От ярости в крови сердца у нас стучат. . . »

↑

▷ Содержание

⇐ ПредыдущаяСтр 2 из 3Следующая ⇒

Сын, дитя отца, с возрастом, говорят, его самый первый товарищ, надежда и продолжение.

Иван Андреевич никогда не заискивал перед Сашей или Сережей, не искал легкого авторитета. Был по-отцовски требователен, строг и справедлив. Он не навязывал детям мысль о неустанной — изо дня в день — работе, то есть того, с чем сросся сам, прейдя неимоверно трудное детство и юность, и без чего просто не представлял себе человеческой жизни. Однако пример был всегда налицо. Отец будто забывал, что такое усталость: лекции в училище, работа по хозяйству — с мастерком, молотком, красками, вечерние и ночные часы над конспектами...

Дети с нетерпением ждали, когда у отца выкроится свободная минута для них. Они ценили, присматриваясь и увлекаясь, и его простой труд, и те часы, которые он проводил с ними. Глубокая внутренняя порядочность во всем — это у сыновей в первую очередь от отца. Матери достаточно было только обронить: «Ребятки, ну мы с вами натворили!.. Что теперь скажет папа?!» И дети тотчас понимали, что взялись не за то дело.

Взаимное уважение матери и отца, тот живительный микроклимат семьи, который они создали и благодаря которому поощрялись и развивались увлечения и интересы каждого,— все это в конечном итоге не могло не принести свои добрые плоды.

Исповедуя порядочность и честность, дети пошли по стопам родителей. Их сердечная доброжелательность, пытливость ума притягивали к себе, импонировали всем. А работоспособность восхищала. Право же, тернистый путь отца от кочегара на паровозе до мастера, начальника депо и преподавателя техникума промышленного транспорта был поучителен для ребят. Они поняли, как трудно совмещать работу с заочной учебой в институте, поэтому школьнику также необходимо отдавать все свои силы для приобретения знаний.

Все кажется просто: текут две человеческие жизни, будто две речушки в своих руслах и берегах по родной земле, покуда судьбе не станет угодно соединить их в одном бурлящем, жаждущем жизни потоке.

И пошли по земле дети — в чем-то похожие на отца, чем-то напоминающие мать...

Сам по себе факт, что ты явился в этот мир,— удивителен. Ты родился из любви самых дорогих и близких тебе людей; осознание этого постоянно питало поэзию Александра Стовбы. Ты зеленое деревце, в котором переплелись корни-руки двум жизнестойких родов — отца и матери. Эти корни твои — в кировоградском селе Алексеево-Лутковка и в рабочем городке Каменском, на месте которого вырос промышленный Днепродзержинск. Они дали жизнь твоим родителям, а, следовательно, и тебе, и твоему брату. Развивая свои молодые ветви, человек должен хорошо помнить, как мужало на ветрах крутого, неумолимого времени зеленое дерево, по стволу которого текла жизнестойкость предков. Саша прекрасно сказал об этом:

От боли и любви,

от счастья и утрат,

от ярости в крови

сердца у нас стучат.

Но больше оттого,

что все-таки у нас

есть что-то от отцов,

от их разреза глаз,

от их надежных рук,

от крутизны бровей,

от мужества разлук

и от кипучих дней...

Если от матери сыновьям передались романтичность, возвышенность души, взрывная эмоциональность, решительность, порыв, то от отца в них прежде всего — основательность характера, самоуглубленность, любовь к точности, к технике и, самое главное,— ясное понимание предназначения мужчины на земле, на которой ты обязан беречь сокровенное, быть гражданином и воином, сильным, непоколебимым во всем.

Из письма первокурсника Александра Стовбы:

«Этот выезд в лагерь был не похож на другие уже тем, что нас обкатывали танками на психологическую устойчивость. Шесть дней лагеря — шесть дней не настоящей, но все-таки войны.

Мы и из пулеметов стреляли, и с бронетранспортера, вели наступление с ходу на «Прохоровку» (поселок городского типа, построенный на тактическом поле для ведения уличного боя; создан по проекту старшего преподавателя инженерной подготовки Е. Л. Прохорова), взаимодействуя с танками и боевыми машинами пехоты, пропускали через себя танки, боролись с ними в ближнем бою противотанковыми гранатами. «Малая война» стоила нам большого пота.

Меня и двоих ребят из нашего взвода обкатывали больше других в три-четыре раза. Дело в том, что мы были как бы зачинщиками. На нас, собственно, и показывали, что не так страшен черт, как его малюют. На нас иллюстрировали показательные занятия для всей роты. Было много дыма, взрывов, мы стреляли, танки стреляли, рвались ширасы — имитационные заряды взрывчатого вещества, казалось, горело все.

Обкатка была по этапам:

встречаем танк в окопе, бросаем гранату, пропускаем над собой, опять бросаем гранату;

ложимся прямо под гусеницу танка, в пяти-семи метрах от нее откатываемся в кювет, пропускаем танк, бросаем гранату;

ложимся поперек дороги, танк идет на нас, за десять метров перемещаемся так, чтобы танк прошел над нами, пропускаем его, и бросок гранаты вдогонку;

танк идет мимо двухэтажного здания, прыгаем сверху, имитируем разбивание приборов наблюдения и прыгаем с него на ходу.

...Послал в редакцию письмо «для контакта». Пока ответа нет. Если не будет, то бог с ним, буду совершенствоваться сам в себе и дальше, главное то, что я узнал: во мне что-то есть, и этого вполне достаточно. Тем более, что Вы, «тетя Лида», послали, на мой взгляд, одно из третьесортных стихотворений — «О женщины! За вас...»

Теперь, когда подвиг лейтенанта показал его мужество и несгибаемость, небезынтересны для нас истоки: кто же были они, предки, явившие нам через годы и годы такого замечательного парня?

По отцу и по матери были они потомственными сеятелями, бережно ценили труд и вспаханное поле, дарящее спелый колос. Соленый пот и честную неутомимость рук, добывающих хлеб, передавали из поколения в поколение и деды Стовбы, и деды Бурханы да Мельники (предки Саши по матери). Однако не слепо и безропотно гнули они спины к земле, а умели, когда надо было, постоять за себя.

Саша тонко подметил «ярость в крови» своих предков. По семейному преданию, за непокорность пан велел привязать крепостного крестьянина к столбу и до крови высечь батогами отсюда и появилось прозвище Стовба, от украинского «стовп».

А еще объясняли происхождение фамилии от прочной дощечки в плуге, называемой просто: стовба. Без нее, говорили, нее вспашешь землю. Но, пожалуй, настоящая истина открылась Саше в словах деда Прокопа: «Мы, Стовбы, от предков непоколебимы и мощны, как главный корень в дереве. «Стовба» — так назвал народ самый сильный корень, который вертикально идет в глубины родной отцовской земли».

Саша был живым олицетворением предков, рослый, красиво сложен, тонок в талии, он поначалу в училище не мог подобрать сапог. Три дня ходил в кедах. Нога — сорок первый размер, а курсантская обувь никак не подходит, узкая в голенищах. Пришлось все четыре года таскать сапоги сорок пятого размера... Походка спокойная, движения легки и плавны — уроки ритмики, которые он получил в детстве, не прошли даром: при разговоре не размахивал руками, был сдержан и мягок.

Друзья по школе и по военному училищу свидетельствуют, что Стовба обладал удивительным талантом человечности, какой-то глубокой обаятельной силой притягивал к себе.

И в этом тоже корень рода Стовбы.

В одном из писем Саша, истосковавшийся по родному, «прокопченному, как селедка, воздуху Днепродзержинска», по-мальчишески сознается, что ему «снятся расцветка обоев в комнате и диван», и сообщает, что в июне-июле «умрет, но дома будет», а для этого непременно отправится в дорогу «по маршруту Киев — Фастов — Днепродзержинск скорым поездом № 79». Причем его «казацкая, с далекой (отшумевших южных степей...) примесью кровь» жаждала богатого выкупа за долгое молчание матери и отца: «Во, я какой Сашка — мужичок, сын Иванов, по деревообразной фамилии Стовба!» И дальше автор письма задорно клонит шутку к тому, что он уже «теперича не дерево, носящее на себе черты дикой природы, неподвластной человеческому уму», а «дерево с незаконченным высшим образованием», а значит, «столб» цивилизованный и глазу человеческому приятный... Овод меня не берет, слепень десятой дорогой обходит... Я вошел в полосу зачетов и экзаменов, чувствую жестокую килевую качку. Но я верю в свою звезду на юге, в шестистах километрах отсюда. Она не подведет — там всегда найдется тихая бухта, глоток пресной воды и скромный бифштекс...»

В гражданскую войну Андрей Иванович Стовба, дед Саши, воевал с басмачами на Туркестанском фронте, а затем с бандами на Украине. Стовбы любили называть сыновей Иванами да Андреями. И получалось так, что добрая птица аист, которая, по народному поверью, приносит в человеческий дом младенца, через поколение непременно дарила АИСТа, «АИСТом» — от сокращения: Андрей Иванович Стовба — друзья называли деда Андрея. Басмаческая пуля, что в гражданскую не раз целилась в его горячее сердце, через войну и через поколение на афганской земле остановила сердце внука. Тоже АИСТа, но уже Александра...

Боевой пулеметчик Андрей Иванович Стовба после гражданской войны стал конюхом, а затем председателем колхоза, председателем и секретарем сельсовета. И снова — отважным пулеметчиком, который сложил голову на огненной Курской дуге.

Отец Саши не принес фронтовых наград.

В сорок первом он хотел поступить в артиллерийское училище. Но война перечеркнула все планы.

Совсем мальчишкой фашисты пытались угнать его в Германию.

Иван Андреевич помнит все, как будто это произошло сейчас,

На станцию Капустине, где был сборный пункт, его сопровождал дед Иван. На прощание, вытерев рукавом слезу, сказал: «Ты, Ванька, хорошо запомни одно — изуверам здесь долго не быть. С весной возвратятся наши, скрутят шею врагу, А пока что зубы сожми. Тебе мой совет: ехать, Ваня, надо... но по дороге тикай...»

И внук устроил побег двадцати парням и девчатам.

Ночной промозглый осенний дождь. В вагоне были открыты узенькие люки, но все же — человеку пролезть. Под утро у Белой Церкви, когда уснули опьяневшие гитлеровские конвоиры, Ваня Стовба помог по одному спуститься через отверстие всем, кто был в вагоне. Он с трудом протиснулся через люк последним и спрыгнул.

В том сорок первом было ему шестнадцать лет...

Долго скрывался по лесам и оврагам, покуда опять не попал в руки фашистов. Но это произошло за несколько недель до освобождения. В холода этапом погнали через Буг. Снова бежал.

После Ясско-Кишиневской операции пробрался к нашим, попал в пехотный полк, по раскисшим дорогам тащил «сорокапятку», вплавь переправлялся через Днестр и Збруч. В Ужгороде смышленого паренька направили в школу младших командиров.

Пять лет служил в армии. Был старшиной. А после демобилизации работал кочегаром...

Примечательна память и материнского рода.

Сегодня трудно сказать, когда поселились Бурханы и Мельники в Каменском. Пришли они с Запорожской Сечи. И сейчас в Днепродзержинске Лидия Петровна насчитывает более четырехсот родичей, берущих родословную от запорожских казаков.

Там, где врастала в землю покрытая соломой мазанка прадеда и деда, теперь подпирает небо высокая труба цементного завода, а где раньше были луга и плавни — красуются современные кварталы.

Неукротимым характером отличался в роду Федор Бурхан. На стыке эпох, когда жизнь всех Бурханов накрепко связалась с заводом и железной дорогой, Федор закончил три класса церковноприходской школы и слыл в поселке грамотеем. В первую империалистическую его призвали в армию. В одном из боев пуля навылет, ниже сердца прошла. Но воскрес, живучий. Позже не раз он пересыпал свои рассказы веселой шуткой, как злой царь хотел откупиться от него, закрыв георгиевским крестом кровоточащую рану солдата.

Понюхал Бурхан вдоволь пороха. Пропадал в госпиталях, изрешеченный пулями, отравленный газами. Но каждый раз воскресал, живучий. Революцию встретил в Федосеевских казармах Екатеринослава.

Каменские детишки любили деда, рассказывали о нем чуть ли не легенды. Бурхан был среди тех, кто срывал с себя царские регалии, топтал их и, обнимаясь с солдатами, братаясь с рабочими, кричал, не скрывая радости: «Царя скинули! Да здравствует революция и свобода!» Вера в справедливость большевистского дела привела его в Красную Армию. И затем, возвратившись домой, он еще долго не снимал военную форму. С замиранием сердца дети слушали прадеда, когда тот, уже глубокий старик, темпераментно размахивая руками, сверкая чуть раскосыми глазами, рассказывал о великом времени и прекрасных людях, которые, не щадя жизней, отвоевывали свободу, проходили сквозь невероятные лишения, кровь, голод, разруху и смерть.

Сохранился документ нагрудного значка за № 11324 — «Отличник социалистического соревнования черной металлургии». Старенький, лобастый, с густыми усами, Федор Спиридонович Бурхан открыто смотрит с фотографии на документе. Весомость слов, напечатанных в положении о награде, не вызывает сомнений: «Награжденные значком «Отличник социалистического соревнования черной металлургии» берутся на персональный учет в Наркомате черной металлургии. Перемещение награжденных по работе производится только с согласия народного комиссара...»

В сорок четвертом году инвалид второй группы, бывший георгиевский кавалер, Федор Спиридонович Бурхан по двенадцать-пятнадцать часов кряду во имя победы трудился на металлургическом заводе. Сын деда Бурхана Николай на войне был танкистом, погиб под Каменец-Подольском. Это были надежные, с чистой душой и незапятнанной совестью люди. И целиком правомерна убежденность Саши:

«Не сомневайтесь в своем сыне; во мне так много от вас самих, что в девяноста случаях из ста вы можете предугадать любой мой поступок».

Смотреть, не боясь, прямо правде в глаза, мыслить самостоятельно, отвечать за свои поступки и действия...— черты, вынесенные еще с детства. Мир был неповторим и прекрасен. И он же постоянно подвергался тревоге. И дома, в Днепродзержинске, и в селе на Кировоградщине, куда каждое лето к родственникам отца ехала вся семья, Саша часто видел щемящие слезы на глазах поседевших вдов, он застал кровавые следы на истоптанной сапогом захватчика, изрытой снарядами земле, которая познала сполна, что такое гитлеровская оккупация. Память терзала, не давала покоя каждому. Казалось, идет внешне спокойный, даже улыбчивый человек, а загляни в него, когда он на минуту останется со своими мыслями, и поймешь, прочувствуешь, какой бурелом истоптал душу, погрузил в прошлое человека, как много горя обрушила на него война, и какие силы необходимо теперь искать в себе, в близких людях, чтобы не согнуться от щемящей памяти: каждый шестой человек на днепровской, родной Саше, земле не пришел с войны. И мальчишка рано осознал, что неповторимому чуду Вселенной — Земле, где зародилась человеческая жизнь, необходимы сердечность матери и мужество мужчины.

Многое о жизни узнал Саша и от своего деда Петра Мельника. Искренний хлебосол, Мельник любил, когда в доме было полно людей. В начале войны, когда гитлеровцы рвались к Днепру, Петро Мельник рыл противотанковые окопы, помогал эвакуировать заводские ценности. Взрывная волна от фашистской авиабомбы контузила Мельника, он стал плохо видеть и слышать. Гитлеровский концлагерь, страдания, голод, болезни...

Но никогда не хныкал дед Саши, а стоически переносил все боли и неурядицы. Когда к нему приходили внуки, откладывал в сторону грелку или лекарство, садился под горячей печкой грубой и дарил сказку, которую начинал всегда так: «Як пишов я на базар, купыв соби качэчку...» Знал он множество неповторимых сказок, народных шуток, прибауток, зачастую, видимо и сам выдумывал их. Очень стесняясь своей глухоты, Мельник научился улавливать смысл сказанного по движению губ, по выражению глаз. Нервничал, когда не мог правильно кого-то понять, иногда был вспыльчив.

Пример деда, не растерявшего своих добрых человеческих качеств и в трудную минуту, был для Саши поучителен. Чтобы в какой-то мере отвлечься от страданий, дед Петро вставал с утренней зорькой, что-то мастерил. Часто к нему присоединялся зять, и тогда в мастерской лихо пел фуганок и стучал мо лоток.

После гибели своего отца Иван Андреевич тоже замкнулся в себе, и молчаливая работа рядом с оглохшим тестем немного утешала его в горе. Он все еще не хотел верить похоронке: она казалась ему ошибкой, нелепостью.

Щедрыми на выдумку росли самые молодые в роду Стовб - внуки Саша и Сережа. Они рано поняли: чтобы научиться изобретать, нужны глубокие знания и упорный труд. Они видели, как страстно любил железнодорожное дело отец. Тяга к технике у Ивана Андреевича была невероятная; шутил, мол, железо рад бы подложить себе под голову вместо подушки. Но времени для сна никогда не хватало. До поздней ночи не смыкал глаз — на столе лежали раскрытые книги студента-заочника. Целеустремленность чувствовалась в любом деле, за которое брался отец. Лидия Петровна во всем старалась быть похожей на мужа и детей учила этому.

Саша не раз слышал, с каким большим уважением говорила мать о работе Ивана Андреевича: «Это папино дело, сынок» И малыш всегда с волнением брал в руки какой-нибудь инструмент отца или исписанную бумажку. «Это все папино, ты должен относиться к нему бережно...»

Однажды Лидия Петровна включила утюг, а из него вдруг полилась музыка, затем послышался голос диктора: «Внимание передаем последние известия...» Открыла дверь в детскую — у окна стоит Саша и улыбается, в глазах гордые огоньки: «Не сердись, мама, Я же — как папа, пойми...»

Поможешь подмести на кухне, помыть посуду — выкроится время у матери для сказки, для веселой забавы, игры. Помощь — это всегда здорово; общие усилия в любом деле — еще один шаг к дружбе, к хорошему настроению всех. Награда — тихая улыбка отца, похвала матери, высказанная сдержанно, невзначай: «Ну, Ваня, мы, кажется, славно потрудились. Надо и меру знать. Так возле нас ребенок и с ног свалится. Ты только посмотри, как он старается, молодчина!»

Саша-школьник будет быстро чистить в поле початки кукурузы, не обращая внимания на обжигающий руки первый осенний мороз; он будет ловко держать лопату, сажая с ребятами молодую липовую аллею; ему, курсанту, не трудными покажутся наряды на кухню, в хлеборезку, чистка картошки:

«Вообще на кухне наряд хорош... Работать приходится здорово. Перечистили пять ящиков картошки — один ящик примерно половина нашего погреба, чуть меньше. Начали в пять часов вечера, кончили в два часа ночи».

Труд, во всем труд.

И — стихи, поэзия...

«Написал в «Работницу» — ответа нет уже месяц. Попробую договориться на кафедре, чтобы мне перепечатали на машинке. Отошлю в «Юность».

Письмо написано в 1 час 30 минут утра.

Семнадцатое декабря 1975 года».

На полигоне он научится «успевать закопаться в землю по шею, при этом сгоняя с тела воды ведра два», причем сохранив «бодрое настроение». Да еще заметить белый островок звонких ландышей, вместе с письмом прислать «гербарий, собранный на полигоне», и с шуткой — «Живу, дышу, покашливаю» — подарить своим домашним несколько строк:

О, издали я вам кажусь злодеем:

ни слова, ни полслова — полутьма!

Поверьте, здесь собою не владеем,

и нет минуты лишней для письма...

Познавательные статьи:



Где возникла философия и почему?

Относительная высота сжатой зоны бетона

Сущность проекции Гаусса-Крюгера и использование ее в геодезии

Тарифы на перевозку пассажиров