Вместо пролога. Республика «лиас-100». На земле тебе расти человеком

↑

▷ Содержание

Стр 1 из 3Следующая ⇒

...Он полз в полубреду, весь как бы опутанный стальной колючей проволокой. И не помнил, как долго он полз по холодной ночной земле. На теле не было живого места, где бы не запеклась кровь. Взрывом ему оторвало ступни ног... Только теперь, тяжело раненный, лейтенант до конца понял, как человеку — даже совсем изувеченному — все же хочется жить. «Жить. Жи-ить!..» — для него не было сильнее жажды.

О яркой судьбе Александра Стовбы, воина и поэта, посмертно награжденного орденом Ленина и принятого в Союз писателей СССР, правдиво рассказывается в этой повести известного украинского прозаика, лауреата Республиканской комсомольской премии имени Николая Островского.

Выполняя интернациональный долг на земле Афганистана, мужественный лейтенант и его четверо солдат ценой своих жизней прикрыли боевых товарищей.

Откровением стали записные книжки, письма, стихи, которые их автор подписывал крылатым «АИСТ», сложив это слово из инициалов: Александр Иванович Стовба. При жизни поэт не напечатал ни одного стиха. И воинский подвиг в далеких горах по-особому озарил обожженные пулей строки. Александру шел только двадцать третий год...

«Правда моей судьбы проста, как яблоко...»

Александр Стовба (Из письма)

«Важно жить не долго, а хорошо...»

Питер Пауэл Рубенс

(Из блокнота

Александра Стовбы)

ВМЕСТО ПРОЛОГА

В марте по ночам ей постоянно слышались телефонные звон­ки. Она просыпалась, поднимала трубку, Но телефон молчал. Только тревожные беспрерывные гудки...

А потом среди ночи мать проснулась оттого, что кто-то оста­новился около ее кровати. Это был парень — высокий, широко­плечий. В руках он держал не то книгу, не то письмо. Несколько мгновений парень молча глядел на нее, а затем стал рассмат­ривать вдруг почему-то оборвавшуюся и светящуюся линию жизни на ладонях...

Мать почти реально видела его. У них во дворе всю ночь лам­почка светит прямо в окно. Лицо парня рассмотреть не удалось, но во что он был одет, она запомнила хорошо: китель цвета хаки, панама мотострелка...

От внезапной, пронзившей сердце тревоги она вскочила с по­стели, испуганно затормошила мужа:

«Ваня, проснись скорее!..»

Тот проснулся, непонимающе огляделся вокруг, но ничего не увидел. А парень тихонько повернулся и пошел к двери...

Муж потом весь день сердился:

«Вечно у тебя какие-то галлюцинации...»

А в следующую ночь она снова проснулась оттого, что кто-то остановился возле ее кровати. Перед нею опять был тот же па­рень. И опять то же молчание...

Она вновь разбудила мужа. Все повторилось, как в первый раз. Ничего не видя, тот растерянно сидел на краю кровати, а парень медленно направлялся к двери...

И она в отчаянии закричала: «Ну, встань же, Ваня, задержи его!..»

Утром ее увезли в больницу. Для сорока пяти лет диагноз был слишком жесток — нервное потрясение, инфаркт...

Там, в больнице, неудержимая сила материнского предчувствия влекла ее к телевизору. Вся, сжавшись в комок, со слезами на глазах, она, бросаемая то в холод, то в жар, смотрела информационную программу «Сегодня в мире».

Сумерки, смешанные с отстоявшейся, затаенной тишиной, оцепляли палаты. Больница умолкала до утра. Только время от времени из-за какой-то двери доносился приглушенный стон больного, и в коридоре раздавались осторожные шаги дежурной медсестры...

Неотступные мысли мучили мать. Чтобы хоть как-то отвлечься от них, успокоиться, она брала книгу и читала о южных горах, читала и как бы вместе со своим Сашкой знакомилась с далекой землей, которая стала местом службы сына: в воображении она проходила весь его путь, всю дорогу — от Украины до Афганистана...

С болью, тревогой и надеждой...

Шаг за шагом — вслед за сыном и вместе с сыном.

Так же, как шла бы каждая мать.

Подолгу, будто застывшее изваяние, она всматривалась в окно куда-то далеко-далеко, ничего не видя и ничего не слыша, шепча строки из книги Ларисы Рейснер «Афганистан»: «Есть страны с такой пустынной далью, с таким вымершим небом, где даже как-то неловко торопиться...»

И неудержимый плач, как жестокая петля, перехватывал ей дыхание.

А с субботы на воскресенье — это был предпоследний день марта 1980 года — ее всю ночь мучили кошмары.

Незнакомые холодные горы, где нет ни дорог, ни растений, ни людей. Пещеры в диких скалах. Мертвый камень и ветер...

Но вот на заснеженной сопке, чем-то напоминающей сельскую хату под соломой, какой-то необузданный дикарь разоряет гнездо молодого аиста, а маленьких птенцов сбрасывает в бездну.

Неизвестно куда улетела аистиха, и белый аист один на­смерть сражается с дикарем.

Мать сбивает до крови колени и руки, хочет помочь птице отстоять гнездо, но перед нею — крутые сопки, да еще этот варвар колючими прутьями пытается выколоть ей глаза.

И вдруг в этом жестоком сне она вспоминает народное по­верье, слышанное еще в детстве: если кто-то злой обидит мир­ную птицу, посмеет разорить ее гнездо, белый аист подожжет дом обидчика.

И мать начинает торопливо собирать сухие ветки, чтобы зажечь костер под скалой.

Сброшенный вниз, раненый аист падает к ее ногам. От прикосновения к человеку он вновь обретает силы, чтобы выхватить горящую головешку и в клюве отнести пламя на скалу.

Горит шерсть на дикаре, вот-вот он задохнется в дыму. Мать слышит его вопли. Она сознает, что это просто сон, она все чувствует, понимает и все же пытается закрыться от хищника прядью смоляных волос.

И в это мгновение острая боль пронзает все тело и душу — чернея в огне, дикарь из последних сил размахивается головешкой, сбрасывает со скалы отважную птицу, и что-то горячее вонзается матери в глаза...

Мать в ужасе вскакивает с кровати. Видение продолжается. Перед нею все кружится в траурной багровой дымке. Нет сил даже для крика, и, вся в крови, она хватается руками за глаза.

Видения как не бывало.

От чего-то непоправимо страшного застыли душа и сердце, а потом вдруг содрогнулась, и она прошептала: «Сашенька, Сашка, милый мой Аист...»

Было около девяти часов утра.

Это она отчетливо вспомнит потом, через неделю, когда ей принесут часы с разбитым стеклом. Наручные часы ее погибшего сына. Стрелки на светящемся циферблате остановятся на леденящей душу отметке — 8 часов 58 минут...

Именно в это время матери померещилось, что стоит она вся окровавленная; именно в это время высоко в горах, где мертвые скалы да холодный камень, прикрыв собой товарищей, пал ее Александр.

...Скорбью и гордостью были полны слова, произнесенные под сводами зала: «...Влюбленному в жизнь романтику, поэту, способному молодому командиру, шел 23-й год, когда он грудью прикрыл товарищей по оружию... Подвиг Александра стал еще одним свидетельством неразрывной связи поколений, сцементированных единой волей, единым чувством высокого патриотического и интернационального долга». Делегаты комсомольского съезда, собравшиеся в киевском дворце «Украина», затаив дыхание, вслушивались в эти слова. И каждый принимал их в сердце. И тот, убеленный сединами, кто еще с Николаем Островским и его бессмертным Павкой Корчагиным «вместе с комсомольским билетом получал ружье и двести патронов»  рвался в яростные атаки гражданской, а затем под бесконечным холодным дождем, под снегом корчевал пни, лопатой и киркой сбивал окаменевшие бугры, чтобы надежно уложить на размокшей земле тяжелые, обжигающе холодные рельсы узкоколейки; и тот, кто по двенадцать-шестнадцать часов в сутки босыми ногами месил бетон, закладывал его в фундамент Днепрогэса и Магнитки; и тот, кто вместе с огромной страной вставал на смертный бой с фашизмом; и те, совсем-совсем юные, застенчивые в своей молодости студенты, рабочие, колхозники, курсанты военных училищ...

Почти у всех у них, умудренных опытом, повидавших радость и горе, и только открывающих для себя, что жизнь — она и есть самое дорогое для человека, почти у всех у них в глазах остано­вятся слезы, и сольется в них великая гордость и боль: наш современник Александр Стовба, так нежно любивший мир и недолюбивший его, вдруг станет в чем-то непостижим — как небесный яркий болид, как легенда.

О подвиге лейтенанта заговорят газеты. Уроки мужества с его именем войдут в классы, волнуя сердца миллионов ребят; его именем назовут улицу, по которой он ходил в школу в родном Днепродзержинске, и в той же школе, в музее боевой сла­вы, целый стенд будет рассказывать о героизме недавнего выпу­скника. Больше тысячи пионерских отрядов страны включатся в борьбу за право носить имя героя. Экспозиция, посвященная Саше, откроется в Днепропетровском музее комсомольской славы имени Александра Матросова, гордым порывом к подвигу навечно соединив имена двух земляков-днепровцев. Орден Ле­нина — высшая награда Родины, которой посмертно удостоен Александр Стовба,— станет одной из самых дорогих реликвий этого музея. А «Песня грозы сильней» — сборник стихов лейте­нанта, выпущенный издательством «Проминь» (Днепропет­ровск),— разлетится мгновенно. Через год в Москве в Воениздате и «Молодой гвардии» выйдут сразу еще три книги по­эта — «Подвига полет бессмертный», «Звезда рождается в огне», «3а тебя — в атаку!..» И он, уже член Союза писателей СССР, станет лауреатом Всесоюзного литературного конкурса имени Николая Островского на лучшее произведение о советской мо­лодежи.

У тысяч и тысяч людей возникнет потребность проникнуть в его молодой, беспокойно-тревожный мир, возникнет острая духовная потребность приютить, согреть своей человеческой теплотой и заботой до конца не распустившиеся лепестки и побеги поэтических чувств, переживаний Аиста, услышать и узнать о нем, если не все, то многое:

Что вечно — деньги или слава,

машины, неприступность стен?

Веков всерушащая лава

крушит и превращает в тлен

Дворцов сияющие своды,

полотна древних мастеров.

и к нам доносит дым костров

сожженной мысли и свободы.

О, истина, дай нам ответ,

чем ты пленишь людей

и кто ты?

Шли за тебя на эшафоты,

твердя, как заклинанье:

нет!

Всегда стояли за тебя,

и ты была всего дороже.

Стою за истину. И строже

смотрю на мир и на себя.

Стихи, заметки из записных книжек, строки из писем Алек­сандра Стовбы приводятся без изменений. (Прим. авт.)

Так сказал о времени и о себе поэт-воин Александр Стовба.

Прежде чем взяться за нить повествования, открою принцип своего подхода к нему. Возможно, это будет вовсе не повесть, а попытка социологического портрета нашего героя, вписанного в характер времени по еще не остывшим следам, а может, все это станет размышлением о молодой, сильной личности и о судьбе, не успевшей раскрыться до конца.

Не в этом суть.

Главное, к чему я постоянно стремился,— это к правдивости. Мне хотелось, чтобы страницы о Саше были наполнены только правдой, строгой, как дисциплина солдата.

Ибо только правда способна открыть то незаурядное, что было в казалось бы обыкновенном парнишке.

Я не был с ним знаком. Может, как это случается в жизни, мы где-то когда-то и виделись мельком — четыре года он жил в Киеве, носил красивую форму курсанта Киевского высшего общевойскового командного дважды Краснознаменного учи­лища имени М. В. Фрунзе.

Только теперь мне кажется, что я вижу его, угадываю в каж­дом курсанте.

Отныне он — в них.

Даже его мама Лидия Петровна, когда приехала в училище на принятие сыном присяги, растерялась — где же среди высоких, стройных, подтянутых, совсем непохожих на «наших гражданских детей, ходящих вразвалочку», ее Сашка?!

Поэтому я глубоко благодарен всем, кто помог воскресить его образ, привел его в повесть и с ним пришел в повесть сам.

Итак, об Аисте.

Знакомство с ним начнем с путешествия в удивительную республику «ЛИАС-100».

РЕСПУБЛИКА «ЛИАС-100»

Со школьной скамьи нам известно об открытии Колумбом Америки и о том, что в центре Европы, в Альпах, приютилось княжество Лихтенштейн — одно из самых маленьких в мире государств, насчитывающее двадцать четыре тысячи жителей...

Республика «ЛИАС-100» не обозначена ни на одной геогра­фической карте. Но она существовала и существует ныне. Есть у нее своя дата рождения - 1965 год; есть своя территория в пятьдесят шесть квадратных метров полезной площади; есть своя символика. Загадочная республика «ЛИАС-100» — это обыкновенная семья, объединившая четырех человек: мать, отца и двух сыновей. ЛИАС — начальные буквы имен Лидия, Иван, Александр и Сергей, а цифра 100 — сокращение от фамилии Стовба. Адрес ее: город Днепродзержинск.

Идея образования этой республики возникла с рождением второго сына, Сергея.

Все самое лучшее из народной педагогики Лидия Петровна и Иван Андреевич переняли от своих родителей. И уже сами, воспитывая детей, по возможности подкрепляли этот опыт наукой, советуясь и с мудростью поучительной сказки, басни и притчи, и с Константином Ушинским, и Антоном Макаренко, и с Василием Сухомлинским. Труды учителя из Павлыша были очень почитаемы в семье.

На земле ты должен расти человеком, и первая забота родителей как раз и состоит в том, чтобы открыть ребенку человеческое предназначение в этом мире.

Каждый твой шаг, каждая прожитая минута должны быть насыщены ярким горением, страстной борьбой за утверждение идеалов, выработанных человечеством.

Из маленьких капель образуются целые потоки, ручьи, реки, моря; из неуловимых секунд складываются часы, недели, месяцы, годы; из коротких мгновений состоит целая жизнь; и ты не теряй ни мгновения попусту, заполни человеческим смыслом жизнь, вдумчиво пользуйся величайшим благом — временем.

Оно таинственно и безвозвратно. Не теряй ни минуты. Для этого в книгах, тетрадях, в комнате, в отношениях с мальчишками-сверстниками, со всеми людьми, в себе самом, в своих мыслях установи твердый порядок во всем и навсегда, знай точно свои обязанности и обязанности других в этом огромном и маленьком мире.

За воспитание берутся все, а как правильно воспитывать — знают только единицы. Эта истина стала краеугольным камнем в сооружении домашнего очага, в котором суждено было годы и годы гореть уютному пламени семейных отношений.

«Мама,— как-то спросил Сережа,— ты видела когда-нибудь отца пьяным?» — «Нет, никогда не видела...» — растерялась Лидия Петровна. «И я не видел. А почему?» — «У нас в роду и в роду отца не было пьяниц. У нас, помню, так и говорили: тот, кто теряет контроль над собой, губит себя; ненадежны его дружба, мысли и действия. Пьяный по соседству с нами недавно поджег сарай, а потом объяснил, что какой-то дьявол толкнул его на бессмысленный поступок. С таких спрос невелик...» На конкретных примерах открывая детям жизненные истины, Лидия Петровна и Иван Андреевич никогда не навязывали своих точек зрения. Они знали: грубость и сила — плохие помощники в деликатном и трудоемком деле — воспитании человека, кропотливом взращивании зерен доброты, честности, порядочности.

«Наша дружная семья — маленькая частица необъятной Родины, рожденной в боях за свободу, равенство и братство ценой жизней тысяч и миллионов простых людей; ваш отец — из крестьян, а мать — из рабочих и сама рабочая. Будьте всегда горды этим».

Авторитет отца в «республике» был непререкаем. Уравновешенный, спокойный, он умел, когда требовалось, быть твердым и непреклонным. Бесхребетные людишки, безголосые, безропотные — живые полутени — были не по нутру Ивану Андреевичу; сыновья это знали с малых лет. И поэтому постоянная, может, и не особенно заметная для взгляда со стороны борьба за становление характера и жизненной позиции велась в семье неутомимо изо дня в день.

С малых лет тебе не позволено хныкать; ты должен забыть навсегда эгоистическую слезу слабодушия. И во всем проявлять характер. Не надеяться, что кто-то сделает работу за тебя, а ты потихонечку отойдешь в сторону, спрячешься за чью-то спину.

Из страны детства пришел к взрослому Александру девиз достойный настоящего мужчины:

«Кто же, если не я!?»

Этот принцип Саши Стовбы сегодня стал особенно понятен и дорог для многих юношей и девушек нашей страны.

Однажды был такой случай. Звонит классный руководителя Антонина Евдокимовна Феоктистова: так, мол, и так, ваш Сашка организовал побег с урока.

Дома Иван Андреевич, как ни в чем не бывало, спокойно обращается к сыну: «Ну, парень, пошли в ванную (это значит на мужской разговор) — дело к тебе есть». Закрываются они там, и отец, по-дружески положив руку на плечо провинившемуся, говорит: «Ну, выкладывай, что у тебя стряслось, только начистоту...»

Саша вилять не привык: «Знаешь, Иван Андреевич, так получилось. Ребята решили все вместе пойти в кино. Все до одного. Я подвести их не мог. Как староста класса, понимаешь... Потом мы и сами поняли, что поступили по-глупому, не так. Однако мы были пусть и плохим, но коллективом. Напроказничав, испытали себя: кто есть кто. А я сказал, что сам подбил ребят уйти с урока. Это в последний раз. Ты мне веришь? Прости...»

Мужские разговоры надежней всяких нотаций, морализаторства и ремня. Оба замкнутые, в задумчивости как бы погруженные в себя, они — сын в отце, а отец в сыне — тем не мене найдут настоящего друга. И не позволят себе никогда сентиментальничать, что унизило бы их мужское достоинство.

Вот первое Сашино письмо из Киева о том, как он доехал. Абитуриент лаконичен, как хроникер. Ни одного лишнего слова:

«Здравствуй, Иван Андреевич!

Доехал хорошо. Устроился нормально. Конкурс — четыре человека на место. Первый день располагаемся. Пока ничего не произошло. Мой адрес...»

Это, на первый взгляд, официальное обращение к отцу «Иван Андреевич», в отличие от такого редкого «папа», встречающееся в почти двух сотнях писем абитуриента, курсанта, а затем офицера, говорит не о расстоянии и отчужденности, а об уважении, о серьезности лепки мужчины, о незыблемости дисциплины отношений между тем, кто был военным, и мечтающим стать им, продолжить путь отца:

«...до выпуска осталось 120 с хвостиком дней. Я уже спокоен, и как никогда испытываю радостный подъем. Моя мечта сбылась, я унаследовал профессию папы.

...на моем примере должен научиться тот, кто думает идти такой же дорогой. Дело в том, что у нас лепета не бывает — сказали, значит, так надо».

Последние слова относятся к брату Сереже, который тоже собирался стать военным.

Познавательные статьи:



Как правильно слушать собеседника

Типичные ошибки при выполнении бросков в баскетболе

Принятие христианства на Руси и его значение

Средства массовой информации США