0 не возможно вообще; оно, это число, в итоге окажется неразделенным, рòвно таким же по величине, каким оно было изначально. Но почти то же самое можно сказать и в отношении умножения на ноль. Умножать на ноль можно. Но непосредственно никакое число на ноль умножить не только нельзя, но нельзя даже начать проводить эту операцию без разгадки хитрости самой этой задачи. А когда эта разгадка таки дается в руки, то результат оказывается двойственным: или 0, или эквивалент, число, равное по величине «умножаемому» числу. Да и выражение, напр.,  тем отличается от выражения, напр., , что несмотря на свою видимую простоту, является прежде всего трёхсложной оперативной формулой, включающей в себя не только математические действия, но и логические.

Непонимание всего вышеизложенного привело официальную математику в итоге к бюрократическитупорылому запрещению деления на ноль в области постоянных величин вместо хотя бы интуитивного указания на то очевиднейшее обстоятельство, что деление на ноль имеет нулевой результат: делимое (сокращаемое) число оказывается в итоге не разделенным (не сокращённым) точно также, как при делении (сокращении) этого числа на единицу. Но бюрократ чувствует, что тут он носом утыкается в действительное противоречие, с которым он в силу присущего ему профессионального кретинизма не знает, что делать, бессилен перед ним, а потому стремится всеми фибрами своей души, когда оно во весь рост встаёт перед ним, замаскировать,спрятать его, откреститься от него. Для бюрократа важно запретить то, что он не понимает, а не делать попытки разобраться в вопросе. Он понимает только язык инструкций, протоколов. А когда же бюрократ попадает в тупик перед необходимостью таки в вопросе разбираться, то он делает это в соответствии со своей природой и по пути наименьшего сопротивления. А из этого образа действия, как мы видели выше, вытекают наихудшие из противоречий, нелепые, недействительные противоречия сумасбродной головы бюрократа, призрачные химерические чудовища, которые он, в конце концов, вынужденпризнать «значимыми» в силу своего собственного «научного авторитета» или «научного авторитета» себе подобного, себе равного или более высокого по рангу, того «академика», который «высочайше» октроирует обществу свои умопомрачительные перлы и требует безропотного признания этого сумасбродства. Результаты же теоретического сумасбродства бюрократа «от науки» в силу необходимой связи теории и практики, мышления и практического действия должны по необходимости иметь и имеют следствия аналогичного свойства в практической жизни общества, ответственность за которые в современном обществе обычно ложится на плечи рабочего класса. Не удивительно, поэтому, царящее в рабочем классе оправданное практикой интуитивное недоверие, доходящее до степени презрения, к этим «академикам».

Таким образом, разгадка запрещения деления на ноль, т.е. вопрос кто и почему делить на ноль запретил, состоит в следующем: запретил деление на ноль чиновник, бюрократ от науки, и сделал он это потому, что боялся противоречия, обладал вчера и обладает сегодняметафизическим рассудком.

[1] Если в школьной практике преподавания деление на ноль запрещено, а при программировании деление на ноль фиксируется как ошибка, то таки в академических кругах, в этой «небесной сфере», «деление на нуль не определено». (Виноградов И.М. «Математическая энциклопедия», т. 3, статья «нуль», 1977 г.)

Какая пропасть между тем, что деление на ноль запрещено, и тем, что «деление на нуль не определено»! Но последнее – ни дать ни взять, это – самое что ни на есть настоящее правовое уложение математического «Кодекса», решение по которому может принимать только «Верховный Математический Суд»! Но читателя-рабочего если и должно это беспокоить, то так, как это вообще беспокоило стремящегося к истине духа Коперника и Галилея: бесконтрольный бюрократ, он, когда не у власти, смешон, но когда у власти страшен. А когда бюрократа прижимают «к ногтю» и ставят под контроль коллективной силы самоорганизовавшихся масс рабочих, он становится перевоспитанным и незаменимым орудием для определённых целей. Главное, чтобы он не вырвался на этот раз вновь из под этого контроля под предлогом «ну, позвольте покомандовать профессионалам, мы же честные, добросовестные, знаем и защищаем интересы рабочего класса!». Всякий профессионал, когда становится бесконтрольным со стороны рабочего, он умеет обмануть рабочего представлением собственных интересов, как «общественных».

[2]Виноградов И.М. «Математическая энциклопедия», т. 3, статья «нуль», 1977 г.

[3] Напр., также «когда спорят два юриста, мнения всегда три. Третье – у судьи».

[4] https://www.youtube.com/v/_Z81yh5gV6A

[5] Виноградов И.М. «Математическая энциклопедия», т. 3, статья «Нуль», 1977 г.

[6] Хотя, если нельзя, но очень хочется, то, как будет показано во второй части этой работы, можно. Однако, во-первых, это не влияет на дальнейший ход изложения, а, во-вторых, на окончательный вердикт это влияет только как дополнительное доказательство его верности.

[7] Так уже самая простая форма движения, перемещение пространственных тел, содержит в себе противоречие, состоящее в том, что тело в одно и то же время находится в данном месте и находится не в нем, а в другом. А постановка этого противоречия и одновременное разрешение этого противоречия и есть именно перемещение. В противном случае перемещение как перемещение остаётся неуловимым. Ведь если мы скажем, напр., что перемещение состоит в том, что в один момент времени оно находится в данном месте, а в следующий момент времени – в другом месте, то таким образом мы выразим лишь результаты перемещения тела, но не само перемещение. Не поможет делу и то определение перемещение, согласно которому оно есть изменение местоположения тела с течением времени. В этом случае также перемещение остается не понятым в соответствии со своей природой, как противоречия. Ведь сказать, что перемещение есть изменение – это всё равно, что сказать, что Луна есть Луна. Это – тавтология, т.е. повторение в предикате того, что сказано в объекте. А всякая тавтология, как видно в злоключении с Луной, пуста и бессмысленна. Самое большее на что она претендует, только на фиксацию того положения, что Луна мыслится неизменной. Однако на Луне, как известно, таки проходят лунные процессы, лунные изменения. Она изменяется. В частности, изменяется эллипс вращения Луны вокруг Земли, Земли, которая находится в одном из изменяющих своё местоположение фокусов этого изменяющегося эллипса в силу того, что система Луна – Земля абсолютно остывает, а, следовательно, расстояние между Луной и Землёй абсолютно сокращается, а потому Луна для обитателей Земли есть даже не просто спутник Земли, а такой спутник, который представляет собой смертельную угрозу всему живому на Земле.

[8] После разгрома гегелевской философской системы «… из всей прежней философии самостоятельное значение сохраняет лишь наука о мышлении и его законах — формальная логика и диалектика, все же остальное входит в положительные науки о природе и истории» (Ф. Энгельс, «Анти-Дюринг», Введение, I. Общие замечания). «Вместо того чтобы превозносить одну из них до небес за счет другой, лучше стараться применять каждую на своем месте, а этого можно добиться лишь в том случае, если иметь в виду их связь между собой, их взаимное дополнение друг другом». (Ф. Энгельс, «Диалектика природы» [о классификации суждений])

[9] Следует отметить, что таким же свойством обладают и отношения тригонометрических функций sin x и cos x: https://youtu.be/lZs2I4r8Its . Однако, при решении этой задачи использование тригонометрических функций как вспомогательных средств не обязательно. А потому является совершенно случайным средством. Задача эта решается также и чисто планиметрически: https://drive.google.com/file/d/1Ziw_Ze8M1pI6g2DwpDFdyJKy-onUaWs1/view?usp=sharing . Если бы тригонометрия не была бы изобретена в том виде, в каком она сейчас существует, то по большому счёту никто бы не проиграл от этого и не выиграл. Тригонометрия, она, в своём современном виде в противоположность математике движения, дифференциальному и интегральному исчислениям, не составляет научного открытия. Вот именно она-то в той форме, в какой она нам досталась от Эйлера, и есть подлинное изобретение изощрённого в мошенничестве ума.

[10] Полярная противоположность, такая форма действительного противоречия, впервые в человеческой истории была открыта в форме магнитной полярности в незапамятные времена.

[11] Следовательно, после этого всякие Виноградовы теперь не в праве заявлять, что «деление на нуль не определено». Хотя, если бы эти Виноградовы придерживались действительности, отбросили бы всякую философскую выдумку, противоречащую фактам, взятым в их собственной связи, и взялись бы исследовать действительность так, как она даётся всякому, то они бы, находясь на полном обеспечении у советского пролетариата посредством его государства, сберегли массу времени и сил, потраченных в совершенно ложных направлениях исследования.

[12] На самом деле в природе, человеческой истории и человеческом мышлении постоянство лишь относительно и временно, но изменение, в частности, человеческое мышление, и его законы, когда они надлежащим образом поняты, абсолютны и вечны. Это – вывод всего нашего естествознания по состоянию на текущий момент, а, в особенности, с середины XIX-го века, с того момента, когда Майером, Джоулем и Кольдингом независимо друг от друга был открыт, а Майером был доведен до того уровня, на котором он находится по состоянию на сегодняшний день, до всеобщего уровня, закон неуничтожимости движения в форме закона превращения движения. Ф. Энгельсом этот закон был изложен в следующей формулировке: ««любая форма движения (будь то - простое механическое движение, теплота или свет, электричество или магнетизм и пр. вплоть до человеческого мышления – С.В.) способна и вынуждена при определенных для каждого случая условиях в эквивалентных отношениях превращаться, прямо или косвенно, в любую другую форму движения». Этот закон, «он есть абсолютный закон природы» (Ф. Энгельс, «Диалектика природы» [о классификации суждений]).

Сегодня знание этого закона позволяет направлять наше исследование в тех случаях, когда какая-нибудь форма движения исчезает как будто в никуда или возникает, как будто бы из ниоткуда. В таких случаях понимание указанного закона принуждает естествоиспытателей видеть в этих случаях не "руку творца", а существование какой-то формы движения, которая еще неизвестна человечеству. Более детальное исследование данных явлений неизбежно приводит к открытию новых форм движения, которые человечество поставит себе на службу. Есть, правда, одно но. Этот закон не преподается ни в школах, ни в университетах, и подменён старой, декартовской формой этого закона в форме «закона сохранения энергии», с одной стороны, а, с другой, затемнён ублюдочной «теорией относительности» Эйнштейна.

Следует для полноты картины здесь напомнить также и о периодическом законе химических элементов, который официально преподается ныне в извращенном виде (https://ok.ru/video/1681635152225). Но в своем чистом виде он дан самим Дмитрием Ивановичем Менделеевым. Закон неуничтожимости движения в форме закона превращения форм движения друг в друга в эквивалентных отношениях и периодический закон химических элементов необходимо связаны между собой. Последний закон касается материи вообще, а первый - движения вообще. Необходимая связь между указанными выше законами покоится на той связи между материей и движением, которая выражается простым положением: движение есть способ существования материи, и этот способ состоит в том, что материя, неоднородная по своей природе, находится в постоянном изменении, в вечном процессе возникновения и исчезновения, в процессе, где поступательное развитие, подчиненное своим внутренним законам, в конечном случае таки прокладывает себе путь от низшего к высшему в форме внешней необходимости в среде бесконечного сплетения случайностей, через эту среду и на почве нее.

Но одно дело просто признавать такое понимание и спокойно оставаться в рамках своих представлений о том, что есть и как оно существует, а другое дело - не только признавать такое понимание, но и применять его в каждой области исследования и, вообще, в практике.

[13] Разумеется, что число m здесь мыслится натуральным.

[14] а затем биться друг с другом «не жалея живота своего»  в вопросе о том, какое из них «правильнее» до тех пор, пока бы, наконец, не пришли к так называемому «общечеловеческому соглашению» посредством итога консилиума трех-пяти так называемых «заслуженных авторитетов».

[15] Здесь, между прочим, как раз подтверждается тот ходящий по умам «слух», что Лейбницем дифференциальное исчисление не изобретено, а открыто.

[16] «Утешение, за которое крепко держатся некоторые рационализирующие математики, что якобы количественно dy и dx в действительности являются лишь бесконечно малыми, лишь близко к , есть химера ...». К. Маркс, «Математические рукописи», изд. «Наука», 1968 г. (тираж 8600 экз.) стр. 33.

[17] Такое явление мы встречаем повсеместно и во все времена опираемся на него в нашей повседневной жизни: это – и след от шариковой ручки на листе бумаги, и след от мокрого башмака на сухом асфальте, и огненный след от тлеющей в своём конце палки, которую вращаешь в темноте, сидя у костра, и т.д., и т.п.

[18] Леона́рд Э́йлер (нем. Leonhard Euler; 15 апреля 1707, Базель, Швейцария — 7 (18) сентября 1783, Санкт-Петербург, Российская империя) — швейцарский, прусский и российский математик и механик.

[19] «§83. … Поелику дробь 1/∞ показывает частное, происходящее от деления 1 на ∞, и мы знаем также, что когда делимое 1 на частное число 1/∞ или 0, как прежде мы видели, разделится, то выйдет делитель ∞, и из сего получаем мы новое понятие о бесконечности, а именно, что оная происходит от разделения 1 на 0; чего ради по справедливости сказать можно, что 1, разделенная на 0, означает бесконечно великое число, или ∞...» («Оснований алгебры Леонарда Эйлера части первой первыя три отделения, переведенныя с французского языка на Российской, со многими присовокуплениями, Василием Висковатовым, Академии Наук Экстраординарным Академиком», 1812 г., стр. 51)

[20] Если единицу попытаться делить на невычисляемую конечную разность (1 – 1), то при первом же акте деления остаток от деления окажется в точности равен делимой единице. А это и означает, что исходная, делимая единица в итоге оказывается не разделённой. Следовательно, итогом деления единицы на ноль оказывает не число «бесконечно великое», а ровно 1, не меньше и не больше. Поэтому равенство «(1/(1-1)) =  1 + 1 + 1 + 1 + 1 + и т.д. без границ», этот чистой воды «философский камень», есть продукт эйлеровского мифотворчества. Количество единиц в этом ряде соответствует количеству бесплодных попыток разделить единицу на невычисляемую конечную разность (1 – 1). А общая сумма этих попыток равна сумме напрасно потраченного времени на эту бесплодную затею. И это – проверяемо.

[21] «Летом 1754 года Ломоносов прочитал во второй части первого тома лейпцигского критического журнала по естествознанию и медицине за 1752 год резкий отзыв о его диссертациях, опубликованных в первом томе "Новых комментариев" Петербургской Академии наук. Безымянный рецензент в особенности нападал на "Рассуждение о причине теплоты и холода". После этого отрицательные рецензии появились в "Медицинской Библиотеке Р. А. Фогеля" (1752) и в "Гамбургском магазине" (1753), в которых Ломоносов вновь подвергся нападкам за свою кинетическую теорию тепла. Наконец, в ноябре 1754 года в "Гамбургских штатских и ученых ведомостях, называемых Беспристрастный Гамбургский корреспондент" он прочитал отчет об успешной защите Иоганном Христофом Арнольдом 12 октября 1754 года в Эрлангенском университете диссертации на тему "О невозможности объяснить теплоту посредством коловратного движения частей тела вокруг их оси".

Ломоносов был ошеломлен. … все четыре зарубежных отзыва били в одну точку - в его кинетическую теорию, оригинальность и убедительность которой была в свое время засвидетельствована Эйлером. В-третьих, "Рассуждение о причине теплоты и холода" однажды уже было подвергнуто сомнению в России, в 1747 году, когда Шумахеру показалось, что и это "Рассуждение" и несколько других диссертаций Ломоносова не стоит печатать в первом томе "Новых комментариев" Петербургской Академии (благодаря чему, как мы помним, Эйлер и получил возможность дать высокую оценку ломоносовским работам). Все было предельно ясно: критика исходит от людей с ограниченным физическим мышлением …. Но случайно ли то, что объектом критики стали как раз те самые диссертации, которые Шумахер не хотел помещать в первом томе "Новых комментариев"? Ведь именно те самые диссертации были в свое время поданы Ломоносовым на апробацию для получения профессорского звания... Итак, критика ничего общего с наукой не имела ни по мотивам, ни по существу. …

22 августа 1754 года он выступил в Академическом собрании. Доложив коллегам о рецензии в лейпцигском журнале, Ломоносов зачитал написанное им "Рассуждение об обязанностях журналистов при изложении ими сочинений, предназначенное для поддержания свободы философии", Академическое собрание одобрило "Рассуждение" и рекомендовало его к печати.

Затем, 28 ноября, уже познакомившись с другими нападками в немецкой прессе, Ломоносов пишет письмо Эйлеру, … который высоко оценил оригинальность и глубину физических идей, высказанных в ломоносовских диссертациях» и который должнен был «знать истинную цену той "критике"».

«Эйлер откликнулся через месяц»: "Бесстыдное поведение большинства немецких газетных писак - дело всем настолько известное, что меня больше совершенно не удивляет, когда приходится встречаться с издевательским продергиванием ими самых блестящих произведений. Эти люди полагают, что подобным способом они приобретают особо громкое имя, втирают очки невеждам, будто им знакомы даже ничтожнейшие материи и что им принадлежит право являться судьями важнейших исследований, которые они обычно рассматривают как мелочи. Наша здешняя Академия это уже в достаточной мере испытала, ибо почти все, появляющееся в наших Мемуарах, наглым образом осмеивается, при этом обычно особо выделяется профессор Кестнер в Лейпциге, который пользуется большим влиянием не только в лейпцигских, но и в геттингенских и гамбургских научных журналах... Мой совет всегда был - относиться к этой злобе с презрением, ибо подобным людям, пишущим исподтишка, ничто не может доставить большего удовольствия, чем сознание, что их непристойности ранят и вызывают раздражение (Хм. будто бы об этом шла речь!)".

Однако, Эйлер так публично нигде и не выступил в защиту научной добросовестности Ломоносова. Ведь жалкая писулька-письмо, писалась им не для публикации и в расчёте на то, что она при жизни Эйлера не будет опубликована, и которую он отправил одновременно с письмом Ломоносову «Г. Ф. Миллеру, в котором, изложив свое отношение к немецким журналистам, говорит о том, – только – что неплохо было бы организовать поддержку Ломоносова и (будто бы он имел намерение выступить в защиту Ломоносова за границей! Кто бы понадеялся на это, был бы жестоко разочарован!) в самом Петербурге» (а сам лично в этом деле оказался трусом!), эта писулька не была опубликована, когда в ее опубликовании нуждался Ломоносов! (см. ниже)

Ломоносов же томился с декабря 1754 по май 1755 года в ожидании поддержки Эйлера. Эта поддержка ему нужна была как воздух: «Кестнер и Арнольд дискредитировали диссертации, за которые Ломоносов получил профессорское звание. Пока ломоносовские зоилы не получили достойной публичной отповеди, научная репутация самого Ломоносова в Академии оказывалась под сомнением». Следовательно, становились по вопрос все его надежды и планы!

Тогда Ломоносов, расценивая публичное молчание Эйлера недостойным научной добросовестности и смелости, сам решает защитить свою научную добросовестность и «…передает письмо Эйлера личному секретарю И. И. Шувалова барону Теодору-Генриху Чуди (1720-1769), основателю петербургского журнала "Le CamИlИon Litteraire" для публикации в одном из ближайших номеров. 18 мая 1755 года письмо Эйлера в переводе на французский язык увидело свет в двадцатом номере "Литературного хамелеона"».

Этим поступком Эйлер был перепуган до такой степени, что оказался вынужденным трусливо, унизительно оправдываться перед Миллером и, заочно, перед Кеснером, этим клеветником на Ломоносова, следующим образом: "... мне очень больно, - говорит он - что г. Ломоносов напечатал мое письмо в Хамелеоне, ибо хотя всем известно, что г. Кестнер большой охотник до насмешек и надеется возвысить свои маленькие заслуги, унижая других, однако ж я вовсе не желаю из-за этого с ним ссориться; если бы Хамелеон только опустил имя Кестнера и поставил проф..., то для Ломоносова было бы все равно (да? «На карте» стояла репутация добросовестного учёного, а вместе с тем и научное будущее самого Ломоносова!), а – главное! - меня бы это избавило от неприятности (!). Вперед, когда мне случится писать к таким – каким таким? Смелым, честным, порядочным, добросовестным? – людям, буду осторожнее и отложу в сторону всякую откровенность". (Лебедев В. «Ломоносов», ч. III, «Единодушный легион доводов».).

Надо заметить, что сам этот Лебедев В. в упомянутой книге всячески пытается оправдать Эйлера, а тем самым доказывает, что сам является по своим душевным свойствам по большей части «одного поля с ним ягодой».

[22] а бюрократ (чиновник, управленец), в особенности российский бюрократ – а Эйлер был также и российским чиновником «от науки», – он не мелочится, не «тырит мелочь по карманам», он по своей природемошенник, так сказать, промышленного масштаба!