Просыпайтесь, мать вашу, в конце концов. Сейчас. Или никогда. Потом будет Поздно.

↑

▷ Содержание

⇐ ПредыдущаяСтр 2 из 2

ВАМ ТАК ХОЧЕТСЯ?

ВОЗМОЖНО, ДА.

И ЕСЛИ ПОСЛЕ ЭТОГО ВЫ – ЛЮДИ,

ТОГДА Я – НЕ ЧЕЛОВЕК!

ПРОСЫПАЙТЕСЬ, МАТЬ ВАШУ, В КОНЦЕ КОНЦОВ! СЕЙЧАС! ИЛИ НИКОГДА! ПОТОМ БУДЕТ ПОЗДНО!

ДА БЛАГОСЛОВИТ ВАС ГОСПОДЬ.

Бессонные ночи по мере своего увеличения не оставляют человеку выбора. Вы ощущаете себя словно в больничной палате после отбоя, где все уже уснули, а у вас нет права на личную жизнь – либо неудобно, либо осточертело, либо боязно. Все эти исследования потолка на протяжении нескольких часов естественным образом меняют ваше сознание, иногда вплоть до полного наоборот. Вы абсолютно одиноки, вас на уровне первобытного инстинкта страшит тьма за окном, по стенам вашей клетки бегают нелепые тени в полном беззвучии, а свет фонарей воспринимается как резкий и недружелюбный. В такой атмосфере вряд ли можно выковать что-либо жизнерадостное, но это и не цель! Цель каждый раз одна – понять ответ на вопрос «зачем». На множество «зачем». Зачем я тут лежу как придурок и лупаю глазами? Зачем вокруг меня никого бодрствующего не будет не только этой ночью, но и следующей? И не только ночью, но и днём? Зачем я ищу смысл жизни, когда всё давно уже до меня (за меня?) написано и пережито? Какого дьявола я не люблю дьявола, если с ним столь удобно и комфортно и если я в большинстве случаев поступаю как раз по его заветам? А ещё возникает второй по логическому ряду и ранжиру вопрос – «как?» Но этих «каков» чем дальше, тем меньше, пока наконец не остаётся один – КАК ДАЛЬШЕ ЖИТЬ, ЕСДИ ВСЁ ЗНАЕШЬ И НИЧЕГО НЕ ХОЧЕШЬ? По сакраментальности данный вопрос не знает себе равных в современном мире. Не хочется говорить, что он не имеет ответа, но для многих он становится не только решающим и сложнейшим в жизни, но и самым последним. Крайности бытия сходятся в этой точке, как когда-то в филиокве. Для других этот вопрос действительно становится новообращённым символом веры, ибо давно доказано, что сущность веры не в ответах, а в вопросах. Есть ещё только один вопрос, после которого человек по сценарию должен ощущать свою полнейшую беспомощность во Вселенной: откуда появилась идея необходимости создания порядка из хаоса? В тот момент, когда самого понятия идеи не существовало, вообще ничего не было? И что было, когда не было даже хаоса?

Будете смеяться, но именно в таком случае и для данных целей появляется вера. Обычно человек настолько далёк от подобных вопросов, что либо вообще никогда не задумывается над ними, либо начинает в ответ плести что-то вроде перпетуум мобиле или антихаоса, принципа кучи песка и прочей ерундистики. А дальше, при более-менее генерализаторском взгляде на проблему, возникает совсем уж неудобный вопрос: что для чего существует и что для чего служит – бытовая текучка для спасения от таких сумасшедших вопросов или наоборот, вопросы для спасения от бытовой текучки? Вот на этот вопрос ответить, пожалуй, сложнее всего. Но эта сложность ограничивается рамками метафизической, ценностной стороны дела. Когда же мы касаемся практической стороны, более того, современной профилактики этих апорий, ответ вполне однозначен – нас спасает от этих фантастических на сегодняшний день вопросов потребительский быт, и спасает он нас помимо нашей воли, ненавязчиво, но очень крепко держа нас в этой спасительной клетке, из которой лишь два выхода...

«Одни избрал себе Толик – психушка, другой – все остальные наши... Хотя какое, к чёрту, избрание – выбора у них не было, как нет его ни у кого на свете. Даже у дьявола...»

Невидимой нитью отныне стали соединены четыре судьбы. Четверо друзей, к характеризации положения которых лучше всего подошла бы фраза «А как всё хорошо начиналось...» На часах, самом относительном на свете индикаторе времени, стукнуло четыре утра. Все четверо лежали, разделив поровну все пробившие часы. Первый, Толик, лежал в 304-ой палате психиатрической лечебницы номер 5 города Москвы, мучаясь от осознания столь неожиданного изменения своего положения и полного отстутствия идей на предмет возвращения к предыдущему. Вторая, Оксана, лежала на ортопедической кровати на одиннадцатом этаже главного здания института имени Склифосовского, с двумя смещёнными позвоночными дисками и отвратительным расположении духа. Третья, Марина, лежала, как ни парадоксально, в своей постели, распивая расположенный на тумбочке под локтем коньяк, с ощущением тяжёлого внутреннего умиротворения. Четвёртый, Лёха лежал рядом с ней и занимался тем же самым. Всем четверым не спалось. Все четверо молчали – каждый о своём.

Толик: «А ты кто – золотая рыбка? Нет, я – белая горячка. Охренеть, когда по белочке начинаешь такую х...ню творить... Ещё психа из меня делают, б..! Хорошо хоть не посадили... Костян... Ну зачем, зачем он подвернулся, а?! Какого х... всё это произошло? Инка... Санёк... Женя... п...ц какой-то, б... чё происходит?..»

Оксана: «Мдаа, сходила на Арбу пивка попить... Коктейльчики, х...чики, весело, зае...сь просто... Хорошо хоть не убили на хрен – Лёха... Даже трудно будет придумать слова благодарности за то, что он сделал... Если вообще они придут... Монах гнида, на х... я токо за него впряглась... Теперь лежи тут как дура последняя, ни в п...у, ни в Красную армию, чёрт пойми сколько... Обалденная неделька. Хотя в общем-то по барабану, но – чё творится? Куда этот хренов Новый год прикатится? И где его отмечать – тоже вопрос... Не в этой же ё...ной кровати...»

Марина: «Вот уж нам, б..., свезло так свезло... Обращение в катаров как средство произведения революционной ситуации – неплохо, неплохо... Сомнительно, конечно, что эти шутки с дьяволом доведут нас дальше палатки с бухлищем, но – посмотрим, как пойдёт. Я уже ничего не знаю – после этих пяти дней строить какие-то планы совершенно нелепо... Зато нашла свою факин любовь – и даже не одну... Удача на удаче, не иначе... Но кааак же он трахается – я давно уж такого не испытывала. И вряд ли испытаю...»

Лёха: «Я – революционер-вальденс! Обалдеть... Однако ничего удивительного – все эти ревизии ересей двенадцатого века говорят только о том, что автор давно умер, и нет ничего нового под луной... АВТОРА теперь нет. Есть АФФТАР, которому действительно неплохо бы выпить ЙАДУ... Дальше смайлик – Чайна! Ну что ж, у нас есть немножко времени, чтобы предотвратить это б...кое восстание машин. Надо закончить эту войну – или умереть... Как остальные наши... Шестой день битвы пошёл – несчастливое число... Ну ничё, если переживём шестой, переживём и тринадцатый, а там бы уже и на 666-ой неплохо было бы замахнуться... Но боюсь, не хватит нас...»

Опустошение и наполненность, упорядоченность и хаос, жизнелюбие и суицид, любовь и презрение – молодые люди испытывали всё это одновременно, каждый по-своему, но все одинаково и единодушно. Машинопись. И творчество. Конец. И начало. Смерть. И возрождение. Вселенная. И бесконечность. Атомарность. И невероятная, единая сложность. Бог. И дьявол. Свет. И тьма. Сколько ещё нужно будет перебрать в голове антонимичных понятий, чтобы найти одно, универсальное, которое определялось бы только само через себя?

Лёха, Марина, Оксана, Толик (и все, кого уже нет): «А сколько хочешь. Хоть язык сотри. Потому что когда будет найдено это понятие, не имеющее противоположного, будет раскрыт закон мироздания, а после этого уже не будет интересно жить. Ведь жизнь, по сути – это чреда бесконечных погонь за миражами осознания Смысла Жизни, и если кто-то Его отыщет, мировая история будет окончена, поскольку исчезнет необходимость продолжения рода, - последующее поколение не будет ни в чём превосходить предыдущее при наступившем пределе познания. Вот и мучайся теперь в этой Обители Зла, дружок! Жить тебе ПРИДЁТСЯ.»

Видимо, это и есть наивысшая истина, друзья мои.

Утро выдалось ещё более малопонятным, чем все предыдущие – посреди зимы, в преддверии новогоних праздников хлынул дождь. Начавшись около шести утра, к десяти этот жаворонок превратился в снежно-водяную жижу, от одного вида которой меньше всего хотелось выходить на улицу. Лёха и Марина смертельно устали за последние дни, так что неудивительно, что они проснулись в три часа дня. Вокруг стояла самая разнообразная опустошённая тара, измятая одежда в беспорядке прошедшей страсти лежала по всем углам. Всё слишком напоминало одно из таких утр – пять дней назад, на квартире у Лёхи. Всё начиналось заново – с огромными, невосполнимыми потерями.

- Лёш, ты не видал мой бюстгальтер?

- Видал – на тебе, вчера вечером. А что?

- Да как-то уже вроде бы и пора, не находишь?

- А куда тя несёт?

- Да чёрт его знает – куда нибудь. Ты ж не жить ко мне переехал, мой котёночек...

- А неплохо бы, поросёночек... В гостях хорошо, а дома плохо. Тем более – посмотри в окно. Я б с удовольстивием пожил у тебя до перемены погоды.

- А если она переменится завтра?

- Ну тогда я рискую прослыть наглецом... – и по-рейтарски рывком притянул почти нагую девушку к себе на колени. – Мне эта наглость вчера была очень по душе.

- Ну-ну... Неужели ты хочешь вообразить нас мужем и женой?

- А разве ересь катаров это запрещает?

- Да нет, просто – готовить друг другу кофе в постель, лупиться в телеэкран по вечерам, шататься по выходным в боулинг и на пикники, заниматься сексом – всё реже и реже – а поутру понимать, что следующим утром тебе ещё меньше захочется просыпаться рядом с этим рылом – ты этого хотел бы, ну так, гипотетически?

- Долго учила?

- Да, всю ночь старалась.

- Потрясающее описание современного брака... Американского брака.

- Ну почему же американского? Весь прогрессивный, цивилизованный мир помешан на нестабильности и условности всего на свете – зачем же нам отставать?

- А тебе обязательно кого-то догонять?

- Ну и на скорости – да, да, да... Так что же – и здесь выламываться из мэйнстрима, а, дорогой? – и поцеловала его в шею.

- У тебя никогда непонятно, где ты шутишь, а где говоришь всерьёз...

- Ну мы уже вчера выяснили, что я – тупая блондинка...

Лёха, вспомнив вчерашний случай в «Макдональдсе», захохотал от всей души.

- Ну ладно. Допустим, у нас мало времени и не хватает сил побороть мировое зло, можно только мелко ему пакостить, постепенно входя таким манером в его ряды. Но отчего ж нам не помечтать о том, что было бы, если бы?

Марина вдруг очень проницательно посмотрела на Лёху.

- А с чего ты взял, что у нас нет выбора?

На лице Алекса отразилась крайняя степень изумления.

- Как... какого выбора? Ты чё, мать, с дубу рухнула? Какой, к чёрту, выбор?

- Обыкновенный, подразумевающий сознательное выделение одного фактора из нескольких.

Лёха оторопел. Он начал догадываться, к чему она клонит, но не мог заставить себя в это поверить. Он произнёс:

- Вообще-то мы уже вчера выяснили всё насчёт выбора. И намного шире этого пошлого вопроса.

- Да нет, любимый, вчера мы упустили самое главное, и ты прекрасно это понимаешь.

«Дьявол, а не девка! Сколько ещё интересного и захватывающего мне придётся с ней узнать?»

- Ну хорошо. Представим ситуацию так. Неделю назад мы ввосьмером сами выбрали площадь в качестве места для так называемого отдыха. Затем продолжили сеанс свободы выбором моей хаты в качестве бухлодрома. Отлично. Далее Женя сама выбрала себе смерть возле параши, в собственной блевотине. Затем Санёк сам себе выбрал смерть от ножа уродов из Бутово – это же его район, сам виноват! После этого Инка сама выбрала в качестве последних кадров своей жизни стремительно приближающийся грязно-коричневый асфальт. Дальше – говорить?

- Нет, спасибо, я ничего не забыла.

- Ты это называешь выбором?

- Помнится, мы уже об этом как-то беседовали – с безвременно покинувшим нас Саньком. Тогда он посчитал, что Женька сама виновата, а через несколько часов сам стал жертвой примерно тех же обстоятельств. Насчёт Инки... Здесь несколько сложнее. С одной стороны, конечно, любой суицидник оказывается в положении и состоянии, из которого он выхода не видит – и уходит, непонятый сам собой. С другой – безвыходным является то положение, выход из которого нам не нравится. Баба восемнадцати лет, у которой вся жизнь впереди, кончающая жизнь самоубийством – сумасшедшая с формальной точки зрения.

- Во-во, с формальной. Ты должна была видеть её глаза после того, как я ей... трепанул про Санька. Эти придурки – психоаналитики зовут это состояние аффектом, но я бы не подбирал для этого никаких слов вообще. Это надо было видеть. Здесь не работают категории выбора. Как и во всех остальных ситуациях.

Марина молча уставилась в одну точку.

- Я уже не знаю, тигрёночек... Я ничего уже не знаю... Если думать отстранённо и общо, выбор есть всегда. Но когда дело доходит до конкретной ситуации, то, на чём ты остановишься, мало от тебя зависит. Зависит от того, к чему тебя приучили воспитатели, от того, какие тебе вбили стереотипы, от страха, от степени ощущения реальности в данный момент. Это ведь не выбор никакой, а... программа... Очень дрянная программа, скажу я тебе... Прекрасно понятно, кем писанная... Эххх...

За окном стоял непроглядный молочно-белесый хаос. Осадки слабели, но на город нашёл густейший туман, так что видимость дальше тридцати метров становилась невозможной. Редкие прохожие ещё направленнее, чем в сухую погоду, уставились на носки своей обуви и чесали каждый за своей гибелью...

Лёха встал, вышел на холодную балконную террассу и закурил. Странное ощущение чего-то очень близкого и непонятного не покидало его. Ещё более странным казалось то, что его всё ещё хватает на такие дискуссии. «Выбор, дьявол, армагеддон, хаос... Жил бы себе как человек... опять – «как человек»! да они все подвержены тому, о чём мы говорим! Они и не задумывались об этом никогда и вряд ли задумаются! А я – ради этих ёжиков в тумане должен терять самых близких друзей-собутыльников, парить себе мозги ежедневно и бухать, обретая общемировую концепцию бытия... Но от судьбы не уйдёшь... И от себя – тем более...»

Марина не спеша оделась и тоже вышла на балкон с сигаретой. Они стояли друг подле друга, курили и хранили молчание. Отчётливо ощущалось, что нужна пауза перед решительной битвой.

- Давай всё-таки сегодня разойдёмся, а? – произнесла девушка, как бы обращаясь к туману.

Лёха не обернулся на вопрос. Он только молча глядел в молоко, которым был укрыт от посторонних глаз город Москва.

- Зачем?..

- Мы устанем друг от друга быстрее, чем сумеем кому-то помочь.

Лёха посмотрел на неё, потом вновь повернулся к окну.

- Я не хочу расставаться с тобой даже на сутки.

- Почему?

- Я просто... нет, бред какой-то...

- Ну что, говори!

- Одним словом, я... боюсь, как бы с тобой чего не случилось... в моё отсутствие...

- Что может со мной... – неожиданно Марина осеклась, будто о чём-то вспомнила. Её взгляд снова встретился с Лёхиным взором.

- Всё, что угодно! – вдруг выпалили они хором, помолчали пару мгновений и неожиданно, ни с того ни с сего, их подавил синхронный приступ хохота. Они смотрели друг на друга, и их складывало пополам от немотивированного, казалось бы, смеха. Насмеявшись, они обнялись и стояли так минуты полторы, не произнося ни слова, словно бы боясь ненароком взглянуть друг другу в глаза, как будто от этого было бы разрушено хрупкое равновесие момента. Наконец Алексей оторвал от себя свою возлюбленную и промолвил:

- Мне кажется, любовь моя, мы сходим с ума...

Ремонт человеческих душ был, с позволения сказать, голубой мечтой детства Андрея Спиридонова – тем паче что он в ещё более-менее сознательном возрасте застал те времена, когда слово «голубой» ещё было прилагательным. В то время как его сверстники мечтали стать бизнесменами или комсоргами, он мечтал о таких экзотических для того времени профессиях, как психоаналитик или, на крайний случай, писатель. В дальнейшем жизнь слегка отрезвила юного мечтателя, и он, не моргнув глазом, отправился добывать себе лавры на журналистском поприще. Локти по поводу бессовестности данного рода занятий он не кусал, напротив – прекрасно вжился в роль въедливого труженика масс-пера. В свои двадцать четыре года он уже на протяжении почти пяти лет состоял в штате одного чертовски неплохого журнала, за добросовестную (без дураков) работу в котором получал чертовски неплохие деньги. Ко своему занятию, как и ко всему остальному в жизни, он относился со здоровой толикой цинизма, сиречь – грёб деньги и не морочил себе голову тем, что вместо врачевания духа он занимается длинной шпилек Ксении Собчак и очередной покупкой особняка в Лондоне Романом Абрамовичем. К любому делу он подходил прилежно, но без фанатизма, отчётливо понимая задачу и затрачивая на её исполнение ровно столько усилий, сколько требовалось, и ни грамма больше. Лапидарность ума, чёткость и нацеленность действия, наплевательское отношение к любым сентиментам, цинизм в квадрате в общении с людьми и бумагой – такие вот презираемые в подростковом возрасте качества пришлось применять Андрею на практике, едва он вступил во взрослую жизнь. К спиртному он был индифферентен, спал всегда ровно восемь часов, шутил\много, но не навязчиво, людей любил и уважал ровно настолько, насколько они этого заслуживали – то есть, почти не уважал и лишь изредка любил. Он вполне отдавал себе отчёт, какую сволочь может сделать из приличного человека такая позиция, но ещё отчётливее он осознавал, что за романтику и любовь ко всему миру денег не заработаешь, а вечно сидеть на шее у родителей ему казалось постыдным. Посему он отложил душевные метания до тех нечастых вечеров, когда он оставался один в своей съёмной однокомнатной квартире в спальном районе, включал MTV или EuroSport и мерно потягивал какое-нибудь жутко дорогое пиво или коньяк, тоскливо думая о том, что он бросил очередную девушку и следующюю найдёт, возможно, только через неделю.

Личная жизнь для Андрея была наиболее уязвимым местом. Слишком уж он был уравновешен – и когда шутил, и когда ухаживал, и когда звонил кому-то по телефону в половине первого ночи – но ни в коем случае не позже! – и когда нарочито меланхолично говорил во время расставания что-то вроде: «Котик, у нас бы всё равно ничего не вышло, ведь ты ещё так неопытна, а я ещё так небогат...» или «Солнышко, я прекрасно понимаю, что моя работа мешает нашим отношениям, но увы – если бы ты была на моём месте, ты вряд ли выбрала бы меня, а не работу...», ну и так далее. Отношения для него были чёткой программой: знакомство – ухаживание – три-семь месяцев взаимных признаний и клятв – неожиданное расставание без лишних рассусоливаний и соплей (разумеется, с его, Андрея, стороны). Он всегда уходил первым, когда чувствовал, что она – снова не та! – и ничуть не терзался угрызениями совести. Ведь такова жизнь, считал он. Люди сходятся, расходятся, так зачем же лишний раз терзать себя всякой ерундой вроде нарезки вен или трёхдневных истерик в подушку? Проще усвоить элементарную истину: живи как хочешь, пока хочешь и пока никому не мешаешь, а если не получается – уходи и не тяни кота за резину. Жизнь ведь одна, и её нужно прожить красиво! А для этого необходимо обходить все острые углы и подводные рифы вовремя, чтобы всё шло как надо.

Его точка зрения не учитывала одного – фактора случайности. Одна из таких случайностей стала для него полной неожиданностью по самой причине своего возникновения. По дороге на работу в хмурое и пасмурное зимнее утро он поскользнулся на льду, коварно припорошенном снегом, упал и сломал руку. А перелом руки для журналиста – всё равно что потеря глаз для снайпера. Две последующие недели ему пришлось провести в больнице, и не просто в больнице – в институте имени Склифосовского. Торчать одному дома и ждать, пока заживёт рука, ему не хотелось – в больнице хоть какая-то компания. Родители как раз уехали на Кипр отдыхать, и молодому человеку меньше всего хотелось извещать их о своём повреждении. Сам как-нибудь справлюсь, подумал Андрей. И не из такого дерьма выкарабкивался – всегда сам, один, ни на кого не полагаясь. Значит, и теперь не стоит изменять себе.

К тому же даже Андрея иногда одолевали приступы апатии. У людей его склада характера эти моменты не вызывали ничего сверхъестественного, помимо смены обстановки или ежедневного занятия на некоторое время. Как раз такой период возник в тот момент, и сломанная конечность в данном случае, как ни парадоксально, оказалась весьма кстати. Кроме того, у журналистов довольно часты отрезки бессонницы, а её лучше переносить в незнакомой обстановке, а не в осточертевшей квартире, где ты так часто абсотно один. Руководствуясь всеми этими соображениями, Спиридонов решил: больничной койке – быть!

Взяв туда несколько романов из серии современной беллетристики, Андрей первые пять-семь дней увлечённо их изучал и знакомился с соседями по палате, отягощёнными, в основном, теми же последствиями гололёда, за исключением одного, столь неудачно попавшего тёмной ночью в переулок, сиявший блеском холодного оружия карманного формата. Наслушавшись рассказов о жизни и перечитав всю бульварщину, принесённую с собой (читал он, по журналистской привычке, очень быстро), Андрей занялся поисками телевизора. Аццкий ящик, как Андрей его называл, надоел ему на третий день. В поисках занятий неугомонный журналист отправился в курилку и развязал со своей длительной завязкой в плане курения (впрочем, это произошло путём чисто формальных действий, поскольку зависимости от любых видов вредных привычек Андрей не испытывал). Рука тем временем стремительно срасталась, сотрясение мозга, полученнное при падении, всё реже давало о себе знать, и недалёк был час выписки из гостеприимного института.

- Ну что, Леонид Наумыч, - обратился он к заведующему отделением травматологии, - скоро моя сладкая халява подойдёт к концу?

- Молодой человек, не торопите события. Ещё дней шесть-восемь вам придётся полежать.

Озадаченный этим прогнозом, Спиридонов начал звонить изрядно надоевшим приятелям с просьбой навестить его пристанище. Из-за занятости и простого человеческого свинства откликнулись только двое коллег по работе и трое старых корешей-однокурсников. В ожидании и проведении встреч с ними он провёл ещё три дня. Совсем изъеденный скукой, Андрей уже начал жалеть о своём решении приехать в больницу. Ни Интернета, ни заказов на статьи, ни настоящих проверенных тусовщиков больница предоставить не могла. Но уж раз взялся за гуж – терпи, чувак, последние дни заточения. С этими мыслями во вторник, двадцать пятого декабря, около двенадцати утра он вышел на курительную площадку, представлявшую собой пространство между лестничными пролётами. На лестнице было пустынно, только у окна стояла девушка симпатичной наружности и нервно курила крепкие сигареты. Андрей принюхался, присмотрелся – «Лаки Страйк». За мгновение до этого он успел окинуть это брюнетистое создание привычным взглядом оценщика. «Ммм, красивая... наверняка не замужем... возможно, даже нет парня... страдает бессонницей – это видно по тёмным кругам вокруг глаз... глаза бегают, поза закрытая – значит, недавно перенесла опасность, раз ещё и в травме лежит... и бухает много – руки подрагивают... Интересно, интересно...»

По долгу профессии Андрею приходилось общаться с кучей народу, и в итоге сложился достаточно весомый психоаналитический опыт. Таким образом отчасти сбывалась его детская мечта, но, как это часто бывает, направлена она в сторону, совершенно противоположную той, что имела место в реальности. Качества психолога служили для сугубо корыстных целей вроде поиска работодателя или оценки степени выгоды общения с тем или иным индивидом. Последний фактор играл главную роль и в данный момент.

Смерив девушку своими оценками, молодой человек не стал просить у неё зажигалку в качестве повода для знакомства – каким-то внутренним чутьём он почувствовал, что в данном случае это излишне. Он подошёл к окну, закурил и встал таким образом, чтобы следить за эмоциями и движениями прекрасной незнакомки, при этом оставаясь нераскрытым. Времени у него было не более двух минут, объект мог в любой момент уйти, а преследование исключалось. Сделав ещё пару затяжек и собравшись с мыслями, он обратился к ней, глядя в совершенно другую сторону, в окно:

- Хотел бы я посмотреть в глаза ублюдку, который тебя сюда отправил.

Девушка обернулась на него вопросительно-выжидательным взором. Андрей также обернулся к ней.

- На твой немой вопрос могу ответить: у тебя трясутся руки, неустойчивый взгляд и скованные движения корпуса. Плюс к этому ты лежишь в травматологии, я тебя здесь видел. Отсюда я делаю вывод, что возникшие у тебя проблемы вызваны не гололёдом, - и слегка улыбнулся.

Девушка отвернулась от него, бросила окурок в пепельницу и достала следующую сигарету.

- Вы очень наблюдательны. Только не пойму, какое вам дело до всего этого.

- Я просто терпеть не могу уродов, которые позволяют себе бить женщин – тем более таких женщин.

- Каких – таких?

- Таких... удивительно красивых и очаровательных... но очень много курящих. Вы знаете, что «Лаки Страйк» - самые вредные из сигарет? Тем более – крепкие?

- Знаю, - отрывисто произнесла девушка. – И что дальше?

- Да ничего. Меня зовут Андрей, и, как вы уже догадались, я здесь из-за того, что московские дворники разучились посыпать асфальт песком. Они считают, что по его причине потом в квартирах грязно, но, не будь вашего общества, я засрал бы всю свою квартиру, лишь бы не лежать здесь как инвалид. Как вас зовут?

- Оксана, - ответила брюнетка больше из вежливости, чем желая продолжать знакомство.

- Прекрасное имя! Если бы у меня была дочь, я непременно назвал бы её Оксаной.

- А если бы я была Дусей, назвали бы Дусей? – насмешливо спросила девушка, продолжая курить.

- Конечно же, - не растерялся журналист. – Впрочем, это всё гипотезы, ведь я всегда хотел сына... А вы кого бы хотели?

- Обезьяну, - отрезала Оксана, но Андрей почувствовал, что нотки в её голосе меняются, и рассмеялся.

- Так какая же горилла так приложила вас? Кишки бы ему выпустить и заставить съесть.

- Мой парень почти так и сделал, - промолвила Оксана и внимательно посмотрела на молодого человека.

- Ваш парень? А почему же он допустил, чтобы вас всё-таки травмировали?

- Он был занят другими тремя козлами.

- Яаасно... И они получили по заслугам, я надеюсь? А то ваш молодой человек рисковал бы оказаться моим соседом по палате, если бы вообще остался жив... Что с ним случилось?

- С ним всё нормально. Он их отп...л как следует.

- А он хотя бы навестил вас? Сколько вы здесь лежите? – видимо, не дольше трёх дней, иначе вы бы мимо меня не прошли – я-то уже почти две недели, скоро выписываюсь. Так где же он?

- Слушайте, как вас там... Андрей? По-моему, вы переходите границы дозволенного любопытства, - сказала Оксана и кинула очередной бычок в урну.

- Извините, если обидел вас, просто мне кажется странным, что молодой человек не посещает свою юную леди после такой страшной травмы, раз уж он здоров... Может, у него появились более важные дела – опять же, простите за дерзость...

- Это вы о чём? – девушка испытующе посмотрела на журналиста.

- А я о том, что у человека, который так поступает, либо нет совести, либо есть другая девушка – что одно, в принципе, не исключает другого.

Андрей шёл уже ва-банк. Он не удивился бы, если бы в ответ на последнее высказывание раздалось матерное ругательство или звонкая затрещина, и он никогда больше не увидит этой красивой брюнетки со скованными движениями. К его немалому удивлению, девушка просто повернулась к окну и медленно, будто во сне, промолвила:

- Мда, вы опять догадались. У него есть другая девушка.

Андрей удивился ещё больше – спокойствию, с которым была произнесена эта фатальная для многих фраза.

- Эээээ... Я удивлён вашему стоическому спокойствию. Вы воистину сильная женщина... Но – как вы так спокойно реагируете? Я бы рвал и метал, если бы узнал такое... Вы что, давно это знали и мирились с этим всё это время?

- Да я сама четыре дня назад стала его девушкой, - Оксана скрестила руки на груди, и её взгляд затуманила тяжёлая, гнетущая печаль. Это не ускользнуло от намётанного глаза журналиста. Он почувствовал приближение удачи, словно охотник, чующий запах добычи.

- Хм, да у вас фри-лав, как я погляжу! Вы, должно быть знакомы с его пассией? Как же вы его... хм, делите? Я, конечно, встречался с двумя подряд, но чтобы так...

- А мы его никак не делим, товарищ любопытный. Вы кто по профессии – журналист?

«Оп-па! Да меня, похоже, рассекретили...»

- Теперь мой черёд удивляться, Оксана. Как вы догадались?

- А чё тут догадываться? У меня что, на журфаке знакомых мало? Видала я таких как вы – любопытных до блевотины и догадливых до ох...ния! – отрезала Оксана и повернулась к Андрею лицом. – Скажите – вы так всегда баб кадрите? Если да, то я удивляюсь, какие дуры у нас в стране живут.

Крыть было нечем. Но Андрей не зря пять лет горбатился на журфаке и изучал там психологию общения.

- Хахахахаха! Я думаю, вы правы. По сравнению с вами все мои прошлые девушки – полные дуры. Стало быть, вы тоже учились в МГУ? Дайте угадаю – философский факультет!

- Вот теперь мимо – исторический, - сказала Оксана и вновь полезла в пачку. Разговор обещал быть интересным.

- Мда, бывает. Хотя вы наверное ещё учитесь – на выпускницу вы не тянете.

- Это почему же?

- В ваших глазах нет той невосполнимой ностальгии по юности – значит, она у вас ещё не закончилась. Чего нельзя сказать обо мне...

- А из вас прямо-таки прёт выпускник, нашедший работу по профессии, притом такой бессовестной!

- Это верно. Но людям без совести тоже должно быть место в обществе, иначе вам будет не с кем себя сравнивать!

Теперь усмехнулась уже Оксана.

- Да, мы – святая нетрезвая простота, вечно бухие историки, ищущие смысл жизни и находящие вместо него пивной ларёк и копеечную зарплату... Такая у нас, кажется, репутация на других факах?

- Зачем же так банально? Я, например, терпеть не мог своих однокурсников-мажоров, которые в готовом виде имели то, что мне приходилось зарабатывать трудом и потом... А почему вы смеётесь?

- Хаха, извиняюсь, но марать бумагу за деньги – от этого не особо вспотеешь!

- Возможно... Но ведь они не делали и этого! Я думаю, вам знакома ситуация курилки, где эти придурки сидят целыми днями и базарят на отвратительном русском языке о всякой хренотени. А потом идут сдавать экзамены за бабло или вообще их не сдают, а только покупают диплом, когда срок подойдёт! Как меня это бесило! Но потом я понял, что у меня есть стимул к развитию, которого у них нет, и перестал завидовать им... почти перестал.

- Да, мне это знакомо... Но какого дьявола вас понесло на журфак к этому обезьяннику?

- Я всегда хотел работать с людьми, пытаться разобраться в них и в себе, хотел стать психологом, помогать людям избавиться от проблем или хоть чуточку их затушевать – но жизнь распорядилась иначе, и я, как классический уставший романтик, сделался циником – отсюда и моя профессия. А вас какой чёрт дёрнул на алкофак... вы уж простите...

- Да ничего, вы правы. Это нам и вышло боком... но не будем об этом...

- О чём? Расскажите, прошу вас! Если я неинтересный собеседник, то вам хотя бы станет легче...

- Да дело не в вас, просто... мне трудно об этом говорить, вообще очень тяжело это вспоминать...

- Вы уже достаточно многое мне рассказали, не стесняйтесь. Если это какая-то тайна, мне её лучше, конечно, не знать, но если нет...

- Да какая тайна... о чём вы... Короче. Ровно неделю назад мы ввосьмером завалились на хату к моему парню... ну, я тогда ещё не знала, что он мой парень, ну, в общем, не важно... За эти шесть дней из этой компашки четверо погибли, а что с пятым, я не знаю. Первая девчонка траванулась водкой и захлебнулась в собственной блевоте. Второй парень нарвался на уродов с ножами у себя в Бутово. Узнав об этом, третья девчонка наложила на себя руки – прямо у нас в корпусе, прыгнула с девятого этажа – ну, истерика, аффект... Её парень, Толян, узнав об этом, взбесился и по пьяне в драке зарезал битым стеклом четвёртого, Костика – он мне, кстати, нравился... Его наверняка уже менты замели, или в дурку посадили. Кончилось всё тем, что позавчера на староарбатской тусе, в переходе, я увидела, как четыре отсоса метелят моего приятеля, и кинулась в драку. Если бы не Лёха, мой парень, я бы не в Склиф попала, а в морг... Ну а если вам интересно, где он и почему не навестил меня, то после драки его и мою подружку Марину забрали в ментуру, где он щас, я не знаю, но наверняка с ней. У нас был договор, что мы втроём каждый каждому партнёр – мы обе его девушки, а ещё мы гёрл-френды друг другу... Фффуууу... как гора с плеч... Вас удивляет, что я би?

Андрей как стоял с открытым ртом, так остался. Ещё несколько секунд он находился в неподвижном положении, потом повернулся к окну, достал вторую сигарету из пачки, поджёг её и некоторое время молча курил, не произнося ни слова.

«Сказать, что это п...ц – это ничего не сказать. Бляаааа... Даже не знаю, что и думать. Либо эта девка ошиблась адресом, и ей надо в Кащенко, либо...»

Он снова обернулся на неё, дабы сверить свои предположения с её выражением лица, но увидел там лишь спокойствие смертельно усталого человека, выполнившего свой долг и очистившегося от неодолимой ноши. Он докурил сигарету и промолвил в замешательстве:

- Вы знаете, эта фраза мне напомнила Фаину Раневскую, которая сказала метрдотелю, увидевшему её в номере лежащую посреди комнаты, абсолютно голую и с сигаретой: «Вас шокирует, что я курю?» Это... действительно происходило?

- А какой смысл мне рассказывать сказки вам, человеку совершенно постороннему, с которым я после этого коридора вряд ли когда-нибудь увижусь? Ну что, хорошенький сюжет для вашего бульварного издания? И самое интересное в том, что всё это – чистейшая правда!

Давняя привычка перепроверять всю поступающую информацию на этот раз изменила Андрею. Если он прекрасно понимал, зачем забивает внимание девушки непрекращающейся речью, то сейчас он будто бы сам подпал под воздействие этого полутранса. Он докурил сигарету и обернулся к очаровательной полузнакомке.

- Я рад, если после того как вы выговорились, вам стало легче. Но если всё это правда, то это просто ужасно – серьёзно!

- Мда, весёлого мало... И самое страшное, что за эти дни я практически привыкла к смерти – знаете, как привыкают на войне, когда на развороченные мозги и валяющиеся кишки смотрят, как мы смотрим на рекламу – надоело, но обыденно, и никуда от неё не денешься.

- Может, оттого, что это и есть – война?

Оксана задумалась на минуту.

- Что вы имеене в виду?

- Вам это покажется бредом, но... как журналист, имеющий доступ к разной информации, я могу заявить, что нынешняя ситуация в стране очень напоминает американские учебники по психологической войне семидесятых годов. Суть доктрины состоит в создании на территории врага морально-психологической обстановки, при которой мирное население теряет ориентиры, тонет в плюрализме мнений и его жизнь наполнена любыми развлечениями – алкоголь, наркотики, секс, масс-медиа, Интернет, кинопродукция, реклама, новости, политическая борьба в режиме он-лайн, компьютерные игры – в общем, всё, что может отвлечь человека от реального положения дел в стране. Таким образом создаётся информационный вакуум, в который закачивается максимально возможный объём информации, вводящей публику в состояние, сходное с трансом, и делающей её более податливой, атомизированной и, как следствие, более управляемой. В данном случае действие доведено до крайней стадии – развлечения становятся главной косвенной причиной и подоплёкой смерти. Вы не находите?

Оксана достала из пачки ещё одну сигарету и закурила, на этот раз не спеша, словно что-то обдумывая.

- Да, я об этом слышала. Но... знаете, никогда не думала, что всё это коснётся меня... как и все остальные, впрочем.

- Мне очень жаль, что это коснулось именно вас – правда... И что вы намерены делать?

- А что я могу сделать? Я – больной восемнадцатилетний подросток, у которого большая часть контактов связана с теми самыми развлечениями, которые вы столь красочно описали. И ваша теория имеет в моём лице наглядный подопытный объект – объект удачного эксперимента. Мне остаётся лишь покориться злой судьбе...

- Да чушь всё это, Оксана! У вас каждую минуту есть выбор, в какую сторону пойти, что выбрать – страх или же любовь.

Андрей сам не поверил тому, что именно он это сказал. Он словно бы возвращался ментально лет на десять назад, это было крайне на него не похоже. Но его, что называется, понесло.

- Скажите мне, что вы так не думаете, и мы оставим этот разговор.

- Вы умный человек, Андрей. Хорошо знаете, где можно поддеть человека. Пожалуй, я тоже так думала – до прошлой пятницы. А потом поняла, что жестоко ошибалась. Вот возьмём эти смерти моих друзей – у них был выбор?

- Конечно. Они могли не выбирать такой поросячий вид развлечений, связанный с такими опасностями.

- Опасность, опасность, опасность... Как вы все помешаны на безопасности! И вы мне ещё говорите про страх и любовь! Да вы сами небось дрожите как осиновый лист, когда вам вдруг, ненароком, не дай Бог, придётся возвращаться домой после полуночи, да ещё и – как можно помыслить! – подвыпимши.

- Вы считаете, что сарказм в данном случае уместен? Я-то по крайней мере живу, а вот вы и ваши друзья не могут этим похвастаться, насколько я понимаю. Вы думаете, я никогда не дрался в подворотне? Отчего ж, приходилось. Никогда не нажирался до зелёных соплей? Было, и не раз. Никогда не хотелось наложить на себя руки? Снова мимо – особенно в ваши годы. Но сейчас я повзрослел, окреп, хорошо стою на ногах, и сдвинуть меня в ту или иную сторону может вовсе уж чрезвычайное событие. Вроде встречи с вами...

- Не подлизывайтесь, - сказала Оксана и снова потупила взор. – А вы уверены, что вы именно повзрослели, а не постарели? Это старики не задумываются о смысле жизни и прочих высших материях – они легко могут жить воспоминаниями о юности как самом светлом и беззаботном времени своей жизни.

- Нет, Оксана, я именно что повзрослел. Я не такой уж древний старик, как вам может показаться, мне всего двадцать четыре года, и если моя юность уже закончилась, то молодости отпущено ещё шесть-семь лет. А насчёт взросления... Человек становится взрослым – знаю по своему опыту – когда осознаёт одну простую вещь: смысл жизни – в самой жизни, в творческой самореализации до того предела, до которого тебе позволят, и в той области, которая тебя одновременно кормит и даёт заряд креативной бодрости, самоудовлетворение от самовыражения – вот в чём смысл жизни. А ваши поиски, пардон, не приведут вас ни к чему конструктивному. В худшем для вас случае вы просто отправитесь вслед за своими друзьями.

- В гости к Богу не бывает опозданий... Вот вам повезло – вам совесть и стыд позволяют работать на дядю и расписывать очередные светские байки. А что делать историку? Куда податься человеку с гуманитарным складом ума в мире естественников и хай-тека? Что прикажете делать с идейными? Ваша система ротирует людские судьбы в противоестественном отборе, отсекая ненужных и нерентабельных. Те, у кого нет совести, поднимаются наверх, а те, кто ею отягощён, оказываются под забором. Это вы называете выбором – между совестью и жизнью? – выпалила Оксана и, смяв в руке свою ещё неоконченную пачку, с силой швырнула её в ведро.

Андрей замолчал и просто смотрел ей в глаза. Сегодняшним утром творилось нечто невероятное, не укладывавшееся в мозгу. Эта девочка, которой ещё вчера было вполне к лицу в куклы играть, сейчас невольно производила в его душе маленькую революцию. Все силы, направленные на достижение мирских, плотских, приземлённых целей рушились в одно мгновение. Даже не потому, что она была права – ибо нет правого, кроме Бога (в которого Андрей, невзирая ни на что, продолжал неотчётливо и полуосознанно верить) – а просто оттого, что это была совершенно иная плоскость, которая казалась химерой, невозможным и глупым концентратом, эфемерной субреальностью. Несмотря на всю внешнюю бредовость этого ощущения, чувствовалось, что оно захватило этот бренный материалистический мозг всерьёз и надолго.

- Оксана... вы с какой планеты ступили на нашу грешную землю? В каком кошмарном сне вы боролись с сатаной и у вас была ничья? – вдруг выпалил Андрей, не понимая, что за ахинею он несёт.

- Я не знаю, дорогой друг. Но мне кажется, мы начали понимать друг друга.

- Почему друг? Вы ведь знаете меня всего полчаса!

- Потому что на вашей войне всякий, кто не враг – друг! И перестаньте кого-то корчить из себя. Я прекрасно вижу, что вами движет, и знаю, что вам необходима моя помощь. Ибо если я рискую проиграть жизнь, то вы – душу, а это – намного более жестокое поражение.

Андрей перестал понимать, что происходит. Он будто находился под воздействием галлюциногенов или был мертвецки пьян – но он-то прекрасно знал, что он трезв! Вроде бы трезв... Потому что когда сбиваются программные настройки механизма под названием человек, ему срочно необходима переинсталляция программы. Иначе внутренняя энергетика, лишённая вектора, разорвёт его на куски. Такая сомнительная перспектива совершенно не устраивала оглоушенного журналиста.

- Какую помощь вы хотите мне оказать? – произнёс он просто чтобы что-нибудь сказать.

- Я могла бы спасти вас от самого себя. Ваша совесть почти изжита как зловредный атавизм. Симтомы болезни: любить вы не умеете, совершать подвиги вам кажется смешным идиотством, самопожертвование – пережиток рыцарских романов, душа – сгусток энергии массой 21 грамм. Диагноз – человек современного вида и внутреннего содержания, вернее его отсутствия. Лечение – длительное и систематическое погружение в среду таких же ублюдков, как и вы, но с меньшей зарплатой или её полным отсутствием. В этом случае вы поймёте, что же действительно важно и чего вы по-настоящему стоите. Остальное зависит от Господа Бога, и я буду молиться ему, чтобы он пощадил вашу мелкую душонку. Всего доброго.

Оксана повернулась и пошла по коридору по направлению к своей палате, не дав оппоненту ничего ответить. Хотя в данной ситуации словесные пикировки казались настоящим идиотизмом. Если бы сейчас кто-нибудь взвесил ориентацию Андрея в пространстве, на весах отобразилось бы нечто вроде 0,000000001. Это был нокаут.

Андрей машинально выкурил ещё одну сигарету и отправился к себе в палату. Это был тот случай, когда цинизм был разгромлен жизнью, Жизнью с заглавной буквы. Циничный прагматик, Андрей был к такому повороту совершенно не подготовлен. Он всеми силами сопротивлялся внутренне этому осознанию своего поражения, но чувствовал, что это бесполезно. Он встал, машинально сходил в умывальню, помыл руки, около минуты вытирал их полотенцем, хотя они давно уже были сухими, и вышел из палаты. Он должен был найти эту девушку ещё раз – хотя бы для того, чтобы вновь услышать этот восхитительный в своей уверенной невинности голос, вынесший ему столь суровый вердикт.

«Блин, я буду не я, если не переспорю её! За что мне в конце концов деньги платят? Не может же эта восемнадцатилетняя ссыкуха быть умнее меня, тёртого волка? Ну уж нет, дорогая. Этот раунд ты выиграла, но бой в целом будет за мной!»

Он увидел её за обедом, в столовой. Девушка увлечённо поглощала недосоленный суп и нечто отдалённо напоминающее жаркое. Заметив журналиста, она усмехнулась и жестом головы пригласила его за свой стол.

- Слава Богу, хоть правая рука цела, можно спокойно есть и дрочить, - начал атаку Андрей. – А как вы справляетесь с дефицитом мужской близости?

- Я же лесбиянка, кто вам сказал, что я комплексую от отсутствия палки между ногами? – отрезала девушка. – Для вас, я вижу, это больная проблема, помимо вашей руки. Иначе бы вы ко мне не подошли. Впрочем, все вы одинаковые.

- Оксан, это штампы. Вдруг я влюбился в вас с первого взгляда и готов приступить немедленно к лечению, которое вы мне предложили? Кстати, из-за отсутствия таких же ублюдков, как я, нам придётся ограничиться теорией. Итак...

- Может, я доем сначала? – произнесла саркастически Оксана и снова принялась уписывать за обе щеки жаркое. – Понимаете, даже если мужчина сегодня влюблён в девушку, этого, увы, недостаточно, чтобы у них возникла любовь – дружба – жвачка. Вы когда-нибудь слышали, чтобы женщин сажали за изнасилование? То-то же. Наверняка вы мараете вашу терпеливую до предела бумагу перлами, которые выдержаны в стиле равенства полов. Так вот, когда очередной раз приступите пердеть в воздух, вспомните мои слова. Если в тёмной подворотне вы трахнете незнакомую девушку, вас посадят на пятнадцать лет. Если то же самое произойдёт с вами, это будет сочтено как причуда страстной женщины, не более того. Мы живём в эпоху скрытого матриархата, а это означает, что мы, самки, управляем вами, вечно похотливыми и рыщущими кобелями, и если жена или любовница президента не даст ему перед важнейшими международными переговорами, от этого изменится судьба целых народов.

- Хахахахаха! Да, в чём-то вы правы. Но президенты-то по-прежнему большей частью мужики, а не ваши. Что бы вы без нас делали? Фаллоимитаторами пробавлялись?

- А хотя бы и так! Но у вас слишком много гипотез. Вы, кажется, сказали, что до смерти в меня влюблены?

- Ну не до смерти, но влюблён, и не отказываюсь от этого.

- Это мы ещё посмотрим, - глаза Оксаны вдруг превратились из легкомысленных в очень недобрые, даже какие-то издевательски циничные. – Но речь не об этом. Как вы думаете, я дура?

- В дур не влюбляются, их только е...т, - отрезал Андрей и постарался как можно наглее посмотреть в чёрные глаза девушки.

- Ну вот. И вы думаете, вам удастся заловить меня на такой примитивный и наглый блеф?

- О чём это вы? – Андрей стал подсознательно ждать новой гадости или колкости.

- А я о том, что вы передо мной, да и перед самим собой строите из себя прожжённого циника, которого ничто уже не проймёт, а на самом деле вы всего-навсего романтик, уставший от того, что женщинам нужно – по большей части – одно и то же, но не от вас. И вы постарались стать циником. Для того чтобы им оставаться, вам необходимо начисто лишить свою жизнь экстремальных ситуаций, поскольку в них проявляется психологический костяк человека, без всей этой наносной шелухи и мишуры. А так бывает только в книжках, дорогой полуциник. И то – не во всех, вспомните «Человек в футляре». Вы и есть человек в футляре. Только футляр у вас, честно говоря, гниловат...

Вторичный нокаут за менее чем два часа вновь застал журналиста врасплох. Слова, которые он готовил к ответу по ходу Оксаниной фразы, застыли в горле беспомощным комком. Он выронил ложку в суп и тупо уставился на свою мучительницу. Так прошло около двадцати секунд, а Оксана тем временем спокойно доела второе блюдо и поставила тарелки на стол перед окошком, в котором выдавали паёк.

- Если вам со мной ещё интересно, жду вас в курилке через десять минут, - бросила она, проходя мимо Андрея на пути к выходу из столовой.

Андрей машинально доел обед и поставил свои тарелки на тарелки Оксаны, хотя на столе ещё имелось свободное место. Столь же автоматически он дошёл до курилки. Оксана действительно стояла у окна, в той же позе, в которой он её впервые увидел.

- А, значит вы заинтересовались мной всерьёз! Не ожидала, не ожидала. Какую ещё пакостливую правду о себе вы хотели узнать? Я готова стать вашим бичом – делать-то всё равно нечего, родители мои придут только в пять.

- Бичом, говорите? А кто вам сказал, что мне нужен бич? Знаете, что это такое по-английски?

- Хорошо. Моя скука настолько велика, что я готова быть даже вашей сукой – или стервой, как там лучше? Вы когда-нибудь видели, чтобы при лечении запойного алкаша у него спрашивали его мнение? Здесь тот же случай. Вы находитесь в запойной стадии нравственного паралича. Вернуть вас в нормальное состояние может только шоковая терапия. Поверьте, я знаю, о чём говорю. Моральных уродов только так и выводят на чистую воду.

От такой наглости Андрей даже смешался. В нём соперничали обида, любопытство и объективность. Обида говорила: «Пошли её на х...», любопытство говорило: «Потерпи, сейчас она начнёт своё лечение и проколется на чём-нибудь, обязательно проколется!», а объективность нашёптывала: «М-даа, мужик, в чём-то она права...» В итоге победило любопытство.

- Ну хорошо. С чего вы собираетесь начать? Или я могу уже доверительно говорить вам «ты»?

- Можешь. Начнём мы с сеанса самобичевания. Ты должен признаться мне, что ты дерьмо и объяснить, почему ты так считаешь.

- Вообще-то я так не считаю. У меня по мере разговора с тобой возникает амбивалентное мнение о тебе.

- У тебя нет для этого причин – психолог из тебя неплохой, но этого мало. Нужно не только распознавать и анализировать, но и чувствовать человека. А меня ты пока чувствовать не можешь, поскольку твоё серое вещество сильно разбавлено тестостероном. Что это такое, не надо объяснять?

- Не делай из меня идиота, в самом деле! Мне это всё начинает надоедать.

- Погоди, мы ещё даже не начали. Ты ещё пожалеешь, что вообще на свет родился.

- Да пошла ты! – бросил Андрей и направился к выходу, но его остановил властный голос Оксаны.

- Когда ты в последний раз был в церкви?

- А ты? – произнёс журналист, обернувшись.

- Давно.

- И я давно. Дальше что?

- А когда ты в последний раз думал о Боге?

Андрей даже удивился тому, что он ответил:

- Сегодня. При разговоре с тобой.

- А до этого?

- Я не помню. К чему эти расспросы?

- К тому, господин журналист, что человек, не думающий о Боге, делает своим богом собственный желудок и член – или п...у, в зависимости от пола. Нормальным такой человек считаться может, но не должен. Стало быть, и ты, и все остальные твои «коллеги» - ненормальные.

- Что за бред ты несёшь? Это почему же я ненормальный? Да у нас полстраны так живёт, если не больше! Чё ты мелешь?

- Вот-вот, очень удобно сослаться на то, что таких идиотов, как ты, легион. Если помешательство на бабле, жратве и трахе массовое, совершенно необязательно считать его нормой. Напротив, это наводит полный туман на ситуацию и на твой лично мозг.

- А что ты хочешь сделать без бабла? Без денег ты даже поганую зажигалку не купишь! Если ты, конечно, не станешь воровать, чтоб потом жить без бабла на нарах за счёт государства.

- Я не говорила, что деньги надо отменить. Я говорила только то, что такие демагоги как ты оправдывают свою никчемность и бездушие тем, что иначе им не выжить, как культивировать эти ценности и получать за это деньги. Всё правильно у тебя – деньги делают деньги, секс делает секс, гламур делает гламур, жрачка делает жрачку, а в конечном итоге дерьмо делает дерьмо.

- Ну и что? Я работаю по уши в дерьме, но зарабатываю приличные суммы, у меня карьерные перспективы и весьма лучезарное будущее. А что с твоей философией есть у тебя?

- У меня есть осознание того, что система, которая покоится на пох...стах вроде тебя, выплюнет меня и мне подобных, которые по логике света должны быть в первых рядах. Она уже начала это делать – вспомни моих друзей, да и на меня посмотри... – она отвернулась к окну, голос её слегка задрожал. – Я прекрасно знаю, что если всё будет продолжаться в таком же духе, вполне вероятно, что я и до Нового года не доживу... Нашу тусу как заколдовали – такие как ты. А у тебя ещё хуже – ты гуманитарий, и занимаешься такой х...той... Я расцениваю это как предательство – предательство нашего возможного будущего. Каждый, кто идёт по такой стезе – предатель.

- Оксана, тебе, по-моему, не только позвоночник повредили, но и мозги вышибли. Какой предатель? Предатель кого? Или чего? Я живу своей жизнью, как и миллионы людей вокруг меня, и пытаюсь совместить моё любимое занятие с деньгами и независимостью. О чём ты?

- Да это же путь в пропасть, неужели не понимаешь? Россия в пропасть катится – твоими в том числе стараниями, кретин! – у Оксаны на глаза навернулись слёзы. – Ну неужели так трудно понять, что человек, живущий удовлетворением животных потребностей и больше ничем – это растение? А если у нас все будут растениями, кто будет эту е...ную страну защищать и развивать, да сохранять хотя бы?!.. Кто нашим внукам сделает будущее, мать твою?!!! – Оксана что было силы врезала кулаком по оконной раме, стекло задребезжало, но не треснуло. В этот же миг её лицо исказилось страшной и омерзительной гримасой боли, и она судорожно схватилась за спину, задавливая в гортани крик. – Отнеси меня в палату... быстрее! – выдавила она из себя. – Позвони Лёхе, моему другу... парню... не важно, пусть скорей приезжают... плохо мне без них... с моей мобилы...

- В какую палату тащить?

- 1138.

Андрей подхватил её снизу под сгиб коленей и понёс в палату.

- Держись, солнце, держись... Недолго осталось, щас доктор придёт...

- Зайди ко мне после шести, я выйду в коридор. Я знаю, что недолго осталось..

- Всё в порядке, я надеюсь?

- Да, более-менее. Правда, мой педагогический запал несколько поугас, но... мы можем просто поговорить.

- Я не против. Тем более что парочки нокдаунов от тебя мне на сегодня достаточно.

- Спасибо, я старалась. Как твоя рука?

- Скоро заживёт совсем. К сожалению, этот день весьма недалёк.

- Ты сожалеешь о возможном отсутствии моего общества? Не кокетничай со мной – бесполезно.

- С тобой страшно говорить. Такое ощущение, что ты просчитываешь ситуацию на сто ходов вперёд.

- Да знаю я вашего брата – мужиков. Кроме того, ты не так уж далеко отстоишь от меня по возрасту и опыту, чтобы иметь возможность легко запудрить мне мозги.

- Хм, я это уже уяснил. Я вижу, что тебя что-то беспокоит – только ты в достаточной мере интроверт, чтобы это признать и тем более рассказать.

- Я – интроверт? Хахахахаха! Я думала, что ты не такой дурак, каким хочешь казаться.

- Опять начинаешь? Неужели нельзя поговорить по-человечески, без взаимных оскорблений?

- Я же говорила, что мы живём в эпоху матриархата. Ты не оскорбишь меня в любом случае, потому что в моей воле всегда плюнуть и уйти, а ты побоишься мнея удерживать. Я же не оскорбляю тебя – ты это прекрасно знаешь. Нам, девушкам, приходится мириться с тем, что мужчины становятся всё слабее и беззащитнее, часто впадают в депрессию, легко предсказуемы, просчитываемы на несколько ходов, как ты уже заметил. Просто одни на этом основании строят из себя воплощённую независимость, ири этом в конце концов выходя замуж за очередного богатого придурка, кредиткую карточку с ушами, а другие, как я, не лицемерят и не прячутся от мужчин, предоставляя решение своей личной жизни судьбе, а не банковскому счёту. Да, вы жалки в своих попытках завладеть нами, да, судьбы народов и государств стали зависеть от желания нашей левой пятки, так и что после этого, лесбой становиться? Не смотри на меня так, я парней тоже люблю... – Оксана впервы за долгое время улыбнулась без саркастических ноток. – Единственное, что меня напрягает – это необходимость всё время быть обязанной мужику, что ты до него снизошла; это не вызывает ничего, кроме негатива и гнетущего комплекса неполноценности в мужчине, от которого он ещё больше перестаёт быть мужчиной. Ты не находишь?

Фейерверк, разбрызгавшийся искрами в мозгу Андрея при первом знакомстве, начинал приобретать оформленные очертания. Он знал эту девчонку всего шесть часов, но за это время у него сложилось ощущение, что предыдущие двадцать четыре года его жизни прошли под знаком какой-то смутной недопонятости, малоощутимого, еле заметного ветерка, некоей пелены, надвинутой на глаза, которая лишь сейчас постепенно прочищалась. Он чувствовал подспудно, что в его жизни что-то не так, но лишь сейчас потихоньку начал осознавать, что именно.

Журналист закурил сигарету – что бы он ещё вчера сказал, увидев себя, докуривающего пачку за шесть часов – и ничего не ответил. Он только задумчиво смотрел в окно – нет, не размышляя над адекватным по ехидности ответом, он уже успел устать от словесной эквилибристики – а пытаясь осмыслить, что с ним происходит. Это было невероятно, непостижимо, невозможно в реальности, но это происходило. Он постепенно втюривался без памяти.

Напряжённость его размышлений не укрылась от Оксаны.

- О чём вы думаете, монсеньёр? Неужели о том, чтобы наконец-то урезонить эту восемнадцатилетнюю зассыху, которая взялась учить тебя жизни, господин прожжённый циник?

- Нет, сударыня. Я размышляю о том, что впервые за долгое время почувствовал себя идиотом.

- Даже так? Что ж, лишний раз подумать о себе не повредит. Правда, твои ощущения связаны с осознанием не идиотизма, а ограниченности, что не одно и то же. Разные люди видят мир по-разному, но это ещё не означает, что одни хуже, а другие лучше. Я не стану говорить, что каждому своё и все люди разные, потому что это бред, но и делить мир на дебилов и гениев тоже не стану. Так я права или нет – насчёт матриархата?

- Не пытайся втянуть меня в равную дискуссию. Я уже слишком много о себе сегодня услышал и скажу тебе вот что: твоя главная ошибка состоит в том, что ты всё знаешь и ни черта не хочешь делать. Ты плывёшь, как бревно по течению, отдавшись на волю сиюминутным порывам и малопроверенным гипотезам. Реальная жизнь для тебя проходит там – за окнами того воздушного замка твоего разума, который в состоянии выдержать любую осаду, кроме испытания жизнью. В пустой болтовне твоя жизнь и пройдёт, а дело останется как неосознанным, так и не сделанным.

Оксана посмотрела на журналиста глазами человека, который только что проглотил несмертельную дозу цианистого калия – он знает, что проглотил яд, но также знает и то, что он останется жив. Повернувшись к окну, она заговорила медленно, растягивая каждое слово:

- Ты считаешь, что ты намного ближе к реальности, нежели я. Допустим. А что такое реальность? Это набор электрических импульсов, поступающих в мозг от чувствительных рецепторов, который потом в нашей голове преобразуется в осмысленные для нас образы и очертания предметов, звуков, запахов, вкусов и прикосновений. То, что мы видим вокруг себя, мы видим мозгом, а не глазом, иначе мы видели бы сплошную молекулярную пустоту. Значит, у нас в головном мозге заложена определённая программа, позволяющая преобразовывать информацию из молекулярных соединений в образы. При этом она одна на всех – и ненормальным мы посчитаем не того человека, который наживается на чужих судьбах, а того, у которого появились галлюцинации – сбои в программе восприятия информации, вызваные наркотической интоксикацией или изношенностью системы. Поэтому люди – это роботы, это непонятно кем осмысленный комок биомассы, и если ты близок к реальности, я тебе не позавидую.

Андрей странно посмотрел на девушку. У него складывалось ощущение дежа вю, что где-то он уже это слышал. Наконец он вспомнил, где.

- Ты излагаешь концепцию реальности, изложенную в «Матрице». Похоже, тебе этот фильмец завернул мозги капитально. Только что ты говорила о Боге и божественном в человеке, а теперь – о роботах и компьютерной реальности. Будь хотя бы последовательна.

- Ошибаешься, дорогой. Я как раз последовательна – в доказательстве одной простой вещи.

- Какой?

- Такой, что если ты не веришь в Бога, ты веришь в абсолютно то же самое, только сам этого не осознавая.

- Это как?

- Неужели непонятно? Представь себе круг, в центре которого находится точка. Если ты посмотришь на неё с одной точки на окружности, то увидишь Бога, если с другой – Матрицу, с третьей – Универсум, но так или иначе все люди на земле верят в одно и то же и являются совершенно одинаковыми, а ты, дорогой друг, не понимаешь этого, и твоя оценка человека исходит из параметров различия, а не сходства. В этом твоя главная ошибка – впрочем, не только твоя. Потому я и говорю о своей отвергнутости – я смотрю на человека с позиции сходства, а дифференицирующая логика общества не оставляет мне выбора, кроме как становиться изгоем. Это не плохо и не хорошо – это правда. Вместе со мной собрались другие изгои, изгнанные из других ячеек по той же причине. И ты – такой же, как они все. Ни на йоту не другой...

Окси отвернулась и инстинктивно поднесла руки к лицу, но ни одной слезы не появилось у неё на щеках. Андрей смотрел на неё и смотрел, а она всё стояла и стояла молча, словно бы не замечая поступающей от рецепторов информации. Такого журналист действительно не ожидал, несмотря на всё услышанное доселе. Он забыл о всякой дипломатичности и откровенно пялился на её сотрясающиеся плечи и бесслёзный плач. Затем наконец решился, подошел к ней поближе и попытался её прижать к себе. Оксана вырвалась ловко, но неохотно, словно ожидая следующей попытки. Последняя не заставила себя ждать – Андрей снова заключил её в объятия, наклонился к её уху и прошептал:

- Да, я такой же. Но я исправлюсь... правда...

- Посмотрим, - прошептала в ответ девушка и, обернув руки вокруг его шеи, посмотрела ему в глаза. – Я читаю в них, что ты искренен, но чувствую себя б...ю – человек, который спас мне жизнь, вряд ли простит мне эти объятия-поцелуйчики. Хотя... он щас всё равно с другой...

- Какие поцелуйчики? У нас ещё ничего не было, я даже и не думал об этом! – замотал головой Андрей.

- Ну да, конечно! – улыбнулась Оксана и, подтянувшись на цыпочках, несколько раз прикоснулась своими губами к его губам. От этого журналист вконец растерялся, но по многолетней привычке не стал рассуждать, а просто проник своим языком в рот этой прекрасной незнакомки, которая именно в этот момент почему-то показалась ему особенно недосягаемой небожительницей. Следующей мыслью было моральное согласие с Оксаниной идеей матриархата, затем «Как же она классно целуется!», потом мысли закончились – их место заняла нежность, от которой недолго было задохнуться.

Вечер подходил к концу, постепенно уступая место ночи. Широчайшие городские просторы, невообразимо заставленные различными чудесами архитектурной мысли, постепенно заполняла тьма. Холод стал из пронизывающего мягким и сухим, даже подчас приятным и овеивающим разум дымкой лёгкости и легкомыслием почти весенней прохлады. Одевшись потеплее, такими вечерами можно провести на улице несколько часов, ни о чём решительно не думая и просто дыша и наслаждаясь. Но по всей видимости эта невыразимая лёгкость бытия, как субстанция крайне эфемерная, не терпит тяжести мегаполиса и обходит его десятой дорогой. Чтобы почувствовать эти ощущения на себе, нужно на некоторое время выглючиться из социальной среды, которая обеспечивает человека не счастьем, но размытым путём к нему, не целью, но дорогой к ней, не благоденствием, а его перманентным достижением, не работой, но гонкой за занятостью, не жизнью, но зарабатыванием на жизнь. Каждый человек где-то в глубине ощущает это, а кто-то и осознаёт, но поделать ничего не может, поскольку главным принципом и главной силой этой системы является принцип разделения людей посредством постановки перед ними одной, стереотипной цели – материального благополучия и превосходства в этом над окружающими. Обществу, в котором ведётся постоянная война всех со всеми за банальные пищу и кров, очень легко впарить любой бред в качестве правды. Даже те, кто усиленно и с полным на то моральным правом плюют системе в её свиное рыло, в любом случае от неё кормятся, и в данном случае никому не избежать общей участи – пока мы потребяем от системы, система потребляет нас. И это – реальность. Всё остальное – иллюзия.

Оксана и Андрей всё никак не могли разойтись по своим палатам. Устав от бесконечных дискуссий, они перестали заниматься словесными пикировками. Нужно было медленно и основательно переварить в голове всё произошедшее. Молчалось им вместе не плохо – и не оттого, что спустя девять с половиной часов после знакомства им было нечего друг другу сказать, как это часто бывает. Это был как раз тот случай – «молчание – золото». Они не смотрели друг другу в глаза, ибо полагали что насмотрятся ещё. Журналист обнял девушку за талию, а она приникла под его крыло, оба рассматривали себя изнутри, а внешне казалось, что они таращатся на носки своих тапочек. Наконец Андрей решился нарушить паузу в сотрясании воздуха:

- Где твои друзья? Те, что остались в живых?

- Они придут. Не сегодня, так завтра, не завтра, так послезавтра. Это обязательно произойдёт, я верю.

- И как ты им предъявишь меня?

- Ты же не бэйджик... как-нибудь утрясу.

- Если до этого не пошлёшь меня по известному адресу...

- А зачем мне это? Нужно же мне в этом каземате хоть какое-то развлечение... Да шучу я, не трепыхайся ты! – отмахнулась она, увидев закипающий взгляд журналиста. – Стала бы я всё это говорить, если бы знала наверняка, что ты этого не стоишь.

- Я не товар, Оксана. Я не хочу, чтобы на меня вешали ценник меры откровенности. Я хочу быть с тобой... – и поцеловал её в губы.

- Но ты и так со мной – цени этот момень, лови от него кайф, пока не поздно...

- Что значит поздно? Ты опять за свои предчувствия?

- Нет, радость моя, всё намного прозаичнее. Мы из разных социальных слоёв, и это моментально проявится, стоит нам выйти отсюда. Ты отправишься к себе на работу, а я – в объятия моих заклятых друзей. В конце концов, ты у меня не один, не забывай...

Андрей не сразу нашёлся с ответом. У него было ощущене, что он наблюдал с высоты километров пятнадцати солнечный закат в ясную погоду, а его резко и неожиданно телепоттировали в примитивную лужу с дерьмом. Овевавшая его поступь сказочного рассеялась, словно шведы под Полтавой – быстро и ужасно, словно ничего и не было. Он медленно встал, отвернулся от пытливого взгляда девушки к оконному проёму и закурил предпоследнюю сигарету из пачки. В данном случае логика и разум, при помощи которых он по обыкновению искал помощи в трудных ситуациях, начисто отказались ему повиноваться. Он смотрел за окно, как баран на новые ворота, и ничего не мог сообразить. Осознание очевидной правоты сказанного прогнозируемо боролось в нём с чем-то напоминающим веру, так до конца в нём и не избытую. Что бы сейчас не одержало в нём верх, это была бы пиррова победа. Выход подсказала Оксана:

- Ты никогда не замечал, как стремительно теряют свою цену слова? С каждым днём мы всё больше говорим, и нам всё меньше удаётся сказать. Наши слова возвращают свою ценность только тогда, когда мы не обращаем внимания на время – то бишь на определённый период выпадаем из социальной жизни, которая сделала время своим орудием, а человека – рабом. Твои слова – это связь между тобой и другим человеком, и эта связь настолько ценна и прочна, насколько самоценны твои слова. Если твои слова не имеют значения, твоя связь с тем или иным человеком пуста, никчемна и бесполезна. Подумай, дорогой мой. От ценности наших слов зависит ценность наших жизней, потому что без других людей ты – жалкий слизняк. Ты можешь плевать на них и на их мнение сколько угодно, и даже не обращать внимания на ответные плевки. Но останься ты единственным человеком на Земле, ты пустил бы себе пулю в лоб – и не от скуки, а от того, что у тебя исчез бы всякий стимул к развитию, и это убило бы тебя намного быстрее, чем меня – бросок на перила. Пошла я спать. – Она поцеловала ошалевшего журналиста в губы на прощание. – Sweet dreams.

- Я люблю тебя! – услышала Оксана через несколько секунд из коридора вдогонку себе.

- Не бросайся этим словом, дорогой – оно намного жизнеспособнее, чем объект, которому ты его говоришь, - услышал в ответ Андрей. – Когда-нибудь ты вспомнишь мои слова.

Ещё шесть раз за эту ночь журналист выходил в коридор покурить, наплевав на больничные запреты. Ему нужно было место, где можно поразмыслить над всем случившимся, не отвлекаясь на храп соседей по палате, несчастных ещё и оттого, что им не довелось пережить этот день с этим человеком. Да-да, именно с человеком, а не с девушкой, ибо Андрей ощутил то, что ему не встречалось уже очень давно – он встретил Человека с большой буквы «Ч». Только под утро ему удалось уснуть. Решение, к которому он пришёл, изрядно всполошило бы его самого образца позавчерашнего дня – но этот факт не прибавлял журналисту уверенности в его правильности и грядущей востребованности человеком, которому он собирался его предъявить. Но он ощущал каким-то полуинтуитивным сенсором, что решаться нужно было именно сейчас – иначе может быть слишком поздно.

Время помчалось со стремительностью удара молнии.

Есть такие моменты в году, когда перестаёшь осознавать течение времени. Между двадцать вторым и двадцать пятым декабря наступает астрономический перерыв, в ходе которого солнце находится в своей низшей точке по отношению к Земле за все двенадцать месяцев. За эти трое суток положение небесных тел по отношению друг к другу не меняется, а затем солнце вновь начинает подъём над горизонтом, высшая точка которого достигается двадцать второго июня, а равноденствие наступает двадцать третьего марта. Двадцать второго июня сорок первого года Советский Союз подвергся нападению Гитлера, а двадцать пятого декабря родился Иисус Христос. История не лишена иронии.

Гитлер напал ранним утром в воскресенье, а сегодня была среда. Суматошная покупка подарков к сочельнику в католических странах как бы уже подошла к концу, а аналогичный предновогодний ажиотаж в полуверующей России как бы был ещё в самом разгаре. Столь беззащитной страна бывает крайне редко. Если бы существовал международный терроризм, данный период времени для осуществления терактов был бы незаменим. Магазины были битком забиты людьми, администрация радостно-утомлённо подсчитывала реккордные дебеты, а на улицах, несмотря на собачий холод, царило радостное оживление с примесью предвкушения. Часы с циферблатами на всех перекрёстках отсчитывали последние дни старого года, и будто бы по волшебству Деда Мороза темнело аж в семь вечера с половиной – небывалое для этого времени года явление. Однако время всё равно до предела замедлило свой бег – в чём мог убедиться каждый, поскольку при очередном машинальном взгляде на часы в мозгу промелькивала мысль, что торопиться-то уже некуда, разве что на корпоративные ёлки-тусовки, идиллические сеансы умильного заглядывания друг другу в нетрезвые по случаю глаза и взаимных комплиментов с расчётом на то, чтобы этого заряда любовного пучита хватило на весь Новый год. Ах, как же все милы...

Андрей Спиридонов даже в случае полного и абсолютного физического здоровья не потащился бы в этот зоопарк – теперь же у него была уважительная причина откосить от этого мероприятия. Мысленно послав по всем известным адресам всё содержимое редакции, от компьютерных мышек до бумажных крыс, он получил на вахте свои личные вещи и вышел со двора медицинского центра. В отличие от его спутницы ему было куда податься – уютная однокомнатная малогабаритка невдалеке от станции метро Коломенская ждала его с распростёртыми объятиями и полумесячной паутиной по углам. Зато угол был почти свой, по крайней мере создающий ощущение обладания личным пространством. Оксане даже не надо было напрашиваться в гости – в случае отказа журналист был готов затащить её туда силой. А она особо и не сопротивлялась, проявляя сегодня какое-то непонятное равнодушие ко всему. Андрей списал бы это на недолеченную травму, если бы не успел за это время узнать девушку немного получше, чем подавая завтрак в постель и при этом безуспешно силясь вспомнить имя. За эти оказавшиеся столь долгими сутки он уже приучился ждать от этой особы любых неожиданностей, как правило со знаком минус.

Почти всю дорогу до квартиры журналиста молодые люди хранили молчание. Оксана со скучающим видом рассматривала рекламные щиты в вагоне метро, а Андрей всё прокручивал в памяти сегодняшний разговор с ней.

«И надо ж было так втюриться, а! Ничего уже не соображаю и отказываюсь что-либо понимать. Кто она?..»

А понимать было особо нечего. В ответ на пламенную речь молодого человека о том, что он клянётся перейти на другую работу, послать к чёрту своё журналистское прошлое и предложить ей руку, сердце и карман, девушка с издевательски меланхоличным видом изрекла только одну фразу:

- Безработный романтик, женатый на трупе – сие, конечно, звучит...

Разговор на этом закончился.

Андрей всё никак не мог понять, какого чёрта он так вляпался. Он был поражён даже не резкостью новизны этого случая по сравнению с другими, и не убийственной уверенности этой девчонки при произнесении общечеловеческих истин. Он терялся в догадках по поводу того, как он мог всего за сутки с небольшим довести дело до такого глубокого чувства к этой восемнадцатилетней пьянице, что ставкой в их отношениях стала не жизнь даже, а сама душа. Он осознавал, что она владеет его душой как пожелает, что он не сможет без неё жить и, главное – что не сможет её спасти. Впервые в жизни он решил пустить всё на самотёк. Сколько времени этого затягивающего в водоворот счастья у него было, он не представлял. Он знал чётко лишь одно – он хочет быть с ней, и ни с кем другим более.

Миновала Сухаревская, осталась за бортом Тургеневская, исчез из виду Китай-город, остался позади переход на Новокузнецкую, а Андрей всё думал, размышлял, сравнивал, анализировал. Под конец пути он решил бросить это дело, поскольку посчитал, что уж лучше он даст собой завладеть состоянию, которое невозможно передать словами тем, кто его никогда не испытывал – ощущению того, что ты первый раз влюбился без памяти. Как это прекрасно! И другим не понять...

«Странное дело... Как у Достоевского в «Идиоте» - Рогожин так любил Настасью Филипповну, что в конце концов её сам и прирезал... Но ведь Оксана существо не из романа, и дело происходит в двадцать первом веке, а не в середине девятнадцатого... Но степень затягивания у этой воронки не меньше, а то и больше... И это любовь явно не к созданному тобой образу, а к реальному человеку со всеми его «а» и «б». И такая любовь не вечна, полное ощущение... Чёрт, посмотрел бы я на себя со стороны – что я творю! Ради этой зассыхи я готов сломать себе жизнь, отказаться от всего на свете, а она даже не снисходит, а продолжает саркастически ухмыляться!!.. Кто же она такая и зачем послана мне... Как испытание, понятно, но чем я заслужил такую сомнительную честь? Ладно, чёрт с ним. Будь что будет. Может, оно и к лучшему...»

Он прекрасно осознавал, что и у неё внутри происходит недюжинная психологическая работа, быть может, намного более мощаня и важная, нежели у него, но спрашивать до поры впрямую не решался. Он поймал себя на мысли, что на протяжении их знакомства с каждым часом он всё меньше и меньше говорит. И банальное лидерство в паре было здесь совершенно ни при чём. Быть может, он только сейчас учился тому, о чём услышал от неё – умению слушать другого и придавать истинную цену словам. Обычно крайне словоохотливый и даже трепливый, он отшвырнул от себя сейчас эту ложную коммуникабельность, в основе которой на самом деле стоит попытка запугать и принизить собеседника, чтобы затем использовать его в своих целях – так ему теперь казалось. Он вновь поймал себя на мысли, что даже думать начинает как она. И это была далеко не патология болезненной зависимости... Даже настроение у него было отнюдь не праздничное – поскольку не могла уже его душа праздновать, если ЕЙ плохо или неуютно.

Андрей молчал ещё и потому, что осознавал – чем больше пылких признаний он исторгнет из себя, тем меньше шанс получить от неё что-либо в ответ. Нееет, это не та женщина, которая разинет рот при виде зрелища воспламенённой души. Эта заставить страдать, сходить с ума, не находить себе места, и даже тогда успех дела не может быть гарантирован. Да и вообще – о каких гарантиях могла идти речь в данном случае? Лишь гарантии на смерть в будущем, не более того...

- Я что, действительно напоминаю Настасью Филипповну? – вдруг услышал журналист нависший прямо над его ухом голос, старающийся переорать грохот движущегося состава. – Странно, а я себе никогда не казалась демонической личностью...

Андрей оторопел.

- С чего ты... откуда ты знаешь, кого ты мне напоминаешь? – произнёс он, с трудом осознавая, где он находится и что происходит.

Окси усмехнулась в воображаемые усы.

- Я всю дорогу за тобой наблюдаю. У тебя на лице написано, что ты думаешь обо мне, так как за весь путь ты ни разу на меня не взглянул, стараясь быть нарочито погружённым в свои мысли. Я вижу, что ты абсолютно искренен, говоря мне о любви. Но – поправь меня, если я не права – у меня сложилось ощущение, что ты понятия не имеешь, что тебе делать с этой любовью: ты выглядишь абсолютно потерянным. Ну а дальше всё просто. Мы с тобой заканчивали одни и те же школы, там были одинаковые программы. Образы типичные, на всех общие, в память западают всем – разумеется из тех, кто всё это читал. А у тебя в глазах читается любимая фраза чуваков с нашей площади – я тебя так люблю, что готов задушить. Тебе ведь именно этого хочется, не так ли? Я понимаю твои мотивы. На твоём месте я поступила бы именно так... Нам, кстати, выходить, если ты тут действительно живёшь.

Девушка встала и шагнула на платформу, а Андрей увязался за ней скорее потому, что иначе рисковал остаться один в полупустом вагоне.

- Ну давай, или нае...ть меня решил? – засмеялась девушка. – Пошли. Кстати, она тоже была брюнетка.

- Оксана, я... я совершенно растерялся, - сознался журналист. – Меня терзают очень многие вопросы, а задавать тебе их впрямую глупо. И даже не этично как-то... В общем, я решил...

- Не надо никаких решений, слышишь? – девушка обхватила его лицо ладонями. – Обещай мне, что решения ты будешь принимать без меня, ОК? Я тебя ни о чём вообще не просила, так что окажи мне эту маленькую услугу. Договорились?

- Что значит... без тебя? Это ты на что намекаешь? – вконец смешался Андрей.

- Тааак... Тогда пообещай мне ещё одно – не задавать дурацких вопросов, понял? Иначе наш с тобой паровоз не тронется с места. Обещаешь?

Андрей посмотрел ей в глаза и тут же отвернул взгляд – одного мгновения было достаточно, чтобы уяснить: она говорит правду, и её нужно слушаться. Не её личную, персональную версию правды, а именно ПРАВДУ. И вновь его посетило ощущение бесценности слов – в том смысле, что слова в данном случае потеряли бы цену окончательно, а это означает, что дальнейшее их произнесение после этой потери станет ещё более бессмысленным.

- Хорошо. Я обещаю, любовь моя.

- Вот и чудно. Теперь показывай дорогу, Сусанин.

Спустя час, по дороге зайдя в магазин и приобретя две бутылки хорошего вина, они уже сидели в тех четырёх стенах, которые у Андрея звались и гостиной, и спальней, и баром, и столовой.

- Я уже не помню, когда в последний раз поглощала алкоголь так медленно, - мечтательно воззрилась Оксана в обычный городской пейзаж за окном Андреевой квартиры. – Как-то даже непривычно, что во время этого занятия совершенно не думаешь о ментах...

Андрей усмехнулся.

- Да уж, твоя жизнь полна сюрпризов.

- Ты не представляешь, насколько, хаха! – и улыбка тотчас же сменилась у Оксаны на выражение совершенно противоположное. – Сама х...ю иной раз. Но – ничего не поделаешь! Такова моя карма...

- Ты веришь в карму?

- Нет, конечно. Просто это слово наиболее подходит для определения моей жизни. Казалось бы – красивая неглупая баба, без особых тараканов в башке и аховых запросов – а живу в таком дерьме... Если прочитать слово «карма» наоборот, что получится?

- А-м-р-а-к... Мрак? Ну-ну... Ты сама себя демонизируешь. По-моему, это эгоизм.

- Я не спорю, что я эгоист. Что бы я иначе тут делала?

- А вот мне отчего-то кажется, что мы всё равно бы встретились, эгоист ты или нет.

- Нууу, начинаются лирические сопли в шоколаде...

- Ты сама учила меня отбрасывать цинизм. Будь же последовательна.

- А нам, блондинкам, это совершенно необязательно! – металлически-тупоголовая интонация в голосе, накрученная на нос прядь волос. – Впрочем, ты прав, смешного тут действительно мало. Мы совершенно не контролируем свою жизнь... – девушка вновь изменилась в лице в сторону выражения гнетущей печали, затем опрокинула в глотку стакан вина и звучно заставила его встретиться со столом. – Увы и ах...

- Другими словами, ты добровольно откажываешься от жизни? Ты готовишься к смерти? – журнались уже собирал в кулак последние аргументы.

- Ты можешь это расценивать как тебе нравится. Для одной категории людей жизнь и контроль над бытием являются синонимами – это твой тип. Для другой эти понятия взаимно исключают друг друга. Это...

- Твой тип? – вставил Андрей.

- А ты неплохо меня узнал за это время, поздравляю! Нет, серьёзно, ты делаешь успехи на глазах...

- Перестань включать сенсея! – не выдержал журналист и тоже опрокинул свой бокал до дна. – Неужели я так и буду говорить с генератором афоризмов, а не с человеком из плоти и крови, из сисек и задницы, в конце концов? Оксана! Опомнись! Тебе восемнадцать лет, дорогая моя! У тебя вся жизнь впереди, и я не вижу ни одного повода, чтобы она закончилась именно в этом возрасте! Очнись! Успокойся! Давай просто постараемся насладиться обществом друг друга, раз уж нам суждено было встретиться! Ну? Мой любимый клубок противоречий, а?

Оксана посмотрела на него. Слёзы начали медленно застилась ей обзор, но она не прятала взор в ладонях, а продолжала стоически смотреть Андрею в глаза – просто для того чтобы смотреть, даже немного для лишней театральности сцены, в ожидании, пока первая струйка покатится по её щеке. Тривиальность этой сцены могла бы вызвать смех у искушённого зрителя, но если бы возможный зритель явился бы в это пространство, населённое двоими молодыми людьми, он пришёл бы точно не за искушением.

- Мне страшно... – вдруг произнесла она, и та самая первая струйка предательски покинула приют её чёрных как смоль глаз. – И я... не знаю, что мне делать с этим страхом... и со своей жизнью тоже... поэтому предпочитаю ждать... Что за чёрт... за что мне это, а? За что? Что я такого сделала со своими несчастными друзьями? Ради чего нас так корёжит, а? Может, ты знаешь?

Андрей молча подошёл к столу, налил себе ещё стакан, выпил его, налил ещё и посмотрел на неё:

- Я не знаю, солнце моё, я не Господь Бог. И не Шива, Бог смерти. Я думаю, небеса не дают нам испытаний, которые мы не были бы способны пережить... – и, пересилив искреннее желание немедленно прижать к себе этот юный комок нервов, отвернулся к окну и закурил сигарету, продолжая попивать вино.

Оксана вдруг вскочила с дивана. Её взгляд стал воистину бешеным. Андрей обернулся на неё.

- А тебе не приходило в голову, тупица, что со мной и моими друзьями испытание уже произошло, и мы его действительно пережили, но тааак ненадолго!!! – заорала она и ринулась прочь из комнаты. Андрей стремительно поставил стакан на стол и догнал её в дверях кухни. Она вырвалась и бросилась в сторону окна. Открыла его. Поставила ногу на подоконник. Страшная мысль поразила журналиста, словно удар молнии.

«Седьмой этаж...»

Но выяснилось, что удар молнии может оказаться медленнее человеческих движений. Он кинулся к окну, но девушка уже стояла на подоконнике с обратной стороны.

- Не смееееееей!!!!! – разорвал сумерки его крик, но на полушаге он остановился как вкопанный – от её взгляда. За этим последовали всего несколько слов.

- Прости. Ничего уже не изменить. Я люблю тебя. Я люблю всех. Я люблю жииииизнь!!! – ноги Оксаны спружинили, она перекувыркнулась в воздухе и исчезла в сгущающейся темноте. Навсегда.

Лёха и Марина сидели в комнате, которая больше напоминала поле кровавой битвы. На стене красовалось огромное пятно кроваво-красного цвета, затем оно стекало вниз и переходило на пол, исчезая на ковре того же оттенка и сливаясь с ним. Ещё полчаса назад по всей комнате валялись осколки битого стекла – как и пятно, результат сильнейшего броска о стену непочатой бутылки красного полусладкого вина, сделанного рукой Андрея секунд через тридцать после другого броска – см. выше. Другой бы на его месте немедля последовал бы за Оксаной – но, похоже, жизнь горела в журналисте намного ярче синюшного пламени смерти. Покатавшись по полу с криками «Нет!!! Как же это может быть!!!» и отдав сполна дань нахлынувшей истерике, журналист заставил себя посмотреть в окно своей кухни ещё раз – с тех пор этот проём стал для него ненавистным и пугающим. Во дворе уже роилмсь люди, сгрудившись полукругом вокруг бездыханного тела, ещё столь недавно бывшего Оксаной, а через сорок минут заявились стражи порядка и скорая помощь, неизвестно кем вызванная, - но уж точно не Андреем. Животный страх на предмет возможных свидетелей падения девушки именно из его окна со всеми вытекающими превозмог в журналисте желание тотчас же спуститься и сказать Окси совё последнее прости. Он только пронаблюдал за тем, как труп, накрытый белой тканью, погружали в машину привычно-усталыми движениями работники этой невесёлой службы – наблюдал с немым, оцепеняющим, пробирающим до мозга костей ужасом. Затем он, подобно сомнамбуле, направился незрячей походкой к себе в комнату, открыл шкафчик, достал оттуда бутылку текилы, которую приберёг для себя и Оксаны, и начал методично её опустошать. Проведя этот процесс до половины, журналист будто очнулся от мысли, что у Оксаны есть... были... друзья и нужно им как-то потактичнее сообщить о случившемся. Он достал из Оксаниной сумки мобильный телефон и начал искать там в записной книжке имена, которые обрывочно помнил из вчерашних разговоров. К счастью, телефон Марины оказался включён. На том конце беспроводного общения откликнулся ровный и спокойный голос, который через минуту после начала разговора стал будто железобетонным и совершенно отрешённым от реальности. Само собой, эта минута была потрачена на краткий рассказ о произошедшем, перемежавшийся краткими всхлипами, заглушаемыми уже парами извечного лекарства, текилы. Ещё час спустя по просьбе хозяина дома двое молодых людей пересекли порог этой страшной квартиры. От молодых людей пасло за версту, но хозяина они нашли в ещё более удручающем виде. И не мудрено – молодые люди распивали чекушку палёной водки в поезде метро, натощак, наспех, а хозяин квартиры методично и с расстановкой накачивался в домашней обстановке. Повод, как ни странно, был один и тот же.

Поздоровавшись и познакомившись, трио проследовало в комнату. Первые минут десять прошли в молчаливом поглощении остатков текилы – уже на троих. Затем хозяйственный взор Марины упал на антураж молчаливой беседы – и женская натура взяла своё: началась уборка. Молодые люди допили этот мексиканский самогон и принялись опутошать Андреев мини-бар уже всерьёз. Только после ещё одной бутылки вина – ничего крепче не оказалось – это безумие по поводу безумия было преостановлено Мариной. Она – столь же безмолвно – забрала бокалы и убрала их подальше. Тогда мужчины начали курить – всё также не произнося ни слова. Шок обуял всех. Он безраздельно завладел ими.

Наконец Алекс решился прервать столь затянувшуюся паузу.

- Что будем делать?

- Ты о чём? – не глядя на него ответствовала Марина.

- Мы не были на похоронах ни у одного из наших... Какие же мы всё-таки скоты!

- Это бы ничего не изменило... – столь же бесстрастно произнесла девушка. – Мы и так, словно убийцы, не ходим на похороны своих жертв... К тому же самоубийц не хоронят на кладбище. Лично мне стыдно смотреть в глаза родителям моих погибших собутыльников – друзья они мне или любовницы, не суть важно... Я чувствую себя серийным убийцей – поэтому и не хожу... И тебе не советую... А тебе, Андрей, вообще нужно уйти в запой недели на две. Иначе последуешь за ней.

- Ты чё несёшь, твою мать? У человека первая любовь была, а ты х...ню какую-то гонишь!.. – запротестовал было Алекс, но Андрей жестом остановил его:

- Она права, успокойся. Я, наверное, так и сделаю. Один хрен, мне на работу только восьмого... Время есть... раны залечить... хотя боюсь, что это не лечится...

- Мда уж...

Вновь воцарилось тяжкое, гнетущее молчание.

- Мне кажется, мы неиного у тебя засиделись, дружище, - нарушил тишину Алекс. – Да и времени, наверное, много, скоро метро должно закрыться.

- Да мне плевать... Оставайтесь у меня, если хотите. Тем более, что и мне нужна какая-то компания... а вы для этого хорошо подходите.

- Хм, спасибо... Пожрать есть у тя чё-нибудь? А то мы больше пьём, чем едим, последнее время.

- Лёша!

- Да, есть... Когда уезжал в больницу, был полный холодильник. Хотел провести каникулы, сменить обстановку... Сменил...

- Ладно, перестань, - сказала Марина. – Это х...вое утешение, но... Окси была нам не менее дорога, чем тебе, а мы, как видишь, спокойны... почти. Тем более...

- Какую очередную глупость ты собираешься изречь? – усмехнулся Лёха.

- Да обычную глупость из разряда тех, которые нами руководят. Я имею в виду, что в этом, как это ни страшно прозвучит, нет ничего удивительного или непредсказуемого.

- Узнаю Оксаниных друзей... – впервые за долгое время на лице журналиста появилась отдалённая тень улыбки. – Те же интонации, тот же фатализм... То же уверенное пилотирование в сторону пропасти... когда всё знаешь и ничего не хочешь... и смерти боишься меньше, чем жизни... Вы все такие?

Молодые люди переглянулись.

- Мда, друг мой, Окси тебе промыла мозги капитально, - ответствовала Марина. – Она это умеет не хуже меня... то есть умела...

- Мда... а я всё представляю её себе живой... тем более я последний, кому это посчастливилось... – и журналист начал тихо, беспомощно всхлипывать. Лёха подался было к нему, но Марина одёрнула его жестом.

- Пусть, - шепнула она ему на ухо. – Он сейчас беззащитнее бабы.

Лёха вновь перевёл взгляд на потолок.

- Пойду я на кухню, сварганю себе чё-нибудь, - встал он с дивана. – Не скучайте тут, - и взглядом попросил Марину остаться. Она поняла.

За окном продолжалась потеря времени. Задул северо-восточный ветер, по небосводу нестройным пелатоном побежали облака. Нет, они не были готовы никого оплакивать. Природа словно бы копила силы для решающей битвы, дабы пролиться или просыпаться в ключевой момент, который только ей одной был известен.

Лёха и Марина привычно отключили мобильники, дабы не ощущать приступы родительского беспокойства. Девушке было, в сущности, наплевать, а вот Лёха всё ещё ощущал некий комплекс вины за свой образ жизни перед старшим поколением. Каждый раз, когда он не приходил домой ночевать, он чувствовал себя кем угодно, только не хорошим парнем с истфака МГУ. Это ощущение довольно резво заливалось «храброй» дозой спиртного, но, как говорится, ложка нашлась, а осадок оставался. В любом случае, в какой-то момент он понял для себя, что тонкая душевная организация всегда выходит боком, и решил напялить на себя некий образ – тот самый, который они столь живо обсуждали с Мариной. Последние восемь дней воистину сорвали все маски – а образ жизни остался в неприкосновенности. Но для катара Лёхи это не представляло собой мучительного парадокса. Он знал людей, кое-как знал Марину, но лучше всего знал самого себя – свою неизбывную способность договориться с самим собой. И договаривался – ибо сейчас, на кухне чужой квартиры – чужой как для него, так и для Андрея – он открыл окно настежь и слегка перегнулся через раму. И как никогда ощутил всем телом не только морозный, злющий ветер, но и тот факт, что, возможно, в самом скором будущем, помимо себя, договариваться ему будет не с кем. Всё, ради чего он жил, рушилось, все, с кем он делил свою нарочитую маргинальность, уходили. Нет, даже сейчас он не задумывался о суициде всерьёз. Ибо знал, что после всего случившегося уже ни о чём не стоит задумываться всерьёз. Нужно было перестать задумываться. И начать действовать.

Вернувшись в комнату, Алекс увидел, что его новый знакомый немного пришёл в себя, и не было сомнений, что усилиями Марины. Лёха даже боялся себе представлять, что же творилось в данный момент в душе у самой Марины, но точно знал, что ничего хорошего. И одновременно ничего похожего на то, что происходило внутри у него самого. Поскольку Алексей начал ощущать, что на смену шоку и опустошённости, имевших место быть сразу после известия о гибели Оксаны, начала приходить всё усиливающаяся, нарастающая и всепоглощающая злоба. Злость отчаявшегося человека, который на себе почувствовал разницу между ситуацией, когда тебе нечего терять, и ситуацией, когда ты потерял всех. Ещё восемь дней назад он мог бы с полным на то правом сказать о себе, что ему терять нечего. Теперь, узнав в красках, которые не снились ни Ван Гогу, ни Кандинскому, что такое ТЕРЯТЬ, он с удовольствием разможжил бы голову себе образца восьмидневной давности.

Выпей, может выйдет толк,

Обретёшь своё добро,

Был волчонок, станет волк,

Ветер, кровь и серебро.

«Вот такая вот Мельница... Всё перемелется... Ветер, кровь и Серебров... Это очень воодушевляет. Кажется, я знаю, что мне делать.»

- Ну как ты, товарищ по несчастью?

- Более-менее, спасибо. Насколько возможно быть более-менее в данной ситуации.

- Будем надеяться, что данная ситуация не повторится в будущем.

- Ты щас кого убеждаешь – нас или себя? – насмешливо-удручённо спросила Марина.

- А ты как думаешь?

Марина усмехнулась вновь.

- Чё будем делать дальше – спать или бухать, пялясь в телик? – подвесил в воздухе Лёха.

- А ты угадай, чего мне щас больше хочется, - ответствовал журналист.

- Подозреваю, что второе.

- Верно. Только без телика. Я работаю в этой индустрии, и потому ящик мне осточертел уже давно.

- Тогда... можешь нас проспонсировать? – Лёха в очередной раз готов был убить себя за эту фразу, но в карманах его гуляло то же самое, что и за окном.

- Деньги – резаная бумага. Держи, - и Андрей протянул Лёхе купюру достоинством в тысячу рублей. – Возьми что-нибудь на свой вкус. Ты друг Оксаны, я доверяю тебе.

- Давайте лучше я схожу, - поднялась Марина. – А вы тут посидите, мальчики. Только до моего прихода не разгромите квартиру. Оксана бы этого не оценила.

Во время отсутствия Марины Лёха вкратце, но в красках поведал историю их совместных злоключений. Его версия не особенно отличалась от услышанного Андреем ранее, только была дополнена многочисленными подробностями. Журналист слушал, вздыхал и никак не мог выкинуть из головы одну мысль: и Оксана, и Марина, и Алекс идеально подходили друг другу в качестве друзей, но объединяло их что-то совершенно не то, не здесь, не так, не о том... Понемногу его голова прояснялась от шока и алкоголя, и начали роиться в голове различные мысли из тех, которые лишь несколько часов назад посещали его по дороге домой – с ней... Мелькнула в голове её фраза насчёт романтика, женатого на трупе – и вдруг его осенило: она всё спланировала заранее! И знакомство, и начало романтических отношений, и все эти психологические кружева, которыми она столь старательно и мастерски его оплела, и объятья-поцелуйчики, и столь лёгкое согласие на визит в его квартиру – при том, что она прекрасно знала, зачем он её туда зовёт! Но почему для этого страшного перформанса она выбрала именно его? Да это он сам и выбрал себя! Это он подошёл к ней, заговорил, познакомился и САМ, своими руками... убил её. Самим фактом того, что находился в этот ужасный момент рядом, и не смог ничем помочь. К счастью, из дальнейших размышлений его вывело то, что Лёха повысил голос.

- Чувак, ты где? Ты ещё здесь? Хватит думать об этом. Если бы я убивался так как ты из-за каждой смерти, произошедшей за последние дни, мне бы недолго осталось.

- Чёрт возьми! А чего ты ждал от меня, дорогой? До встречи с Оксаной я жил – херово, скучно, банально, но жил ведь! И совершенно не собирался приучаться к тому, что ты считаешь обычным!

- В данном случае боюсь, что тебе придётся изменить свои воззрения. Смерть – самый опасный наркотик, вызывает бесповоротное привыкание при повторном впрыскивании в кровь. К плохому привыкаешь ещё быстрее, чем к хорошему. Тебе сколько лет?

- Двадцать четыре.

- Ууууу...

- Что ты укаешь?

- Ты ещё совсем не видел жизни, парень.

- Я не видел смерти!

Лёха задумался на мгновенье.

- Я не знаю, говорила ли с тобой Оксана про норму и ненормальность, но подозреваю, что да.

- Да, нечто смежное мы обсуждали.

- Судя по всему, её аргументация тебя не очень убедила.

- Очень сложно изменить человека с точностью до наоборот за сутки.

- Но своей смертью она, похоже, достигнет своей цели. Иначе я не знаю, человек ли ты вообще.

Теперь задумался Андрей.

- Да... она это умела – вмиг перевернуть в человеке всё на свете с ног на голову. Но... почему она это сделала? Я не могу понять, почему?! – в отчаянии журналист хрястнул кулаком по столу.

- Она что-нибудь сказала перед смертью? Вспомни.

- Да нечего тут вспоминать, я этого никогда в жизни не забуду...

- Забудешь, - одёрнул его Лёха.

- Теперь ты начал включать сенсея? Да вы что, мать вашу, сговорились все, что ли? Вы что, из секты какой-то? Кому вы приносите себя в жертву? Шиве? Кришне? Сатане? Люциферу? Богам майя? Кому? Зачем? Ритуальное самоубийство в чьей-нибудь хате? Что вы делаете? Кому всё это надо?

- Тебе, - невозмутимо отрезал Алекс.

- Что?

- Ты меня слышал. Всё это происходит в том числе и ради тебя. Не ты один, конечно, виноват, но и ты тоже.

- Опять одна и та же х...ня! Она мне этим все мозги прокомпостировала, сектантка чёртова!..

- Заткни е...ло, иначе получишь в грызло! – Алекс повторил свою фразу, сказанную когда-то Толику в ответ на схожие сентенции в адрес только что умершей Жени. Но сейчас в его тоне было такое спокойствие и уверенность, что вскочивший было в порыве гнева журналист тут же сел обратно на своё место. – Не смей оскорблять память человека, пусть даже погибшего таким образом... То, что ты зовёшь х...нёй, стоило уже пятерым людям жизни, судьба шестого мне неизвестна, но она незавидна в любом случае, тем более если он ещё жив.

- Ты про этого Толика? А почему это я не должен завидовать ему, если он выжил?

- Потому что его ждёт либо тюрряга строгого режима, либо психушка, то есть по любому это будет малолетний птенец, который до этого только игрался, а сейчас его сразу бросят в самую клоаку, и вытащить его оттуда будет не в силах сам Господь Бог! Такая перемена ужаснее для человека, чем смерть вроде тех, о которых я говорил. Они хотя бы не успели ничего понять, и да блаженны будут нищие духом в Царствии Небесном, а ему предстоит ощутить ВСЁ. Неужели это так сложно понять?

Журналист молчал. Он уставился в стену и будто о чём-то мучительно размышлял. Наконец он нарушил тишину:

- Да, в чём-то ты прав. Но... куда ты сам-то катишься? Ты ведь понимаешь, что твоя участь будет даже ещё более незавидной, поскольку ты-то всё для себя успел понять и разложить по полочкам! А я не вижу ни одного повода, чтобы ты закончил лучше, чем они.

- Давай не будем переходить на личности. Я же не спрашиваю тебя, куда приводит тебя твоё вечное производство глянцевой картинки, хотя стоило бы. Но тебе сейчас не до этого, ты слаб и огрызаешься, как умеешь...

- Хватит пачкать мозги этой психологией! Меня тошнит от всего этого!

- А меня тошнит от идиотизма и безответственности, с которыми ты подходишь мало того, что к своей жизни, так ещё и к жизням других людей! Ты живёшь как амёба, и через призму своих одноклеточных понятий судишь о том, в чём ни черта не понимаешь и вряд ли когда-нибудь поймёшь!

- Да какое ты имеешь право меня учить, сопляк! – вскинулся Андрей и замахнулся рукой для удара. Алекс слегка отклонился и пнул его ребром стопы в голень. Журналист, парень немаленьких габаритов, согнулся со стоном, но ещё резвее продолжил движение на Лёху. Тот оценил явное неравенство в физической силе и решил выиграть за счёт ловкости. В мгновение, когда Андрей прыгнул на него, Лёха увернулся и продолжил неуклюжее движение журналиста приличным пинком под зад. Андрей полетел головой в балконную дверь и едва самортизировал столкновение руками, чтобы не прошибить головой стекло, но об косяк всё же ударился неслабо. От боли и неожиданности журналист взвыл и, взметнувшись с неожиданной для него прытью, кинулся в направлении представителя истфака, но через секунду-полторы оказался в классической позе «мордой в стол». Это Алекс с силой толкнул в его сторону разделявший их предмет мебели. Стоявшие на столе стаканы разлетелись по углам вдребезги. Удар пришёлся в достаточно неприятную зону, и Андрея от ещё большей неожиданности и адской боли согнуло пополам.

- Аааааа! Сука! П...к, б..., - продавил из себя журналист и повалился на диван.

- Ну что, теперь можно вернуться к беседе? – Лёха даже несколько повеселел, что, в общем, не мудрено.

- Да пошёл ты на х... – последовал тоже, в общем, логичный ответ Андрея.

- Ладно тебе, извини, если очень больно. Иначе тебя было не успокоить. Я против тебя лично ничего не имею. Ну что, мир? Смотри, два раза не предлагаю... Ну, я думаю, твоё молчание можно расценить положительно. Извини ещё раз, - и вполне по-дружески похлопал журналиста по плечу.

- Х... с тобой, ты мой гость... Ты тоже... извини... вот урод, а...

- Хахаха! Я тебя понимаю. «Ах, извините, я наступила вам на яйца, но не воспринимайте это близко к сердцу». Я помню, да...

Андрей также отобразил на лице подобие улыбки.

- Не, серьёзно, парень, ты мне нравишься. Я не в этом смысле, придурок! – и они немного попихались, но уже по-приятельски.

- Русские всегда так – сначала бухают, потом дерутся, потом братаются.

- Я не против, но не против ли ты?

- Что? Брататься? Нееет, я терпеть не могу всей этой ерунды кабаллистической, бред всё это. Мы ж не в каменном веке живём...

- Ты в этом уверен?

- Глядя на нас с тобой, не совсем.

- Да не в нас дело. Человеческий мозг не изменился с каменного века – те же образы, уровень восприятия природы, только письменность появилась и fucking города.

- Тебе и город не нравится? Могу тебя успокоить – это проходит с возрастом, когда ты начинаешь этот город доить. После этого всё резко начинает нравиться.

- Совершеннейшая чушь. Я здесь всего два года, а осточертело мне это так, как будто я здесь лет сто пятьдесят.

- Тебе не город осточертел, а ты сам в этом городе. Что такое город? Стены, башни, асфальт и спичечные коробки с дырочками. Ты сам оживляешь понятие «город». Без людей понятия и символы бесплотны.

- Садись, два. Неправильно. Город – в его современном виде – это гигантское информационное поле, напичканное сетями магазинов, баров, ресторанов, кабаков, закусочных и прочей дребедени во главе с коммерческоей рекламой. Из-за рекламных щитов Кремля уже не видно! Ты у нас кто – журналист? Вот вашего брата я как раз и ненавижу за это – ничего личного, извини.

- Это твоё право.

- Вы погружаете людей в мир грёз, чтобы заставить их не думать о том, куда катится их страна и они сами, в какую биомассу превращаются все люди без исключения. Вашими силами человек оказывается в спичечной коробке из навязанных вами желаний, навязанной вами целеустремлённости к плотскому и навязанном вами понятии о личном выборе и индивидуальности каждого человека, благодаря которой человек даже не может найти себе друзей, своих людей, психологически похожих на него, потому что все стремятся быть ни на кого не похожими, отличаться и выделяться – как правило, бабками и шмотками, за вуалью которых – пустота взгляда и никчемность души. И эта никчемность – ваша работа. Вы хуже фашистов. Вы сделали оружием закрепощения человека понятие свободы. И вашему брату нет прощения ни в этом веке, ни в грядущем.

- Ладно, ладно, не ударяйся в мессианство и перестань цитировать Библию.

- Могу и не цитировать. Но от этого твой вклад в массовую дебилизацию и оболванивание не становится меньше. Ты – продавец мечты и наживаешься на чужих судьбах. Это чудовищно. Я не Оксана, я буду говорить прямо. Ты и все твои, с позволения сказать, коллеги – фашисты и нечисть. Хотя что я тебе доказываю...

- Да нет, я понимаю твои эмоции. Ты говоришь так потому, что не смог до сей поры найти себе место и цель в жизни, вокруг тебя умирают люди, как мухи, и тебе нужен виноватый. Но не лучше ли, кума, на себя оборотиться?.. Зачем искать виноватого на стороне, если можно найти его не сходя с места? Ты думаешь, что в среде масс-медиа есть гигантский заговор коварных жидомасонов, которые хотят опутать тебя вымышленным мирком и подчинить своей воле?

- Я в этом не сомневаюсь.

- Садись, единица. Нет никакого заговора. Говорю тебе как человек, который работает в этой индустрии. Наши шефы никогда не стали бы заниматься такой ерундой, потому что уничтожение в человеке личной инициативы в конечном счёте вообще заставит его свести жизнь к акту потребления, а в этом случае вообще все перестанут работать. Всё намного сложнее, чем тебе кажется. Мы обслуживаем создание виртуального мира, да, но кто тебе сказал, что людям этого не хочется? Я не рекламщик, но я знаю, что проводятся многочисленные анкетирования, где людей спрашивают, что они хотели бы потреблять и в каких количествах. Люди сейчас могут сами формировать предложение путём непосредственного контакта с производителями продукции. Таким образом, у них создаётся ощущение сопричастности к вершению судеб мира сего, которого в реальности большинство из них никогда не достигнет. Разве это плохо? Ты не навязывай людям свои представления о том, что такое говно и конфетка, предоставь им решать самим, что они желают читать, слушать, есть, пить и трахать. Мы предоставляем людям выбор, а ты хочешь заставить всех взметнуться и смести. Хочешь-хочешь, я знаю. Ты же историк, зачем мне тебе объяснять, к чему приводят людей такие как ты? К кровище, страху, отчаянию, неуверенности в завтрашнем дне и постоянному наблюдению за склокой наверху, с точно такой же неспособностью ни на что реально повлиять. Ты думаешь, что для людей ВОТ ЭТО лучше того, что предлагает, как ты говоришь, наш брат? Ты меня прости, но в таком случае ты просто идиот.

- Я знаю, что ты имеешь в виду. Ты предлагаешь людям вместо того, чтобы попытаться избавиться от навязанной им фашистской матрицы и жить своим умом, проводить жизнь в перебежках между спичечными коробками могильного цвета, которые рано или поздно убьют в них всё человеческое и обратят в стадо баранов, послушных дядиной воле и счастливых от осознания своего рабства! Если я идиот-идеалист, то ты – чудовище и моральный урод. Больше мне нечего тебе сказать.

- Ты знаешь, а мне есть, - произнёс журналист, немного поразмыслив. – Между такими, как я, и такими, как ты, всю историю человечества происходит борьба не на жизнь, а на смерть. Ты способен только разрушать, я же хотя бы что-то созидаю. Для тебя жизнь – это борьба с ветряными мельницами, для меня – любимое дело, в перспективе семья и дети, самореализация и рост хотя бы в собственных глазах, признаюсь откровенно. И нашим мирам, похоже, действительно лучше бы существовать параллельно. За такими, как я, материальные блага и карьерный рост, стабильность, спокойствие и уверенность в завтрашнем дне. За такими, как ты – шиш в кармане, ветер в голове, эмоции на грани нервного срыва, драки, пьянки от безысходности, потому что жрать красиво, как мы, хочется, а не на что. Ты – интеллигент, а я – мещанин. Но от твоего фанатизма быстро устанут, и отшвырнут твои идеи, как старый башмак, и тут появлюсь я – со своим виртуумом, со своими сиськами-письками и жрачкой, и на более дальнюю перспективу выберут меня, а не тебя. И попробуй мне что-нибудь возразить.

Лёха молчал. Журналист с видимым торжеством потянулся за пачкой сигарет. Историк последовал его примеру.

- Тебе не стыдно, дружище? Не стыдно создавать открытые рты и выпученные глаза? Лично мне при взгляде на тебя становится стыдно за человеческий разум. Я ужасаюсь при мысли о том, что вы делаете с людьми.

- Точно также я могу ужаснуться при мысли о том, что будет с людьми, если победит вдруг твоя точка зрения, в чём я сильно сомневаюсь. Если допустить, что мы плодим баранов, то эти бараны хотя бы живы, а ты предлагаешь всё отнять и поделить. А революций без крови не бывает, ты это знаешь не хуже меня, а то и лучше. Неужели ты готов ради эфемерной идеи бросить на плаху тысячи людей, притом скорее всего погибнуть сам, и всё это без гарантии на успех? Да и кто за тобой пойдёт? Тебя объявят сумасшедшим, посадят в дурку, и я буду носить тебе пюре. Зачем тебе это надо?

- Я на это готов не ради пустой болтовни, - Алекс, задыхаясь от гнева и напряжения, чеканил каждое слово, - а ради Жени, которая подохла как собака на унитазе, Санька, зарезанного гопьём в Бутово, Костяна, которого замочил Толик в приступе белой горячки, и Инки с Оксаной, которые шагнули в окно. Ради их памяти. Ты же видел смерть Окси, дубина! Ты же видел, как она свернула себе шею и расх...рила в компостер все внутренние органы! Что ты за человек? Ты вообще человек? Это ты идиот, а не я! Придурок, люди и так подыхают, как последние собаки, в войну была смертность хуже! А знаешь всё отчего? Я тебе объясню, скотина. Оттого, что вы делите людей на сорта – высший и низший. Высший – это вы, как ты сказал, за вами всё на свете, все яхты, коттеджи, пароходы, вездеходы, хаты и тёлки, нет только одного – совести, чести и стыда. А низший – это мы, говно, ублюдки и лузеры, и нам вами уготована одна судьба – сдохнуть под забором, если мы не воспринимаем вашего б...ского мира! Вы – Антихристы. Вы – бездна. Вы – смерть.

Лёха умолк. Он подавился табачным дымом, закашлялся и пошёл на кухню попить воды. Молчал и Андрей. В воздухе повисло напряжение, но не из того порядка, как бывает перед бурей, а такое, какое бывает в огромном стационарном компьютере высотой с пятиэтажный дом. Оно не исчезает и не выплёскивается грозовым разрядом – оно аккумулируется и будто ждёт, какое ему найдут применение.

Алекс вернулся из кухни и снова закурил. Андрей также не выпускал сигарету из рук. Они молча курили и смотрели друг на друга, словно два хищника, в ожидании, кто первый совершит прыжок. Тишину разорвал звонок в дверь.

- Я открою, - сказал Лёха, который стоял почти у самой двери. – Это наверняка наша валькирия.

Это действительно была Марина, с пакетами и усталым взглядом, но – впервые за долгое время – улыбчивая.

- Привет, ребята. Я купила две бутылки водки и три банки солёных огурцов. Разве я не молодец?

- Молодец, молодец... – задумчиво произнёс журналист.

- А почему у вас такие лица, как будто вы... ооооо... мдаааа... похоже, вас нельзя и на минуту оставить – стоило выйти, уже подрались. Чё вы опять не поделили? Вот не могу, ёб твою! Как же вам мало надо, а? Только что погиб человек, а вы нажрались и устроили драку! Вы что, не мужики совсем, а быдло какое? Небось уже помирились и обсуждаете общечеловеческие ценности? Узнаю трепачей, узнаю. А осколки было слабо собрать – меня дожидались, да? Ну и сволочи же вы... Я за тряпкой, х... с вами... Ничего нельзя доверить... – и вышла из комнаты.

Мужчины от такого вердикта переглянулись и даже слегка разинули рты.

- В который раз убеждаюсь, что не ошибся в выборе, - не без гордости подбоченился Лёха. – А вот за что ты понравился Окси, ума не приложу. Ты же циник в кубе!

- Он не циник, - услышал Алекс за спиной голос Марины. – На самом деле вы намного больше похожи, чем вы думаете. Но вы этого никогда не признаете, потому что внутривидовая конкуренция сильнее всего. Он будет говорить «А», а ты – «Б», он – белое, ты – чёрное. Всё время будете спорить, молоть языками, сотрясать воздух, а толку-то... Давайте лучше выпьем за помин Оксаниной души. Я верю, она была чистая и ясная, как звёздочка. Она найдёт дорогу в рай. В отличие от вас, долбоё...в.

Парни снова разинули рты. В такие моменты мужчина обычно чётче всего понимает, зачем ему нужна женщина – кроме того, о чём все подумали.

Молодые люди столь же безмолвно разлили белую смерть по бокалам, открыли огурцы, Марина порезала в кухне бутерброды и выложила из пакета чипсы. В полном молчании, не чокаясь, они выпили за то, о чём говорила Марина. В который раз – по этому поводу...

- Вам не надоело балансировать на грани пропасти? Постоянная опасность, ложная обречённость и в конечном счёте неверный выбор – выбор в пользу смерти?

- Выбора не существует, - медленно произнёс Алекс, жмурясь после принятия очередной дозы белого попугая. – Это твоя иллюзия.

- Ты тоже так думаешь? – обратился журналист к Марине.

- Я не знаю. Мне кажется, умный человек не умеет выбирать. Он либо знает, либо нет. Я не знаю.

- Ну и что? Какой толк от этого ума, если он ведёт вас к параше? Зачем вы вообще так действуете? У вас вся жизнь перед глазами и куча путей под ногами. Вы ещё моложе меня, так чего вам ещё надо?

- Нам нужна жизнь, а не преодоление препятствий, созданных тобой и тебе подобными. Ты исходишь из ложной предпосылки. Ты считаешь, что у человека есть выбор. Хорошо, допустим. Но родителей человек не выбирает, детей, как ни парадоксально, тоже. Любимых? Ни в коем случае, они его сами находят, точно также как и настоящие друзья. Работу? Тоже нет – это следствие его воззрений, понятий, интересов и иллюзий, навязанных ему обществом, информационным пространством и родителямп. Может, человек выбирает себе жизнь? Сомневаюсь, люди как правило повторяют от точки до точки ошибки своих родителей, а те – своих, и так до бескончености. Категория выбора – бессмысленная иллюзия, которую тебе навязывают с детства, дабы зашорить одну простую истину – ты раб своей среды, своей семьи, своего социального строя, и ты ни черта не способен с этим поделать, пока ты живёшь по их правилам. И самое удивительное, что ты прекрасно понимаешь, что я прав, что это всё суета сует, что выбора не существует – и всё равно суетишься, идёшь на поводу у своих иллюзий и борешься за выбор. Ты просто дурак, дружище. Мне жаль тебя.

- А как уж мне жаль... Хм, если я и дурак, чего нельзя исключать, то не больший чем ты как минимум. Ну, допустим, я с тобой согласился. А что ты предлагаешь взамен этой действительно никчемной бессмысленной суеты? Человеком всю его историю двигало в первую очередь желание жрать, а уже потом творить. Прогресс так и появился – как соревнование с природой и друг с другом, как лучше организовать процесс общественного пищеварения, потому что выживать группой не в пример легче, чем в одиночку. Творчество всегда обслуживало жратву и всегда будет её обслуживать. Человек начинает творить только тогда, когда удовлетворены его потребности в сне, еде, питье и сексе, в одежде и крыше над головой. И любой человек – в первую очередь тварь, а не творец. Так нас, кажется учили на лекциях по философии?

- Что за чушь! Если верить тебе, то творческий процесс прямо пропорционален удовлетворению животного в человеке, а на самом-то деле всё наоборот! За последние пятьдесят лет уровень жизни человека улучшился в несколько раз, но творцов от этого стало намного меньше! Недаром говорят – сытое брюъо к учению глухо. Ты и тебе подобные затыкают людям рот жратвой, чтобы он не мог говорить о настоящей свободе, а голову – сраными развлечениями, чтобы она разучилась думать. Ты это называешь демократией? Да это хуже любого тоталитаризма, поскольку играет на самых низменных, пошлых инстинктах человека, лишает его всякой идеи и делает амёбой! Единство цели при разности интересов – самая гениальная ваша находка. Поздравляю, господин Гитлер. Вы добились своего. Мы превращаемся в обычных баранов.

- Вы, - артикулировал журналист. – Вы превращаетесь. Все нормальные люди не морочат себе голову этой ерундой, не насилуют себе психику, не спиваются и не сдыхают, как вы! Если это ваш выбор, туда вам и дорога. А я жить хочу.

- Свиньи тоже живут, - хмыкнул Лёха. – И даже неплохо зарабатывают, как я погляжу...

- Да ты ни копейки за свою жизнь не заработал, маменькин сынок! Сиди и помалкивай!

- Может, я и маменькин сынок, но я ещё не забыл в погоне за очередным гонораром, что такое честь, разум и достоинство – а для тебя это слова из книжки, отныне и навсегда.

- Ты просто бездельник, - махнул рукой Андрей, - и от безделья ты решил сдохнуть вместе с такими же красавцами, как ты сам. Мне с тобой не по пути в этом случае. Делом займись, всезнайка хренов, а потом поучай других людей, старше, опытнее и успешнее тебя! Не забывай, что не будь у меня работы, ты бы щас не смог пить водку, потому что у тебя – х... в кармане, я извиняюсь, и развлекаешься ты на чужие деньги, а потом с высокомерным презрением изволишь порицать тех, кто делает то же самое на свои! Да ты просто плебей! И от зависти к чужим бабкам, которых тебе никогда в жизни не заработать, ты начинаешь придумывать всякую хреновину, чтобы опрадать в своих глазах и глазах окружающих свою ничтожность и никчемность! Это мне жаль тебя!

- Бедный... – только и промолвил Лёха в ответ. – Да ты о том подумай, что туда, в гроб, ты ни копейки не заберёшь, сколько бы ты их не заработал. А на смертном одре ты будешь столь же жалок, как самый распоследний бомж.

- Прекратите! – прервала молчание Марина. – Тошно слушать вас, дебилы! Тело Окси ещё не остыло, а они уже спорят, кто меньше в её гибели виноват! Вы ведь об этом спорите, не так ли?

Парни переглянулись, затем уставились на девушку.

- А если и так? – ответил Алекс. – Неужели не очевидна моя правота?

- Да её бесполезно делать третейским судьёй, она лицо заинтересованное...

- Мы все здесь лица заинтересованные. В том, чтобы выжить, - промолвила Марина. – Я чувствую, что мы все скоро сдохнем, но нелепую надежду на лучшее необходимо оставить.

- Боже мой, да откуда этот идиотизм? Что за сектантские номера? – вскинулся журналист.

- Да потому, что таким, как мы, здесь места нет! – воскликнула Марина и опрокинула в себя почти полный стакан водки. – Нету, понимаешь?!!! – и горько зарыдала. Лёха не стал её успокаивать. Даже не от бесполезности – от безысходности. Молчал и Андрей. Неловкостью своей попавший в эту компанию, он постепенно начал понимать, что же с ним происходило последние тридцать шесть часов. Но признаться себе в этом у него                                                                                                          не хватало духу.

«От себя не убежишь...»

 - Ладно, мир, - поднился Лёха. – Пора спать ложиться, все уже пьяные. Иначе это никогда не кончится.

- У Оксаны кончилось – и у нас кончится, - выдавила из себя Марина. Она очевидно захмелела.

- Ну вот, я же говорю. Мы ляжем на кухне. Пошли, красавица.

- Да забей, ложитесь здесь, я диван разложу. Вы же мои гости, чё я вас буду класть у параши? – ответил журналист. - Утром, на трезвую голову, подумаем спокойно, что делать дальше. Правда ведь? – и протянул историку руку для пожатия.

- Ладно, не вопрос, хозяин тайги, - Лёха хлопнул по руке Андрею, и они обнялись. – Главное, чтобы опять не подрались.

- Нет, я требую реванша!

- Хрен тебе! – молодые люди засмеялись и принялись укладываться спать.

За окном было тихо, как бывает очень редко. Андрей выключил свет в комнате, принёс два одеяла в кухню, разложил их и лёг, вновь боязливо покосившись на окно, которое после последних событий он стал искренне ненавидеть. Через стену никакого секса не получилось – Марина, поворочавшись минут пять и вбрасывая в темноту бессвязные, казалось бы, фразы, погрузилась в тяжёлое забытьё. Алекс ещё полчаса пялился в потолок, затем и его захватила дрёма. А Андрей – так тот не мог найти себе покоя до утра. Такие разные, отягощённые злом, осенённые благоговением, обременённые временем, спали они совершенно одинаково, поэтому вся квартира огласилась звуками пьяного храпа. И ничего удивительного – иногда человек устаёт от себя намного более, нежели от серии бессонных ночей. Погребальная музыка тяжёлого, нетрезвого сна звучала по Оксане, как последний, заключительный реквием – реквием по мечте человечества об индивидуальности и несхожести с другими. Теперь им оставалось только умереть во Христе. В полуощутимой катарской надежде на покаяние и прощение в горнем мире, в отсутствии надежды быть понятыми здесь.

«От себя не убежишь... – вновь подумал Андрей, уже засыпая. – Я знаю, что мне делать.»

Четыре часа дня. Станция метро Коломенская. Трое курящих молодых людей, из которых одна девушка, а двое других – гуманитарии. Сегодня они проснулись поздно, но поздно лишь по сравнению с остальными гражданами города. На улице – опять же по среднестатистическим меркам – стоял собачий холод, но этих троих сам дьявол не заставил бы сегодня остаться в том жилище, в которое одного из них привела регистрация, а двоих – злая судьба. Холода они не ощущали уже давно, поскольку на личном опыте убедились в том, где по-настоящему холодно. Вид у них был усталый в высшей степени, все трое сверкали тёмными кругами вокруг глаз, какие бывают от бессонной жизни, длительного запоя или больной души. Их не покидало странное ощущение, что это их не последняя встреча. В итоге так оно всё и оказалось.

- Ну чё будем делать? – спросил Лёха, прерывая затянувшуюся табачную паузу. – По сценарию, пора расходиться.

- Да брось ты, какой сценарий, - ответил Андрей, кидая сигарету в грязную и заплёванную урну. – Мне почему-то будет вас не хватать.

- Неужели подружились? Вот незадача, - хмыкнула Марина. – Чуть не расхерачили пол-квартиры, а теперь друзья.

- Пора уже привыкнуть к излишней эмоциональности русского народа под воздействием алкогольных напитков, - задвинул Лёха. – У русских всегда так – что бы они не делали, всё взаправду, по-настоящему. И дружба и вражда, и пьянство, и пахота, и жизнь, и смерть...

- Мда...

Молодые люди снова умолкли на минуту.

- Все ещё помнят, что скоро Новый год? – произнесла Марина как бы невзначай.

- И что? Мы и так не просыхаем с тобой больше недели, - сказал Лёха.

- Да можно бы на ЧП заглянуть, - ответила девушка.

- А чё там делать в пятницу? Завтра – можно было бы по идее.

- Я тя уверяю – там это уже давно никого не е...т.

- Алё гараж! Придержи коней, - вставил журналист. – Что такое ЧП?

- Оооооо!...

 - Вот заодно и узнаешь, - ответила Марина, расставаясь с окурком.. – Ну чё, поехали? Хотя у нас денег нет ни копейки...

- Это неформальная туса возле станции метро Чистые Пруды, дружище.

- Опять пьянствовать, что ли? Сколько можно? Сколько в вас влезает?

- В нас уже влезло пять смертей, уважаемый журналист, - Марина посмотрела ему в глаза. – Нас уже ничто не возьмёт. Если хочешь, оставайся дома. Никто не настаивает.

- Нууу... если такая альтернатива... Ладно, поехали, только я там долго на холоде не простою.

- А долго и не потебуется. Если ты, конечно не хочешь пригласить нас в какой-нить бар и проставиться там.

- А вы прилипчивые, господа истфакеры! Узнаю соседей. У меня ведь кошелёк не резиновый...

- Так и у нас тоже. Там вообще ни черта нет. Если не хочешь, мы поехали, и тебе нас будет не хватать.

- Ой-ой-ой, напугал! Ладно, поехали на Новокузнецкую. Я там одно заведеньице помню, только надо быстрей, иначе мест не будет.

- Погнали в твой гадюшник. Как называется?

- «Белфаст». Ирландский бар.

Спустя сорок пять минут троица уже восседала за кружкой доброго пива на скамьях в уютном зальчике, где было тепло и мухи не кусали.

- В копеечку мне конечно это влетит, ну ладно...

- А зачем тебе деньги в канун Нового года? Ты бы их и так прожрал-пропил, а так – делаешь нам и себе приятное.

- Ты привык не считать чужие бабки, которые на тебя тратят, а я их зарабатываю, в отличие от некоторых.

- Так, всё! Прекратили! Надоело слушать одно и то же, - сказала Марина. – Раз пришли, значит, не нойте. Выпьем за дружбу. Мы уже за это время навраждовались.

- Ну давай за дружбу. В мире синтетики так её не хватает.

- Опять ты за рыбу деньги! Какая тебе синтетика? И причём здесь дружба?

- Синтетика – везде. В людях, в водке, в одежде, в отношениях, в любви...

- Ну, я бы попросила, - улыбнулась Марина и по-кошачьи прильнула к Лёхе на плечо.

- Не надо ворковать, а то обзавидуюсь. У меня-то щас никого нет... – полувсерьёз-полушутя произнёс Андрей и выпил из кружки несколько больших глотков.

- Перестань, друг мой, - ответствовала Марина. – То, что смерть объединяет людей – это естественно. Тем более война. Ты ж не будешь отрицать, что по количеству смертей нынешнее время сопоставимо с военным.

- Да-да, я всё это уже обсуждал с Оксаной, - ещё больше погрустнел журналист и выпил ещё.

- Ну ничё, всё равно не грузись, - продолжала Марина. – Когда будешь плакать на наших могилах, ощущение будет уже привычным.

- Марина! – повысил голос Алексей. – Тебе что, так не терпится? Хватит этих замогильных приколов. Чё, вспомнила готское прошлое? Ай, - махнул он рукой и присосался к кружке.

- Действительно, хватит, - вторил журналист. – Неужели нельзя поговорить ни о чём приятном? Зачем всё это снова перемалывать?

- Я знаю, чем обычно заканчиваются ваши разговоры о приятном. Либо дракой, либо пустой отвлечённой трепотнёй.

- Здесь ещё и охрана есть, так что мы – по сценарию – боясь её, не будем выяснять здесь отношения.

- Какой сценарий? Что ты несёшь, товарищ?

- Я имею в виду сценарий, модель поведения, по которой обычно поступает толпа.

- Которую ты презираешь? И все твои слова о революции, выходит, произносились ради самовыражения за счёт серого быдла? Ты ж не уважаешь тех, о ком ратуешь. Какого чёрта?

- Я и хочу сделать их из толпы людьми, Человеками с большой буквы Ч. Но пока люди сражаются за эту систему ценностей, они для меня враги. А тебя, видимо, всё устраивает. Быдлом ведь легко управлять, не так ли?

- Нууу, началось, - Марина откинулась назад. – Вы тут, по ходу, мир делите, два придурка. Ну-ну...

- Надо же когда-то обращаться к этим вопросам, Марин. Вот ты щас о чём хочешь поговорить?

- О любви, - нарочито смущенно опустила глаза девушка и улыбнулась.

- Ну давайте о любви, я не против, - закурил журналист.

- Ладно, давайте. Да прибудет с «Белфастом» любовь! – поднял кржку Лёха. – За любовь!

- За любовь, - повторили остальные двое.

Пиво подошло к концу.

- Девушка, нашему столику, во имя любви, повторите пожалуйста, - окликнул официантку журналист.

- Во имя любви к пиву, наверное? – отозвалась та.

- Нет, к вам и к вашему заведению, - не моргнув глазом, ответил Андрей. – Оно само по себе прекрасно, но вы – его безусловное украшение.

- Спасибо, - раскраснелся адресат комплимента. – Одну минуточку.

- Недолго мучилась старушка, - саркастически проворчал Лёха. – Уже официантку кадришь.

- Завидуешь?

- Да было бы чему... У меня своя дама сердца всегда под ним.

- Так о чём бишь мы... о любви?

- Да.

- С любви к чему начнём обсуждение, прекрасная Марина?

- Ну раз ты сам заговорил, то с любви к деньгам...

- Опять начинается...

- Да ничё не начинается. Деньги – точно такой же объект любви , как и всё остальное. Я их, например, терпеть ненавижу.

- Почему?

- Они развращают человека и делают из него сухаря.

- Значит, ты плохо знаешь жизнь. Развращает человека прежде всего отсутствие денег, если вспомнить поговорку – «Жаднее богатых только бедные».

- Ну да, а индустрия визуальных образов как раз и воспитывает в них такую жадность, - вставил Алекс. – Желать того, чем никогда не сможешь обладать, всё время разочаровываться и прочее. Всё по Бегбедеру.

- Спасибо, я знаю. Но неравенство необходимо обществу. Деньги здесь – всего лишь эквивалент силе. Силой обладают обладатели денег, и наоборот. Равенство – это миф, нежизнеспособность которого доказана историей – нашей с вами.

- Нет, именно нашей, а не вашей. Ты хоть и родился в совке, а принадлежишь совершенно другой культуре и комплексу идей, если это вообще можно назвать идеей. Люди твоего плана как раз и развалили совок, заменив идеологию жаждой наживы. Это нормально?

- Это комфортно. Даже при совке, как ты выражаешься, не было равенства. Партноменклатура обладала монополией на материальные блага, а равенство остальных было равенством кусков говна в параше, не за обедом будет сказано.

- Конечно-конечно, а сейчас вы создали общество равных возможностей, да-да-да! Богатые стали ещё богаче, бедные превратились в нищих. Хотя тебе, я вижу, начхать.

- Нет, отчего же. С удовольствием занимался бы благотворительностью, если бы было достаточно денег.

- Не благотворительностью надо заниматься, а улучшением жизни людей за счёт изменения их психологии! Когда они поймут, что идеалы материального благосостояния нужно пустить кошке под хвост, всё изменится. Нужно только довести это до них через головы твоих шефов, которые на этом делают баснословные прибыли. Нужно переставать подменять идею картинкой.

- Ты знаешь, за время нашего с тобой знакомства я так и не услышал: а что ты хочешь предложить взамен? Даже если ты и через головы моих шефов и их шефов получишь доступ к информационному полю, что при дозе ежедневного употребления спиртного маловероятно, даже если тебе будут подконтрольны все возможные виды инфо-ресурсов, ты должен сначала очертить круг того, что ты собираешься людям сказать. Притом это должно быть подано в виде ёмких и броских слоганов, например «Долой гламур!» или «Храните деньги в сберегательной кассе», иначе тебя не поймут. Ты будешь работать с толпой, а она мыслит образами. Поэтому ты должен будешь пользоваться нашими методами, значит – станешь одним из нас, многих тысяч нас, кстати, которым палец в рот не клади, в отличие от нашей аудитории, и поэтому нужно будет их убедить в том, что ты, восемнадцатилетний студент без копейки за душой, прав, а они всю жизнь пахали зря и верили не в то, что надо. Силёнок-то хватит?

- Подожди, подожди, не гони волну. Кто сказал, что я один так думаю и готов за это бороться?

- А как ты найдёшь себе единомышленников?

- Есть много способов, например общение.

- Я понимаю, но на улице к людям с этим не пристанешь, а в Интернете – ты их даже видеть не будешь. Кроме того, для этого нужна группировка не меньшая, а даже большая по справнению с противоборствующей. Это тысячи, десятки тысяч людей со связями, ресурсами и настолько идейные, что чуть не усираются. Ты можешь быть таким вождём? Я сомневаюсь.

- Вот ты и сомневайся, а мне предоставь действовать.

- А ты знаешь, что такое действовать?

Лёха промолчал.

- А ты знаешь, - обратился журналист к Марине.

- Знаю.

- И что же это? Как это?

- Это значит не трепаться, как вы здесь сидите, а работать во имя достижения цели.

- Да вы же никогда не работали!

- Ну и что? Научимся.

Журналист отхлебнул пива.

- Может, я чего-то не понимаю, но до меня не доходит, как всё это вяжется с вашими планами вскорости отбросить копыта.

- Ты прав, никак не вяжется, - ответила Марина. – Либо одно, либо другое.

- И что же вы выбираете? Борьбу за идею или смерть?

Молодые люди молчали. Журналист с видимым удовлетворением оставил их наедине по физиологическим мотивам, то бишь в туалет. Лёха отхлебнул пива и посмотрел на девушку. Та глазела куда-то мимо него, с направлением на уход в себя.

- Ну как тебе этот товарищ? Острые вопросы задаёт.

- Да куда уж острее...

- По-моему, мы его неспроста встретили, как ты считаешь?

- В этом мире просто так даже комары не летают. Я думаю, мы должны были его встретить, чтобы понять что-то в самих себе, посмотреть, как бывает иначе. Мы ведь вертимся в этой б...ской карусели уже десятый день, и спрыгнуть с неё нам может помочь только внешнее влияние.

- Я думаю, не десятый день, а всю сознательную жизнь. Эти десять дней – лишь следствие. Так и именно так должно было произойти, потому что до этого мы жили совершенно неправильно. Нас неправильно воспитывали, мы не там искали счастья, не с теми людьми общались и так далее. Только наши друзья за это поплатились жизнями, а у нас ещё есть выбор...

- Стоп! Ты же сам вчера с пеной у рта доказывал, что его не существует!

- Да перестань хватать меня за язык! Да, я знаю, что его не существует, просто...

- Просто он тебе сказал «Выбирай!», и ты сразу заговорил о выборе. Так я понимаю?

- Да, наверное... Я уже ничего не знаю.

- И я не знаю. Что же делать? – начала улыбаться Марина.

- Давай узнаем, - усмехнулся Алекс. Андрей подошёл и занял своё место.

- Ну что, выбрал?

- Нет, - улыбнулся Лёха. – Потому что выбора не существует.

Все трое посмотрели друг на друга и разразились хохотом.

- Ладно, хехе, нам нужно заключить соглашение между нашими параллельными мирами, - произнёс сквозь смех журналист. – Не попадаться друг другу на глаза, иначе это чревато массвой эпидемией шизофрении.

- Это точно, - согласился Лёха. – За это надо выпить.

- Давайте. За параллельные миры!

- За них, родимых!

- А ведь смех смехом, а эпидемия массовой шизофрении давно уже в полном разгаре, - сказал Алекс. – Каждый человек так или иначе мечется между понятием о выборе и предопределённостью. Особенно в нашем б...ском обществе.

- Да-да, - вторила Марина. – А для того, чтобы как-то отвлечься от этого, работает, пьёт, ширяется, развлекается, смотрит телевизор и прочее. Человек ведь очень одинок в толпе, а в одиночестве лезут в голову самые разные мысли.

- Поправочка, - вставил журналист. – Не просто человек, а молодой человек.

- Эт почему же?

- Я вам предсказать могу, даже не надо к Нострадамусу обращаться. Лет до двадцати пяти вы будете бредить разного рода идеями, революциями и прочей ерундистикой. А потом – бац! – обрастёте работой, семьёй, связями в обществе, положением в социуме и резко станете обтекаемыми, политкорректными, аморфными созданиями. Знаете, почему? Потому что человек хочет жрать! Он – животное! А для этого надо работать, чтобы зарабатывать деньги, - его тон сделался шутливо-назидательным. – А ещё человек хочет трахаться, поэтому он должен завести себе как минимум любовницу или любовника. А ещё человеку не хочется быть одиноким, хочется на кого-то опереться в старости, поэтому он заводит себе детей – одного или парочку, самое большее четверых, это в зависимиости от метража квартиры. НА ВСЁ ЭТО НУЖНЫ ДЕНЬГИ! ЧТОБЫ ИХ ЗАРАБОТАТЬ, НУЖНО ТРАТИТЬ ВРЕМЯ! ЕСЛИ ХОЧЕШЬ ЖИТЬ В ДОСТАТКЕ, ВРЕМЕНИ НУЖНО ТРАТИТЬ МНОГО! А В ТАКОМ СЛУЧАЕ НА МЫСЛИ О РЕВОЛЮЦИИ ЕГО НЕ ОСТАНЕТСЯ! Отсюда мой тебе вопрос, друг мой: ты полностью уверен, что твоя идея не надоест тебе быстрее, чем ты достигнешь определённого уровня? Ты уверен, что не полюбишь спокойствие и достаток, которые ты так ненавидишь, больше, чем эфемерный свод околовсяческих идей, которые ты даже не знаешь как осуществить? Готов будешь пожертвовать своими женой и детьми, квартирой, тачкой и всем вообще, что у тебя есть, ради призрака?

- Нет не уверен и не готов. Но это вы сделали идею призраком, а жизнь свели к акту потребления и продолжения рода. Вы убили моих друзей, исключив их из списка достойных жизни. И я ещё с вашим братом расквитаюсь. За всё и сполна.

- Как, Господи ты Боже мой?! Как? – расхохотался журналист. – Как ты это сделаешь, если ты один – в поле? Всем на всех наплевать, все живут своей жизнью, никому ни до кого нет дела! Ты не способен победить – знаешь, почему? Потому что ты борешься не с людьми, а с равнодушием человеческим, ты борешься с самым сокровенным, что есть в каждом человеке – с его потребительской натурой. В этой битве победить НЕВОЗМОЖНО!!! – и с шумом поставил опустошённую кружку на стол.

Все замолчали и молчали ещё очень долго, куря сигареты и не смотря друг на друга. За другими столиками веселились, шутили и смеялись, люди самых разных возрастов и обоих полов. На улице уже успело стемнеть, и тусклый свет лампочек, зашоренный клубящимся табачным дымом, не прибавлял желаний разговаривать. Андрей заказал ещё по пиву и закусить, но разговор и после выполнения заказа как-то не клеился. Допив и доев всё заказанное, молодые люди с явно усталым видом вышли из паба, дошли до метро, кисло попрощались, обмеянились мобильными номерами и разъехались каждый в свою сторону. Все были по-осеннему печальны и грустны. Марине явно не на пользу шла многодневная пьянка и постоянные поминки, и она решила сделать небольшой перерыв, поэтому сидела в вагоне метро и слушала «Аквариум» из плеера. Алекс с бессильно-озлобленным взглядом изучал рекламные объявления в салоне. А Андрей видимо не испытывал ни малейшего удовлетворения от своей сегодняшней победы. Во-первых, потому что она была пирровой, а во-вторых, потому, что он прекрасно осознавал, что победил и уничтожил сегодня определённо одну из важнейших частичек себя. Какую именно, он пока не решался себе признаться, но будущее, как и всякий раз, показало на своём циферблате, что это была Надежда.

За три дня до Нового года неожиданно пошёл дождь. Температура воздуха не поднималась выше плюс пяти, но и не опускалась ниже ноля, так что порядочная собака своего хозяина за порог бы не выпустила. У Алекса собаки не было, потому контролировать его перемещения было некому. Ещё живя в Питере, он с удовольствием бродил по городу в полном одиночестве, притом с совершенным отсутствием туристических мотивов, поскольку таковые исчезли довольно быстро. Его интересовали две вещи – места и лица. Он всё ходил и ходил, без определённого направления, без видимой цели, но цель в данном случае было иметь необязательно. Отвратительной ему казалась привычка большинства жителей больших городов – избегать открытого взгляда и перемещаться со скоростью не ниже восьми километров в час, словно весь город участвовал в каком-то противоестественном соревновании без определённого джекпота, из-под земли видясь как бильярдный стол, с поверхности – как кипящий котёл или разъярённый улей, а с высоты – как муравейник. Человек мог исполнять одновременно несколько ролей, представать сразу в нескольких ипостасях; в метро он был бильярдным шаром, который неведомым кием запускался в лузу – дверь вагона поезда, в вагоне он был сельдью, огурцом, икринкой, пауком или каракатицей, на улице он был осой, пчелой, стрелой, волком и овцой, а сверху, даже с высоты далеко не птичьего полёта – муравьём или броуновской молекулой, но ни в одном из этих состояний – человеком. Его позциционирование по отношению к окружающему миру зависело от угла зрения, от ракурса, от степени отстранённости, но эта качественная потеря себя, индивида, превращение в часть чего-то, притом ничтожную по своему значению, оставалось неизменным. Как и сегодня днём, Алекс думал всё об одном и том же – что заставляет человека так унизить своё Я, забыть о том, что он – венец творения и царь природы, и согласиться на столь незавидную роль вши на аркане? Если не на сто, то на девяносто пять процентов после вчерашней беседы в баре он уверился, что нашёл ответ. Верней, он прекрасно знал, почему обычно человек становится вошью, и как называется этот аркан, но, как и большинство думающих людей, каждый раз отгонял от себя эту мысль. Этим арканом были деньги. Ещё конкретнее – жратва. Но в связи с этим, как человек, не чуждый истории, он задавал себе следующий вопрос: как могло получиться, что за две тысячи лет после основания христианства представители этой культуры могли докатиться до того, что сама культура спустилась из головы и сердца в кишечник и систему половых органов? Куда девались все эти Эйнштейны, Бетховены, Гойи, Шекспиры, Микелеанджело и Родены? Почему на их место пришли Эрнесты Мулдашевы, Дарьи Донцовы, Бартеневы, Хэли и Шелдоны, Сорокины, Церетели – не деятели искусства, а шарлатаны? Почему люди любуются сейчас не Мадонной с младенцем и Джокондой, а Мадонной с голой жопой и Пэрис Хилтон, которых называют иконами современности? Почему вместо свободы человек борется за деньги? Почему он заменил леса, поля, горы и озёра дырчатыми коробками и автомобилями? Почему идеалы сменились мечтами, мечты – успехом, успех – престижем, а престиж – деньгами? Почему любовь заменил секс, работу – зарабатывание, отдых – развлечения, а мысль – факт? Почему хождение по головам наречено карьерой, плебейский снобизм – успехом, а война всех со всеми – свободной конкуренцией? Почему сама жизнь стала ненастоящей, суррогатной, композитной, придуманной, вымышленной, спроецированной? Почему человека вечно преследует ощущение, что всё происходящее – сон, и он вот-вот проснётся, но так никогда и не просыпается? Наконец, кто всему виной, как привести его к ответу и что делать со всем этим? Все эти тысячи «почему» и «как» вились в голове и не давали покоя, ощущение неправильности происходящего, как и в «Матрице», сводило с ума. Наконец, по зрелом размышлении Алексу показалось, что он нащупал ответ на все эти «почему», на все одновременно. Ответ был неутешительным и горьким, от него становилось тошно до блевотины, но иного решения этой шарады он не находил. И ответ был таков: всему виной сам человек и его природа. Но не абстрактный человек, а, как бы это сказать, конкретно-исторический. Человек-христианин пережил в своей истории три революции сознания. Первая началась двадцать веков назад и достигла своего естественного предела в четырнадцатом веке, когда был крещён последний европейский христианский народ – литовцы. Она ознаменовала собой эпоху, когда язычество сменило христанство. Вне зависимости от конфессии, подчиённости и еретичности всех этих людей объединяла вера в Троицу и Богоматерь, а также в Богочеловека – Иисуса Христа, Спасителя, Мессию. Вторая началась двести пятьдесят лет назад во Франции и завершилась в первой трети двадцатого века. Она возвещала приход времени, когда христианство сменила идеология. Вне зависимости от того, был ли это коммунизм, фашизм или либерализм, все эти люди были обхединены верой в идеал государственного и общественного устройства, который можно достичь самостоятельно, эдакий рай на земле силой рук человечества, где было всё, что только душе угодно, кроме одного – Бога. Наконец, третья и на сегодняшний день последняя революция началась пятьдесят лет назад, и вот она как раз знаменует собой эру, когда идеологию заменила информация. Вне зависимости от национальности, вероиспоедания, убеждений или отсутствия таковых, цвета кожи, роста, веса, пола и возраста сейчас каждый человек на планете занят поглощением информации – ЛЮБОЙ! Сведения об американской экономике, немецкие порнофильмы, выведение потомства у кишечнополостных, размер груди Анны Семенович, постимпрессионизм и постнеклассицизи, ВВП Буркина-Фасо, содержание алкоголя в кефире, функции новой модели «Нокия», расписание вечеринок в московских клубах, проблема СПИДа на африканском континенте, новая распродажа в «Эльдорадо», авитаминоз и биоценоз, разведение мартышек в условиях Крайнего Севера и прочее, и так далее, и этсетера – современного человека интересует ВСЁ!!! Осмысленность этого процесса заботит нас менее всего, главное – НЕ ОТСТАТЬ ОТ ЖИЗНИ, БЫТЬ В КУРСЕ и ДЕРЖАТЬ РУКУ НА ПУЛЬСЕ СОБЫТИЙ. В христианскую эпоху главным человеческим «органом» была душа. В идеологическую эру – разум. В информационную – рецепторы. Христиане почитали Бога, люди индустриальной эпохи – идею, наши современники – информацию, которая сама по себе суть нескончаемый поток символов, не наполненный внутренним содержанием. Среди христиан самыми почитаемыми людьми являлись святые отцы, духовенство, а самыми обеспеченными – землевладельцы. В эпоху идеологии самыми почитаемыми людьми были, безусловно, учёные, писатели и экономисты, то бишь интеллектуалы, а самыми обеспеченными – промышленники и предприниматели. В эру информации самыми почитаемыми являются даже не люди, а образы, картинки людей – телезвёзд, актёров, музыкантов и политиков, а вот самыми обеспеченными почему-то остаются всё те же промышленники и предприниматели, которые стали в одном лице и руководителями крупнейших телекомпаний и Интернет-ресурсов, то есть людьми, на деньги которых создаётся великая иллюзия Новейшего времени, Информация. Спрашивается, так кто же привёл экс-христианское и одновременно экс-идеологическое общество, а с ним вместе и весь мир, к нравственно-культурному коллапсу путём инъекции смертельного вируса – информации? КТО РУКОВОДИТ АПОКАЛИПСИСОМ?!!! Алексей вышел сегодня из дома в полной уверенности, что уж никак не исламские фундаменталисты и иранская ядерная программа. Но ощущения собственного всесилия это ему не прибавило. Как донести до людей эту, по-настоящему важную информацию, пробиваясь сквозь Эверест всякой хреновины и мозгопачканья, и, главное, как её заставить осознать сложность проблемы и заставить действовать? На этот вопрос у него не было чёткого ответа. Но он был убеждён, что он вскоре отыщется. А пока он вышел со станции Новослободская и пошёл под лёдяным, пронизывающим ветром и арбалетными стрелами дождевых капель куда глаза глядят. В данных раздумьях он миновал Садовое кольцо, дошёл до Цветного бульвара, свернул на Трубную площадь, пошёл в сторону Кузнецкого моста, обогнул Лубянку и только тогда осознал, куда он, собственно говоря, движется. Ноги сами несли молодого человека на Чистые Пруды.

Чистопрудный бульвар и прилегающие к нему районы – самое пьяное место во всей Москве, если не в России. Если кратко ответить, что возле этой станции можно увидеть, ответ будет лапидарным в высшей степени – ВСЁ! Большинство москвичей совершенно уверены, что это лучшее пространство в городе для того, чтобы посидеть и расслабиться в приятном окружении с бутылочкой чего-нибудь – и действительно, с виду это совершенно райский уголок, длинная аллея, начинающаяся после перехода через трамвайные пути от памятника Грибоедову, идиллические лавочки по обеим сторонам линии зелёных насаждений, стенды с экспонатами различных фотовыставок, голубые ёлочки, венчающие саму аллею и примыкающие к монументу казахскому поэту Абаю Кунанбаеву, и, наконец, фонтан, примыкающий к театру, название которого вам не скажет ни один из тех, кто сутками просиживает здесь штаны, юбки, плащи и косухи, а затем – собственно Чистые Пруды, вернее, пруд-то всего один, но ивы столь же застенчивы, как некогда, и сейчас их молчание скорее всего продиктовано не томностью, а немым ужасом. Каждый камень здесь история – история загубленной человеческой судьбы, а подчас и жизни. Органы правопорядка здесь ощутимы лишь тогда, когда кто-то сидит на траве и приминает её, приминающий же десятки и сотни человеческих душ компрессор, который здесь работает с поистине дьявольской отлаженностью, их волнует мало. Итак, ЧП – ЧП неспроста. Это одновременно район города, памятник архитектуры прошлого, уголок природы в пыльном каменном муравейнике, место неформальной тусовки, самоуправляющаяся коммуна, государство, живущее по своим, диким законам, смертельный водоворот для психологически надломленных или одиноких людей, криминальный гадюшник, где действует право сильного и вооружённого, Двор Отбросов из тех, что существовали в каждом крупном европейском городе начиная со Средневековья, гигантский кабак на открытом воздухе, бордель и притон, наконец, прибежище одиноких сердец – и глоток. Это одно большое, всесильное ЧП. Если раньше это было место сборища готов, то год 2007 готов был их встретить где угодно, только не здесь. Что иметно произошло, толком никто не знает. То ли их уход был связан с общим загниванием идеи неформальности, то ли им конкретно объяснили, кто здесь главный, но в любом случае с некоторых пор на Чистые Пруды повалили все подряд – байкеры, металлисты, реконструкторы, панки, скин-хеды, обычные гопники и откровенная уголовщины, а также молодые люди любого возраста, материального положение, увлечеинй, интересов и стремлений, но столь разношёрстную кодлу объединяло то, за ликвидацию чего любой, даже самый волевой и целеустремлённый гражданин иногда готов целовать пятки последнему бомжу. Имя ему – одиночество. Не обязательно настоящее – это могут быть последствия причуд человеческого восприятия, и со стороны может казаться, что человек просто-напросто зажрался и ищет себе приключений на одно место. Но, как известно, внешность очень часто обманчива, и со стороны далеко не всегда виднее. Есть в этом месте что-то такое, что постоянно, несмотря ни на что, гонит тебя туда снова и снова. По зрелом размышлении понимаешь, что само по себе место здесь ни при чём, что без людей, дающих силу антуражу, это не более чем антураж, эдакие бунинские «Тёмные аллеи», абсолютно бесплотная субстанция, не несущая в себе внутреннего содержания. Может, дело в людях? Тоже нет. Сам по себе контингент, с позволения сказать, посетителей не вызывает ни малейшей зависти, скорее наоборот, это по большей части люди заблудшие, никчемные, крайне агрессивные и озлобленные, неудачники и лузеры, обиженные судьбой и обиженные на весь мир, или же просто бездельники и пьянствующая молодёжь, прожигающая жизнь, пока есть, что прожигать – в целом, экземпляры. Тогда что же – одиночество? Снова нет. Одиночество само по себе, так сказать, в чистом виде, можно ликвидировать, просто поболтав с кем нибудь в курилке, поговорив с родителями, позвонить своей нынешней второй полонвие, ежели таковая имеется, или просто походить по улицам, зайти в кафе, с кем-нибудь познакомиться, или ничего не выдумывать, а признаться наконец самому себе, что одиночество – это лакмусовая бумажка цельности, и надо уже наконец быть сильнее своих слабостей и слабее своих возможностей. Так что есть масса способов обойтись без ЧП и мест, ему подобных, если ты одинок. Что же тогда? Если не углубляться в мистику, ответ всё же может найтись, правда, он не так очевиден, как все предыдущие, но в рамках логики и ощущений другого варианта, пожалуй, не существует. Что же такое ЧП? Место, где собираются самые грязные отбросы со всего города, любые одинокие, сирые, нищие, убогие, малые, пьяные и быдло? Чистилище. Зона из «Сталкера». Ограниченное пространство, которое все находящиеся там делают именно таким сами, ценой суммарных усилий своих биоэнергетик. Это место посему – средоточие наиболее негативной и поганой энергетики, которое втягивает в себя человека, подобно водовороту. Если человеком руководит страх перед испытаниями жизни, он приходит сюда, не осознавая, что этими, суррогатными испытаниями он подменяет свою настоящую жизнь, убегает сюда вновь и вновь, поскольку к плохому человек привыкает ещё быстрее, чем к хорошему – лишь бы жизнь, какой он её видит, не коснулась его. Это кокон. Жернов. Мясорубка. Чистилищные Пруды.

Сегодня была суббота, поэтому народу на аллее была уйма – насколько может быть уйма в это время года. Небо было хмуро-кислотным, иногда даже каким-то ядовито-оранжевым, но плакать не начинало. Ветер был приятным и бодрящим, снега на улице почти не было – так, размытая вчерашним дождём водяная жижа, хлюпавшая под ногами и поневоле заставлявшая подумать об «Антигриппине». Алекс уже не помнил, когда последний раз принимал другие лекарства, кроме обезболивающих с похмелья. Он прекрасно знал, что большинство антибиотиков с алкоголем не совместимы, но выбор каждый раз был почти очевиден.

Проходя мимо первых, сделанных из камня лавочек, стоящих по обе стороны памятника, он вновь саркастически оскалился. Дело в том, что именно здесь обычно сидели Богатые Обеспеспеченные Московские Жители – в простонародье бомжи. Словно бы живое предупреждение стояло у врат чистилища – в самом начале аллеи сидели те, в которых запросто могли превратиться сидящие в конце... И на этот раз часовые что-то приветливо ревели в сторону прохожих, чем дальше, тем невнятнее.

У Лёхи не было денег, но его это мало беспокоило. В конце концов, здесь никогда ни у кого не было денег – и тем не менее самые различные напитки всегда лились рекой от рассвета до заката. ЧП не спали никогда, особенно в безморозный сезон, и собутыльников-полузнакомцев можно было встретить круглые сутки – чего уж говорить о субботнем вечере. Вот и сейчас Алекс был уверен, что непременно кого-нибудь отыщет. Так оно и произошло, но это была поистине удивительная встреча.

- Здорово, господа хорошие, - подошёл Алекс к пятой от начала лавочке, расположенной, разумеется, по правой стороне аллеи. – Как дела?

- Пока не родила, - ответил ему столь похожий на его собственный голос Флинта, его шапочного знакомца. – Сам-то как?

- От менее до более один шаг, а путь обратно ещё короче, - с натянутой улыбкой ответствовал Лёха. У него не появилось при взгляде на эти рожи ни малейшего желания изливать им душу – Только вот люди вокруг выздоравливают как мухи, а так всё ничего.

- Да, погода...

- Чё пьёте?

- А ты читать разучился? «Очко», ясен пень.

- Я хлебну?

- Токо не захлебнись, - и в руках у Алексея возник тяжёлый баллон, наполненный жидкостью, по вкусу крайне напоминающей не пиво, а результат его переработки в организме. Поскольку жаднее богатых только бедные, Лёху пришлось останавливать глотке на пятнадцатом.

- Во, горнист, присосался! У тя бабки есть?

- Ни копейки. Так и у вас их нет.

- А откуда, по-твоему, пиво берётся? – услышал он откуда-то сбоку голос также полузнакомой особы прекрасного пола, одетой во всё чёрное, с аналогичным цветом волос.

- Прошу прощения, барышня, я не спросил вашего имени. Я – Алекс.

- Шмерц, - отрезала та, подавая руку. Лёха по затёрто-куртуазной привычке поцеловал её.

- Это – страх по-немецки?

- Да, я такая.

- Будем знакомы.

Выяснилось, что ещё двоих молодых людей зовут соответственно Бонни и Клайд – вполне подходящая для этого местечка парочка. Разговор переместился в привычное русло – разговаривали в основном о музыке, страшной и пугающей, и оттого особенно притягательной. О разваливающейся группе Флинта, специализировавшегося по ударным инструментам, о вечно пьяном и крайне недисциплинированном басисте по погонялу Очко, что должно было свидетельствовать о любимом алкогольном напитке данного индивида, а вообще – о всякой ерунде. Посыпались анекдоты, все, как один – матерные и неприличные, но дам они очень даже забавляли. Через полчаса пришёл Глюк (так он, по крайней мере, представился), очень высокий и крайне худой парень, имевший вид болезненного и сильно пьющего интеллигента, у которого душа болит, а лечишь душу – печень болит, но очень смешливого и в целом добродушного. Мимо проходили с пивом огромных габаритов байкеры из разряда тех, которые утром одевают деловой костюм и чинно, как все, как все, как все, идут на работу, а по вечерам, стоит им оказаться в гараже, скидывают все эти доспехи и одевают свои настоящие, боевые латы, выглядя в них вполне угрожающе. Затем наконец закончилось пиво, и потребовалось прогнозируемое продолжение банкета. Лёха упросил своих сотоварищей самому сходить до магазина и обратно под маркой того, что у него нет финансов и, стало быть, он должен сыграть роль курьера. На самом деле он все эти полчаса приглядывался к загадочной Шмерц, которая, как оказалось, и была главным спонсором фестиваля – по той простой причине, что миловидную Бонни от Клайда было не оторвать.

- А почему Шмерц, а не Фобос, или, там, Фрайт?

- Терпеть не могу английский язык. Зае...л. Во всех группах, во всех песнях, да ещё и в школе с третьего класса! А почему Алекс?

- Ну, здесь всё гораздо проще. Меня Лёхой звать.

- Безумно оригинально.

- Зато скромно и со вкусом. Давно ты в этом гадюшнике?

- На ЧП? Я бы сказала, меня здесь нет.

- Как загадочно, аж жуть берёт... Так это твоя голограмма?

- Ага. Прикинь, с голограммой квасить. Тебе крупно повезло.

- Везёт тому, кто сам везёт. Там почему такое погоняло – уууууу! – Лёха изобразил в воздухе то ли призрака, то ли тёмного властелина.

- Да какая разница! Тебе не один хер?

- Ну, не хочешь, не рассказывай. В женщине должна быть загадка.

- А в мужчине – разгадка... Шмерц и Шмерц. Так сложилось.

- Ты у меня особого страха не вызываешь.

- Подожди, мы ещё мало знакомы. Я тебя потом вампирить начну – завоешь.

- Ещё одна...

- Не ещё одна, а единственная в своём роде, руками не трогать, близко не подходить, - на её лице изобразилась полугримаса-полуулыбка.

- Не скучно играть в бездну? Мне бы, например, наскучило.

- А кто тебе сказал, что это игра? Да и вообще ты ни черта не понимаешь. Ты на другой стороне. Наверняка и в Бога веришь...

- А ты, можно подумать, не в то же самое веришь? Ты просто называешь это другим именем и одеваешь в другие тряпки, только и всего.

- Не исключено, что с твоей стороны именно так кажется. Со стороны, на самом-то деле, ни х... не виднее. Но тебе это простительно. Ты же не можешь залезть в мою шкуру и почувствовать эту реальность так, как я.

- Ты, главное, не шизей и не ужирайся от осознания власти князя тьмы или кто там у тебя... Здоровее будешь.

- А зачем? Все мы умрём – сейчас или чуть позже, какая разница? Я не тороплю события.

- Твоими бы устами... Мы, кстати, пришли. «Очко», как всегда?

- Нет, «Хеннесси», коллекционный. Зачем дурацкие вопросы задавать? – заявила счастливая обладательница нашейного анкха и резким движением открыла дверь магазина, как будто заходила к себе домой.

Алекс с достоинством исполнил роль грузчика, таща тяжёлые и неудобные баллоны с пивом объёмом два с половиной литра. Каждый раз он заставлял себя забывать о том, что входит в состав содержимого этой тары, поскольку особенной вариативности у него почти никогда в таких случаях не было.

- Ну пошли обратно, по нашей road to hell.

- Это ещё не хелл, хелл будет завтра с утра...

- Зачем так нажираться перед самым Новым годом?

- Кому война, а кому мать родна.

- Многих бесит подобная обречённость. Меня нет. Я сам такой.

- Мои поздравления. Ты сам-то чё слушаешь?

- Всё подряд, в основном отечественного производства. Я тоже не люблю английский под мелодию.

- Да нет, я люблю, просто от любви до ненависти...

- Ну ты же всё-таки на какую-то определённую часть девушка, кроме того что Шмерц.

- Спасибо, что напомнил, - впервые за их короткое знакомство в её улыбке не было сарказма.

- Ну вот и хорошо. Как все милы... пока.

- Да уж...

Следующие два часа прошли в продолжении однотипного действия, столь знакомого каждому из присутствовавших, но обретшего некий предпраздничный налёт. Постепенно сгущались сумерки, но жизнь на этих полутора тысячах квадратных метров только разгоралась. Обитатели пятой лавочки от начала бульвара по мере выпитого наливались всё большей энергией, в которой было мало позитивного. Алекс чувствовал это, как человек, прекрасно умевший ловить настроение компании, но уходить ему отсюда с каждым раундом присасывания к Священному Граалю ЧП хотелось всё меньше. Он всегда был здесь немного не своим, часто попадал в различного рода разборки, но каждый следующий раз вызывал у него всё большее чувство привязанности к этому гигантскому сборищу одиночеств. Вот и сейчас, когда вся честная компания, достигшая к тому времени уже восьми человек, решила двинуться в сторону фонтана – что в зимнее время со стороны выглядо особенно комично – он был первым, кто сорвался со скамейки и галантно подал руку девушке, которую он знал только как Шмерц. При этом он ощутил знакомый момент, который генетики назвали бы реакцией, вызванной повышенным приливом тестостерона, а он сам – приступом кобелизма. Разговор у них вроде бы складывался, несмотря на внешние принадлежностные различия к той или иной стороне, и каким-то шестым чувством он понимал, что размышления о добре и зле в месте, где царит хаос, по меньшей мере нелепы. К тому же он настолько устал за последние дни и настолько отчётливо ощущал у себя на зрачках налёт мертвенности, что решил хотя бы на денёк отбросить его и погрузиться в мир безграничной простоты бытия. И поэтому он не удивился, когда на жест, призывающий двигаться под руку, девушка-страх ответила согласием.

Возле фонтана действительно кто-то был – это было заметно ещё издалека по неброским силуэтам, выглядывавшим из-под фонарей. Лёха слушал разговор Шмерц о падении музыкальной культуры современности, и вдруг начал вглядываться в темноту. У него внутри началось непонятное разуму брожение, из тех, которые возникают, когда ты чувствуешь приближение чего-то или кого-то очень знакомого, притом ощущаешь, что в данный момент оно тебе совершенно противопоказано. С каждым пройденным метром это ощущение усиливалось, Лёха все сильнее напрягал зрение, и наконец, когда до ближайшей к фонтану скамейки оставалось десять шагов, нутро и разум нашли общий язык. Прямо перед ним, спиной к нему, стояла Марина.

- О-о-о... Кажется, мне знакомы представители данного микросоциума. – Алекс высвободил руку от Шмерц и подошёл к Марине на расстояние полутоа шагов, собираясь её то ли ущипнуть, то ли заорать «сюрприз!» Она сама обернулась к нему, и её взгляд остановил его. Тот самый, от которого хотелось убежать, улететь и испариться одновременно. Молодой человек смешался, потупил взор, а затем не нашёл ничего лучше, как сказать:

- Познакомься, это Шмерц. Шмерц, это Марина.

- Очень приятно, - ответила последняя голосом, по тону которого невозможно определить, расцелуют тебя сейчас или разорвут на мелкие кусочки.

- Очень приятно, - как эхо отозвался в ушах у Алекса голос девушки в чёрном. – Ты откуда здесь такая красивая?

- Мы с ним учимся в параллельных группах на втором курсе истфака МГУ.

- Странно, ты мне не говорил, - обратилась Шмерц к Лёхе.

- Ну правильно, и зачем, - отрезала Марина и тоже посмотрела на него. Сам Алекс в этот миг испытывал совершенно противоречивую гамму ощущений. С одной стороны, он был готов провалиться сквозь землю, как нашкодивший карапуз, уличённый на месте преступления. С другой стороны, он прекрасно помнил свои отнюдь не затянувшиеся отношения с Мариной и Оксаной одновременно, и в данном случае не было чего-то из ряда вон выходящего. Но лучше всего он осознавал, что сейчас он должен сделать вид, будто ничего не происходит.

- Что ты тут делаешь? – взглянул он на Марину.

- Да так, мимо проходила.

- Знаю-знаю, как ты мимо проходишь. Скажи ещё, что не одна.

- Так и есть. Я сюда Андрея притащила, буквально за уши.

- Тааак... А где сам герой дня?

- Наш герой-журналист отправился за догоном. Хотя никакой он сегодня не герой, скорее уж я героиня.

- Это как?

- Да вот уже часа три морочу голову местным реконам нашими с тобой катарскими изысканиями. Заодно и нашего бульварного журналюгу обращаю в нашу веру.

- Ну и как успехи? – не без сарказма поинтересовался Алекс.

- Сам погляди. Заодно и поздоровайся со всеми.

- Ладно. Здравствуйте, граждане альбигойцы, - риснул Лёха и подошёл к сидящим на лавочке персонажам, поглощавшим нечто прозрачное и крайне напоминющее водку. – Алекс, или просто Лёха.

- Духлес, - протянул руку ближайший к нему молодой человек внешности а-ля Игорь Тальков.

- Дима.

- Метос.

- Каспион.

- Сильвия.

- Липа.

- Лена.

- Чё, Алекс, нашёл кого? – послышался сзади голос Флинта. – О-о-о, здорово, чуваки! Как оно?

- Да более-менее, - ответили все нестройным хором.

- Сидим лекцию слушаем от нашей подруги-историка.

- Да, она нам доказывает, какие мы тупые.

- Ну и как? Убедила?

- Ты знаешь...

- Более чем, - ответил за всех Духлес.

- Кстати, если не секрет, а почему Духлесс?

- Духлес с одной «с». Дух леса.

- Аааа...

- А ты что подумал, я Минаева начитался?

- Да я полагаю, что этого мудака здешний народ не воспринимает.

- И правильно делает. Водки хочешь?

- Сначала предложи тост, - ответил Алекс, продолжая не верить своим ушам.

- За катаров, чтобы их не путали с катаром! – поднял в воздух пластиковый стакан Духлес.

«Охренеть... Она это сделала...)

- Вот за это я готов пить до потери пульса! – провозгласил Лёха, также поднимая стакан.

- Как и за всё остальное, - вставила Шмерц и эдак пакостливо улыбнулась.

- Да нет, не надо грязи. Я ж неспроста тут торчу, в этом субкультурном сообществе. Я только осознаю, что всё новое – хорошо забытое старое.

- А в чём сущность катарского образа мышления? Просвети неуча в истории.

Алекс вкратце изложил основные постулаты ереси вальденсов, как он их помнил. По ходу рассказа лицо Шмерц всё более просветлялось.

- Ёлки-палки! – воскликнула девушка, когда молодой человек подытожил. – Так мы же одна семья! – и кинулась к нему на шею, как любимому, с которым она не виделась лет десять. – Я Оксана. – и протянула Лёхе руку для вторичного знакомства. У того резко помутнело в глазах, и если бы на улице было не плюс пять, а плюс двадцать пять, непременно грохнулся бы в обморок. Но он быстро взял себя в руки, а её руку – в свою, и привычно исполнил куртуазный рудимент своего неформального настоящего – поцеловал протянутую длань. Затем посмотрел на Марина, хранившую стоическое молчание. Их глаза говорили друг другу одно и то же.

«Оксана.......................»

Алекс повернул голову, и сквозь разговоры и смех окружающих увидел ставшую ему чертовски знакомой фигуру журналиста, несшего в руках объёмистый пакет с угадываемым содержимым. Он увидел, что Марина его тоже заметила, и снова обменялся с ней взглядами. Все эти окулярные перестрелки заняли не более пяти секунд, но иногда и пять секунд могут уместить в себе всю боль и тщету мироздания.

- Чё это с вами? – не ускользнала суть происходящего от Шмерц. – Такое ощущение, что у вас есть знакомая – моя тёзка.

Лёха и Марина снова переглянулись. На этот раз пауза затянулась секунд на десять. Наконец Марина пересилила себя и выпалила;

- Была. Она выбросилась из окна позавчера. Вон идёт её молодой человек с бухлом. Она это сделала прямо у него дома. Теперь он заливает горе с нами.

На лице Шмерц изобразилась невероятная гамма чувств, но чего там не было – так это ужаса и отвращения. Лёха посмотрел на неё и понял: они действительно одна семья. Семья смертников.

- ...Мааать моя женщина, кого я вижу! Чур меня, чур! – шутливо осенил себя крестным знамением подошедший Андрей. – Ты что здесь делаешь?

- Более дурацкого вопроса я в своей жизни не слыхал! Пришёл на тебя полюбоваться, противный! – в тон ему ответствовал Алекс, и они обнялись. – Более логично этот вопрс здесь прозвучал бы с моей стороны!

- Тот же ответ. До тебя же ни хрена не дозвониться, как всегда! – сказал журналист и хлопнул Лёху по плечу. – Но в любом случае это надо отметить! – и извлёк из объёмистого пакета литр коньяка. – Гуляем, ребята! Горе, радость, дипрессия – пошло всё на х..! Сегодния я чертовски щедр, чёрт меня возьми!

- Не каркай, а то возьмёт, - уже менее шутливо произнёс Алекс. – Это так ты решил бороться с утратой нашего общего друга и товарища?

- От кого я это слышу? Он мне мораль читать будет, хахаха! Знаешь, старик, не хочу оправдываться перед тобой, но дома чертовски не круто сидеть, тем более одному, наедине со своими тараканами, которые появились вдруг откуда ни возьмись, - также посерьёзнел Андрей. – Где-то я тебя понимаю...

Лёхе фантастически осточертело остроумствование и шутовство на чужих костях, но иного выхода, годного для выживания в подобной ситуации, помимо юмора, он не видел и, похоже, видеть и знать не желал.

- Ну что ж, и за это мы выпьем! – шире плеч улыбнулся он и снова хлопнул коллегу по несчастью по его несчастью – то бишь по голове. – Наливай.

- Дорогой, а ты уверен, что это лучший способ скрасить наш быт? – в таком же полушутовском стиле вопросила Марина. – Наши ведь уже все почти передохли, одни мы с тобой остались.

- Но остались ведь! Пусть даже это ненадолго! – воскликнул Лёха и опрокинул в себя первые сто грамм коньяка. – Какая на хрен разница? Нам всё равно здесь не выжить, так напоследок погуляем! – и на его лице отразилось такое, от чего испугался даже Андрей, не говоря о Шмерц и Марине. Безумные глаза, оскаленная физиономия, выпростанные из-под плена губ резцы, которые при его выражении лица и тусклом освещении бульварных фонарей всё отчётливее казались вампирскими клыками, и эта улыбка, которой позавидовал бы любой режиссёр мистических триллеров – всё это сейчас одновременно оказалось на одном, в обычной жизни беззлобном и даже весёлом лице, как на сатанинском карнавале, когда с нечисти в полночь падают все маски, и истинный лик предстаёт взору ошалелого зрителя. Маска это была или нет, но впечатление производила ошеломляющее.

- Чел, ты меян пугаешь, - пролепетала совершенно не своим голосом Шмерц. – Смени лицо, или я убегу и спрячусь, - неуклюже попыталась она пошутить.

- Ну дайте ещё выпить, и я превращусь в вурдалака! Так вам больше понравится? – также совершенно не своим голосом отчеканил молодой человек и посмотрел на Марину. Она молчала, но взгляд её был красноречивее пустых фраз.

- Очнись, Лёша, - ответила она на его безмолвный вопрос. – Ты даже не представляешь сейчас, на КОГО ты похож. Ты переглядел в бездну, сынок, - и истинно по матерински погладила его по щеке, а затем, абсолютно неожиданно, со всего маху залепила ему звонкую пощёчину. От неожиданности Лёха отскочил на три шага, затем подскочил было с ответом, но всё тот же взгляд, бесстрашный, бескомпромиссный, беспощадный, остановил его. Вся эта сцена длилась не долее десятка секунд, но она стоила любого сраного голливудского фильма. Его рука бессильно опустила и повисла в воздухе, словно онемевшая под чарами волшебницы, и он виновато поглядел на окружающих. Все полтора десятка человек замолкли, и то он, то Марина, были поочерёдно объектами общего внимания. Так прошло около полуминуты. Никогда ещё на ЧП не было так тихо; складывалось ощущение, что даже машины прервли свой вечный бег и также под воздействием Марининого колдовства воззрились на эту чародейку, которая так хорошо заставляла других замолкать, и так плохо умела этим пользоваться. Даже сейчас, нарушив молчание, она подтвердила этот свой недостаток – быть может, единственный:

- Тебе сейчас и впрямь стоит напиться. А то твои эмоции перешкалят тебя так, что ты потом родную мать не узнаешь.

- Если я напьюсь, я по любому её не узнаю, - ответил сконфуженный Алекс. – Сорри, ребят, чё-то меня понесло.

Но ребята, видимо, не очень глубоко вдались в суть происходящего:

- Ты уже по морде за это получил...

- Бывает, чел, не парься...

- Лучше выпей и расслабься...

- Скоро Новый год...

- Да, всем надо быть в форме, всем надо Новый год встречать!..

Только Марина, Андрей и Шмерц молчали. В свои семейные дела они были посвящены как никто другой. Вернее, они лучше других понимали, что дела-то общие, и решение у них должно быть радикальным, скорым и беспощадным, но не знали, как подойти к проблеме, с какой стороны начать – а бездействие – мать поражения. Мы слишком часто забываем, что слова – лишь выразитель связи между объектами, а сама эта связь поддерживается действиями. Чёткого баланса между запоминанием и забыванием крайне мало кому удаётся достичь. А память души в наше время – вообще термин из Красной книги. Как и сама душа.

Андрей молча налил коньяка Лёхе, затем Марине, Шмерц и, наконец, себе. Ему самому трудно было бы объяснить, почему он столь сузил контингент собутыльников, несмотря на все свои заверения в неслыханной щедрости в этот день. Есть такое слово – интуиция. Им мы называем весь комплекс того, что не можем в самих себе объяснить. Можно называть это коллективным бессознательным, памятью генов, душевной близостью или энергетической связью, но всё это будут анахронизмы, не соответствующие духу времени, где всё называется кратко, символично, образно, доходчиво и упрощённо, с нацеливанием на понимание не мозгом или духом, а чакрами. Интуиция таким образом заменила у современного человека душу, также как любовь заменил собой секс. И любая рефлексия на свой счёт – жалкий лепет оправданья. Судьбы свершился приговор.

Эти размышления молодых людей прервали невнятные и в начале глухие, затем всё нарастающие и слышимые отзвуки. Лёха, как человек бывалый, вскинулся сразу вместе с парой человек из группы реконструкторов. Андрей также прислушался, и до его уха донеслись те же самые вибрации, стользнакомые любому постоянному просиживателю штанов в неформальном сообществе. Была большая драка. И она приближалась к их месту нахождения с возрастающей скоростью. С такой, которая оставляла крайне мало времени на принятие решения.

- Кто там кого месит? – поднялся со скамьи Духлес. – Чё-то мне всё это крайне не нравится.

- Захотелось в рыло от гопарей получить? – подошла к нему девушка Липа. – По-моему, лучше свалить отсюда по-хорошему. Не доводи до предела, - и положила ему руку на плечо. Но он обратился к Лёхе:

- Чел, как ты относишься к возможности хорошенько начистить скинам рыло? По-моему, они металлюг мочат, да и цивилов я там вижу парочку... троечку... да их там пятеро! Не сами же они бритых задирать начали!

- Ты знаешь, у меня смешанные чувства, - ответил Лёха, но также встал и начал хрустеть фалангами пальцев и разминаться, точно уже всё для себя решил.

- Не вздумай! – встала перед ним Марина. – Только через мой труп!

- Ты знаешь, я думаю, если мы не вступим в это говно, оно всё равно вступит в нас, и холодный труп будет тебе обеспечен. А так у тебя будет возможность смыться, и потом, если повезёт, мы встретимся... сказем, на Китай-городе...

- Лёш, пожалуйста... ну пожалуйста, не надо... не смей... я этого не переживу...

- А кто тебе сказал, что в отсутствие этой драки мы проживём намного дольше? – посмотрел он на неё с таким видом, что она поняла – все разговоры, слёзы и умоляния бессмысленны. – Жди меня на Китай-городе. Я вернусь, обещаю, - и поцеловал её в наполняющиеся слезами глаза. – Где-нибудь по-любому свидимся. Ну чё, ребят, сворачиваемся? Кто с нами?

Все реконструкторы встали вслед за Алексом и Духлесом.

- Жизнь – родине, честь никому? – повторил Духлес девиз гардемаринов и расхохотался. – Ты с нами или очко заиграло? – обратился он к Андрею.

- Трудное решение... Ну да ладно, семи смертям не бывать, а одной не миновать. Пошли!!!

- Сумасшедшие... Вы просто психи... Е...нутые, мать вашу за ногу... – последовали женские возгласы, но они всё отдалялись – девушки, понимая, что им здесь делать нечего, поспешили запаковать алкоголь в пакеты и начать ретироваться – в сторону, как ни парадоксально, станции метро Китай-город...

А крики приближались. Человек пять или шесть уже лежали на земле, четверо из них подвергались добиванию ногами по всем частям тела со стороны дюжих и не очень молодцев, коротко стриженных или вообще бритых, среди которых было и трое девушек, которые лупили своих классовых врагов едва ли не с большим остервенением, нежели парни. Видимо, разборка началась из-за них, хотя какая разница? Повод не важен, главное – причина. Но Лёхе и его товарищам сейчас было не до этих глубокомысленных размышлений. До места побоища уже оставалось не более тридцати шагов, и реконструкторы, давно уже искавшие повода расквитаться с ненавистными «скинами», доставали любое оружие, которое у них было, в основном цепи и напульсники, ощетинившиеся иглами. Не было исключено, что всё это окажется бесполезным, ибо у их противников могли оказаться ножи, но – либо алкоголь, либо давняя неприязнь, либо желание отомстить за полуживых «собратьев», либо всё сразу, что скорее всего, заставляли неуклонно двигаться вперёд. Лёха, по уже сложившейся традиции, выбрал себе в качестве предмета самобороны пустые бутылки из урны в количестве четырёх, которые он даже не стал предварительно разбивать, планируя сделать это о головы противников.

- Ты чё, с ума сбрендил? – крикнул ему Андрей. – Это же уголовщина, ты сядешь!

- Это лучше, чем если меян замочат к ё...ной матери! – услышал он в ответ и на ходу протянул ему одну из бутылок, при этом так посмотрев на Андрея, что тот невольно заразалися этим воинственным настроем и взял её, попутно доставая у себя из кармана бутылку «Хёгардена», которую, видимо, планировал выпить дома, с утра, в спокойной обстановке, но одновременно твёрдо решив использовать данный вид оружия лишь в самом крайнем случае. Тем временем Алекс и его союзники увидели, каково положения их отряда, и нашли его весьма плачевным. Из двенадцати человек шестеро уже лежали неподвижно или почти без движения, ещё трое находились в пограничном положении, но вот-вот были готовы рухнуть, а трое самых здоровых и габаритных, с внешностью байкеров, достаточно ловко орудовали цепями и кастетами, и четверо скинов уже лежали на земле, держась за головы. Но на ногах-то оставалось ещё человек двадцать! Видя это, Алекс было остановился, но в тот же миг его минутный страх обратился разрушительной и всепоглощающей яростью. Он крикнул «Прикрываем друг друга!» и, ловким движением ещё не пьяного человека достав две бутылки из кармана, вдребезги раскрошил их о голову ближайшего к нему скина, добивавшего ногами какую-то девушку. Он повалился наземь, обливаясь кровью, но на его месте выросли ещё трое и попытались окружить Лёху. Но тот не зря испытал опыт прошлой арбатской драки. Закружившись в воздухе, он изобразил пропеллер вертолёта, размахивая остатками бутылок у себя в рукахх, при этом он не смотрел вокруг себя, только вертелся, но почувствовал, что кого-то неслабо задел. Мельком он увидел, как ещё один соперник повалился на грязно-талый, вонючий от фекалий и мочи снег Чистопрудного бульвара. У него закружилась голова, он остановился, чтобы перевести дух, и тут на него набросились ещё четверо – видимо, он действительно оказывал достойный отпор. Бежать было некуда, но он краем глаза увидел возле себя дерево и, одним прыжком достигнув его, прижался к нему спиной, дабы не быть окружённым. Все четверо ринулись на него и тем самым помешали друг другу, что и спасло его. Он подпрыгнул как можно выше и, перекрестив в воздухе ноги, въехал одному из них в челюсть, да так удачно, что тот повалился прямо на своего товарища, затем увернулся от удара второго, успев заметить в его руке какое-то оружие, и со всей силы врезал ему в пах, а, когда тот согнулся, ни секунды не колеблясь, вонзил ему остатки бутылки прямо в лицо. Нечеловеческий крик разорвал сгустившуюся темноту, и уже четвёртый человек пал от Лёхиной руки, но тут реакция изменила ему. Четвёртый, последний соперник ударил его кулаком в лицо, Лёха упал, но второй бутылки из руки не выпустил. Наскочивший соперник достал что-то из правого кармана, и лежащий на земле Алекс уже мысленно попрощался с этим светом, как вдруг его противник, уже блеснувший было заточкой в решающем ударе, рухнул как подкошенный на бок и схватился за шею, их которой потекла кровь буквально в три ручья. Лёха поднял глаза и увидел Андрея, державшего в правой руке то, что осталось от «Хёгардена», и замершего, будто в оцепенении и нерешительности. Алекс вскочил, хлопнул его по плечу с криком «Спасибо!» и с новым ожесточением ринулся в драку, на бегу извлекая оставшуюся бутылку и шныряя глазами в поисках того участка боя, где его помощь была наиболее необходима. Трёх секунд ему хватило, чтобы увидесь, что Дима и Каспион лежат на земле, а Метос и Духлес орудуют цепями и кулаками, пытаясь ликвидировать численное превосходство противников. Подбежавшие Лёха и Андрей (последний всё ещё слегка нерешительно) накинулись на скинов сзади и начали их просто убивать. Упало четверо скинов, упал Андрей, двое из скинов поднялись, упало двое байкеров, поднялся Андрей, упал Метос, упало и уже не встало ещё пятеро скинов, встал Метос, а Лёха всё вертелся со своими бутылками вокруг дерущихся, добивая лежачих, роняя стоячих, уже в конец озверев от всего этого, и от всего того, что происходило до того, а то и после того. В этот вечер его было не остановить. Он встал плечом к плечу с Духлесом, и постепенно их напор и необоримая ярость начили брать верх. Скины уже взялись за ножи и кастеты, но им это не помогло. Поднявшиеся байкеры, тоже озверевшие, нагнули голову и пошли в атаку, отбивая удары и тесня соперника. Снова упал Лёха, упал и уже не встал Метос, а Андрей, Духлес и двое байкеров продолжали теснить врага, двигаясь плечом к плечу, и наконец им это удалось. Духлес, видимо, общавшийся с холодным оружием на «ты», отобрал у одного из скинов нож и пошёл им орудовать не хуже, чем герой фильма «V значит Вендетта». Упало трое, упало ещё двое, ещё один, ещё один... и вот, добиваемый сзади поднявшимся Лёхой, противник обратился в бегство. Но не тут-то было. Лёха, уже осатанев от вида крови и не желая останавливаться, побежал следом за ними. К нему присоединился Духлес, байкеры же остановились и от изнеможения повалились на снег рядом с убитыми и раненными. Андрей же остановился по другой причине:

- Зачем ты их мочишь? Это уголовщина, я тебе говорю!

Лёха не ответил. А обернувшийся Духлес проорал во тьму:

- Если их не вырубить, они приведут сюда не двадцать человек, а тысячу, и нас самих тут вые...т!

Но Лёха этого не видел и не слышал. Он лишь быстрее молнии бежал вперёд, весь в крови, своей и чужой, с ножом одного из противников в руках. Противник же в количестве четверых оставшихся на ногах, изрядно помятых и напуганных неожиданным подкреплением, подошедшим к противнику, припустил в разные стороны.

- Не уйдёшь, тварь! – заорал Лёха и, последним усилием настигнув одного из них, со всего размаху полоснул его ножом по спине наотмашь. Тот взмахнул руками и упал. Второй, увидев это, остановил бег и ринулся в обратном направлении, прямо на Алекса. Но тот, подпустив соперника на нужное расстояние, взмахнул рукой, и тот, как подкошенный, рухнул навзничь с ножом в сердце, не подавая признаков жизни. Лёха обернулся и увидел, как Духлес и Каспион восседают на телах поверженных врагов и уже курят, и направился трусцой в их сторону. Туда же медленно подошли и Андрей с байкером – уже одиноким, очень большим парнем лет тридцати. Его друг лежал неподалёку с рваной раной в животе и истекал кровью.

- Это все, кто остались? – произнёс запыхавшийся Алекс, падая на снег рядом со своими случайными товарищами по оружию и кидая в землю окровавленный нож.

- Да, пятеро, - подтвердил внешне спокойный Духлес, вытирая цепь и нож о снег.

- А сколько было? – обратился Лёха к байкеру. – Чё они к вам прие...лись?

- С вами... получается... восемнадцать... – ответил тот, также пытаясь отдышаться. – А их... где-то... тридцать, что ли...

- Ни х... себе... А чё ты своим друзьям не помогаешь, может, они живы ещё?

- Щас, дай отдышаться... Ща менты приедут, так что нас самим надо валить... У меня семья ещё, жена, ребёнок...

- Он прав, - поддержал Андрей. – Они разбираться не будут. Там отпечатков немеряно.

- Да, на самом деле, пора сваливать... – поднялся нехотя Духлес, а за ним Каспион. – Иначе они все эти трупы на нас повесят. Им глухари не нужны. К тому же мы щас такие красавцы, что вполне за убийц сойдём. В метро нам нельзя – там свои менты есть, заметут. Побежали к Китай-городу, желательно дворами.

- Как всё логично, ё... вашу мать! – не выдержал Лёха. – А кто будет людей разбирать? Я уже так один раз бросил людей, вызвав скорую помощь и ментов, вот он знает, - и указал на Андрея. – Больше не хочу.

- Чувак, щас нам с тобой не х... геройствовать, - парировал Каспион. – До этого было какое-то подобие героизма, а щас ты предлагаешь уже идиотизм. Не живи мы в такой б...ской стране, я бы с удовльствием с тобой остался и всех бы растащил по хатам, но пойми: если мы щас останемся, мы потом ничем им не сможем помочь.

- Правильно, - поддержал Духлес. – Наших лиц в темноте наверняка никто не видел, даже если там ещё есть кто живой...

- Нету, я всех добил бутылкой и ногами, - ответил Лёха, постепенно приходя в себя.

- Тем более. Мы щас такие красавцы протокольные, что хоть щас на зону сажай, без суда и следствия. Так что пошли и хватит выё...ваться. Потом по новостям узнаем, кто тут живой, а кто нет, - и, не обращая внимания на Лёхины протесты, сделал жест Каспиону. Затем они оба подватили Лёх под руки и, крепко держа упирающегося товарища, стремительно ноправились прочь от места этого жуткого побоища. Шагов через двадцать Алекс понял бесполезность сопротивления и, высвободившись из рук реконструкторов, сам возглавил шествие. Он успел ещё раз оглядеть бульвар – и даже присвистнул. На снегу, в настоящем озере из крови и грязи, лежало не меньше сорока человек, из них около тридцати – неподвижно, кто-то ещё шевелился, и тишину на бульваре нарушали только шаги молчаливых и по уши залитых кровью победителей, так и не успевших воспользоваться плодами этой сомнительной, пирровой победы и подобрать тех, кого ещё можно было спасти. Всех прохожих с бульвара ещё в самом дебюте битвы как ветром сдуло. В наступившей тишине стал слышен отдалённый, но от этого не менее противный вой милицейских и медицинских сирен. Пятеро парней ускорили шаги и продолжали хранить молчание. Они перешли дорогу и углубились во дворы, зайдя в ближайшую арку. На ходу они, не сговариваясь, переодевали свою верхнюю одежду на изнанку, дабы избежать ненужных расспросов от посторонних и возможного патруля. Спустя двадцать минут они рискнули наконец выйти на Маросейку, уже недалеко от станции метро. 

- Пошли в «Макдак», отмоемся, приведём себя в порядок, - нарушил молчание Андрей.

- Мысль дельная, - соласился Духлес, - хотя кровь не отстирывается. Прикройте лицо кто чем может – нам проблемы с фонарями под глазами не нужны.

- Ты прав, - сказал Лёха и надвинул насколько мог низко капюшон от батника на нос Остальные сделали то же самое.

- Зходим по очереди, долго не возимся, за нами может быть хвост, - скомандовал Духлес, и все подчинились.

Через пятнадцать минут, наведя косметический марафет и подкатав окровавленные штаны, парни двинулись далее по Маросейке. Наконец они остановились у светофора, поглядели друг на друга и вдруг начали истерически хохотать – сначала Духлес, потом Лёха, затем все остальные.

- Так х...ли они к вам привязались? – снова спросил Лёха.

- А я понятия не имею, я уже позже вступился, обсудить вопрос мы не успели, ответил байкер, продолжая смеяться. – Меня Максом зовут.

- Лёха.

- Иван, - произнёс Духлес, подумав мгновение.

- Артём, - вторил ему Каспион.

- Андрей.

- Ну вот и познакомились, - резюмировал байкер, и все захохотали ещё громче. Синяки и кровоподтёки, полученные в борьбе за чистопрудный аналог правого дела, казались им сейчас крайне забавными по сравнению с тем, что досталось их собратьям и противникам, начавшим драться из-за очередной ерунды и полёгшими в этом бою во имя ЧП Да упокоятся их души во славу Абая Кунанбаева... Твою мать...

Перейдя дорогу, победители интуитивно устремились через подземный переход в направлении памятника героям Плевны, за которым начиналась аллея, ведущая к памятнику двум славянским просветителям и противоположному вестибюлю метро. На второй же лавочке от начала аллеи они заметили людей, притом не просто людей, а девушек, и не просто девушек, а Шмерц, Марину, Лену и Липу. Грустных и скучающих, но с выпивкой, заботливо сохранённой для тех, кто вернётся. Вернулись, правда, далеко не все.

- А вот и наш отдых воина – женщины и бухло, - саркастически улыбнулся Духлес. – Почти поровну, каждому по одной – и женщине, и бутылке.

Парни загоготали, и этот смех привлёк внимание девушек. Он сперва напряжённо всматривались, а когда узнали походку своих воинов, ринулись им навстречу, словно весной 1945 года. Но это была уже совершенно другая война, за совершенно иные трофеи. Наполнение было совершенно другим.

- Здравствуй, мама, возвратились мы не все, - произнёс Лёха, обнимая Марину и Шмерц.

- Где остальные? – спросили сразу несколько голосов.

Парни ничего не ответили и только опустили очи долу. Через пять секунд невообразимо пронзительно, истерически закричала Липа. Ей нравился Метос. Всего час назад – нравился... Лена схватилась за голову и вновь кинулась на шею Духлесу, начав тихонько, но очень трогательно плакать. Липа теми мгновениями начала себя как-то странно вести – она то кидалась в истерику, то хохотала, как сумасшедшая, наконец она ринулась в сторону проезжей части, и всех сразу поразила одна и та же мысль. Быстрее всех спохватилась Марина. Она бросилась за Липой, которая уже успела оторваться метров на пятнадцать, и крайне проворно начала сокращать отставание, хотя и была на каблуках. Тем не менее ей удалось выскочить на красны йсвет в том месте, где не было зебры. Она лихо перемахнула через забор, Марина – за ней. Липа побежала против движения, навстречу идущему потоку машин. Одновременно опомнившиеся парни ринулись свихнувшейся Липе наперерез. Но отчаяние придало девушке невероятные силы, и она вновь оторвалась от Марины на пять-шесть шагов. Навстречу на скорости километров под сто в час летел некий лихач на шикарного вида, блестящей иномарки – куда-то спешил, как всегда. Его эти тараканьи бега, видимо, забавляли, поэтому он, вместо того чтобы сбавить обороты, надавил ещё сильнее на газ. Липа с криком «Всё кончено!» бросилась под колёса, когда до столкновения оставалось метров десять. Но – не успела. Подпрыгнувшая Марина наконец настигла её в этом тигрином прыжке и толкнула так, что Липа оказалась аж на той стороне улицы. Водитель как оглашенный дал по тормозам, когда до столкновения оставалось полтора метра. Хрупкая костная ткань страшно и противно хрустнула, и Марина, от страшного удра перелетев через машину, со сломанным позвоночником и вывихнутой шеей затихла на асфальте. Лёха встал как вкопанный, отстав от девушки всего на десяток шагов. Пару секунд у него длился шок, затем он что было сил заорал «Убью, сука!!!!!» и кинулся на водителя автомобиля. Тот уже сам, ничего не понимая от неожиданности, вышел из машины. Лёха сунул руку в карман, нащупал там прихваченный в драке скиновский кастет и страшным ударом свалил незадачливого Шумахера наземь, затем присел на одно колено и стал превращать лицо возможного убийцы своей возлюбленной в красно-сизое крошено. Он успел нанасти семь или восемь ударов, каждый из которых мог оказаться смертельным, пока подбежавшие Духлес и Андрей не оттащили его от изуродованного тела водителя, который, по чистой случайности, остался жив. В ответ на Лёхино упорство Духлес сам врезал ему в глаз, правда, без кастета, два раза, чем слегка остудил его пыл. Прочие машины, увидев эдакое зрелище, в панике проезжали мимо «этих уголовников», а очухавшаяся Липа, обведя бессмысленным взглядом возникшую картину, вдгуг завизжала так, что в проезжающих машинах начали дребезжать и лопаться стёкла. Лена и Шмерц заткнули ей рот бутылкой водки, заставили выпить половину, после чего неудавшаяся суицидница обмякла и позволила вернуть себя на аллею. Лёха отстал от несчастного водителя и ринулся к Марине, бережно поднял её и при помощи Андрея перетащил на грязно-талый снег Китай-города. Она ещё дышала, хотя поломанные кости пронзили ей кожу и даже складки пальто и торчали наружу, представляя собой совершенно отвратительное зрелище.

- Вызывай 03! – заорал Лёха на Андрея.

- Бесполезно, - произнёс подошедший Духлес. – Она уже не жилец процентов на девяносто.

- Как не жилец?!!!! Как не жилец!!!!!!!!!! – орал Л   ёха и в исступлении бил себя по голове.

- У неё открытый перелом позвночника, - столь же буднично заявил Духлес. – У неё осталось минут двадцать. Помянем её... Марину, да?

- Как помянем?!!!!!! Какой, б..., х..., помянем?!!!!!! – снова вскочил Лёха и схватил Духлеса за грудки, но Каспион и байкер оттащили его, пытаясь успокоить.

- Он прав... – вдруг услышал Алекс снизу чей-то голос, когда-то бывший голосом Марины.

- Тихо, б...ди! Тихо!!!! Она что-то говорит!!! – приник Алекс ухом к её рту.

- Я умираю... – услышал он. – Я не держу ни на кого зла... Я всем всё прощаю... Я люблю всех... людей... больше жизни... я люблю весь мир... Я люблю тебя... выживи ради иеня... не мсти за меня... так было нужно... нам нет здесь места... я счастлива... я люблю тебя... не спеши меня догонять... я всегда буду твоей... я... тебя... люблю... – и голос девушки утих навсегда.

Алекс не заплакал – он взвыл. Окружённый своими собратьями-неформалами, он минут пять только выл и выл, то громче, то тише, не произнося не слова. Затем он наконец оторвался от трупа Марины, приподнялся с земли на колени, откинулся назад, воздел руки горе, и мёртвую темноту Китай-города разрезал надвое его истошный, надломный, душераздирающий крик:

- Небо!!!!!!!!!! Я ненавиииииииижууууууу тебяааааааааа!!!!!!!!!!!!!!!!!!!

Родители Духлеса уехали на новогодние каникулы на дачу, и вариант со впиской напрашивался как бы сам собой. После того, как увезли мёртвую Марину и еле живого водителя иномарки, её формального убийцу, накачанного водкой насильно Алекса не дали в обиду правоохранительным органам. Андрей достал из кошелька четыре тысячи рублей – всё, что было, и компания удалилась в направлении метро. Байкер Максим, накушавшись впечатлений, распрощался и уехал. По дороге Андрей раздумал тащиться к Духлесу на другой конец города, решив взамен отвести пьяного и ни черта не соображающего Лёху к себе домой. Однако Духлес настоял на своём и буквально втащил обоих друзей в вагон поезда, движущегося по направлению к станции Новогиреево. Всю дорогу Лёха проспал тяжёлым, прерывистым, пьяным сном. Очнулся он уже на подходе к квартире гостеприимного реконструктора, до которой от метро ещё пришлось добираться на автобусе. Налетевший мороз довольно быстро – к сожалению для Лёхи – протрезвил его. Но он больше не буянил, не рвался в драку. Со всех участников сегодняшнего веселья крови и грязи было на сегодня уже достаточно.

Шмерц и Лена тащили под руки пьяную вдрызг Липу, Каспион и Андрей кое-как управлялись с трезвеющим Алексом. Духлес шёл в одиночестве, во главе компании, мрачный и усталый, причём наибольшая трезвость из всех присутствующих не добавляла чертам его изрядно помятого, попорченного синяками лица оптимизма и жизнерадостности. Весь путь честная компания проделала в поном молчании, изредка прерываемом то Лёхиными, то Липиными возгласами. В здравом уме и относительно трезвой памяти сказать было нечего. Да и незачем.

Двухкомнатная квартира, в которой оказались недавние посетители ЧП, обладала вполне подходящим количеством спальных мест, но её достоинства на этом не исчерпывались. В гостиной стоял довольно вместительный сервант, содержимое которого сосоавляли ни много ни мало восемьдесят семь бутылок коллекционной водки различных марок, которые собирал непьющий родитель Духлеса.Вполне естественно, что Духлес не мог после всего произошедшего лишить своих новых и старых собратьев возможности отполовинить этот заветный сервант.

Выбор читающей публики пал на «Парламент» в количестве семи штук, которое самым трогательным образом совпадало с голичеством гостей. Возражения по поводу того, что бутылка водки ни в ком из присутствующих не вместится, разумеется, в расчёт не брались.

Лёха достал огрызок чьей-то пачки, извлёк оттуда сигарету и протрезвел окончательно. Не потому, что мало выпил, а потому, что в таком состоянии вообще не трезвеют. Его лицо было ещё мрачнее лица Духлеса – по понятным причинам. Он потерял всё и всех, и самое отвратительное было в том, что винить было некого, а что делать – неведомо. С каким бы удовольствием он бы сейчас подорвал весь мир к чёртовой матери за одну смерть Марины, передушил бы всех на свете своими руками, изукрасил бы финкой, перестрелял, четвертовал, - но, но, но... Но он прекрасно понимал, что это никому не поможет, никого не вернёт, никого не сделает лучше и чище, не заставит задуматься. Время от времени он кидал полные бешенства взоры на полуспящую Липу, которую он во второй раз в жизни виде, но затем остывал потихоньку – во-первых, потому, что ему было её жаль, во вторых, потому, что она была не виновата, что Марина первой за ней побежала и попала под этот трижды проклятый автомобиль, да и сам водила не виноват – он же не подозревал, что какая-то малолетняя сучка кинется ему под колёса, а он не успеет затормозить... В общем, никто не был виноват, а люди гибли пачками. Лёха продолжал молча курить, мучительно пытаясь ответить на вопрос ПОЧЕМУ, и пришёл в итоге к выводу, что Марина в своих последних словах была совершенно права – им здесь нет места... Нет, никогда не было и не будет. Их сама ЖИЗНЬ пожирала, как это тогда казалось. Но по-прежнему, назойливой мухой, электрической дрелью сверлила его мозг мысль о том, что, как говорил Лазарь Каганович, у каждой аварии есть фамилия, имя и отчество. Да, он чуть не убил этого несчастного идиота, водителя иномарки. Да, он чуть не отправил на тот свет убийцу Костяна, Толика, который сейчас оказался в обстановке, которой Марина с Оксаной, даже в их ныныешнем «состоянии», позавидовали бы. Да, сегодня, мстя этому поганому миру за всё, что он ему и им сделал, он пришил чуть ли не десять человек, даже имён которых он никогда не слышал и не услышит, во время разборки, повода к которой не знало абсолютное большинство её участников, в том числе и те три десятка, которые остались там лежать навеки. Да, он отправил в больниц\у трёх козлов, которые напали на ещё большего мудака, который когда-то глумился над его сегодня утерянной любовью. И ЧТО ТОЛКУ?!!! Все его друзья в могилах, включая двоих возлюбленных, он стал убийцей и бандитом, сидит и бухает в неизвестном ему районе с людьми, которых он знает меньше суток, а Андрея – меньше трёх дней. ДАЛЬШЕ ЧТО?!!! А дальше... дальше

НОВЫЙ ГОД К НАМ МЧИТСЯ,

СКОРО ВСЁ СЛУЧИТСЯ,

СБУДЕТСЯ, ЧТО СНИТСЯ...

Первый шок уступил место пьяному успокоению, а он, в свою очередь, отстранённому, чёрствому и отторженному восприятия происшедшего. От всех этих вопросов, роившихся у него в голове, хотелось, либо выброситься из окна, либо сойти с ума, либо нажраться до белой горячки. Алекс выбрал последнее, ибо опытов первого и второго за последние одиннадцать дней у него было предостаточно.

Вначале вечеринка как-то не клеилась. У девушек, оказавшихся гораздо впечатлительнее своих неформальных образов, была ещё перед глазами эта чёртова дорога, а у парней – и дорога, и побоище на бульваре. Но когда опустела первая бутылка, разговор начал завязываться. Духлес и Каспион начали травить анекдоты, аудитория сначала смеялась сдержанно потом решительнее, наконец, все, включая Алекса и проснувшуюся от смеха Липу начали хохотать во всё горло, будто ничего не случилось. Затем эстафету анекдотов приняли Андрей и Шмерц, потом, Лена, Липа и, наконец, Алекс. Закончилась вторая бутылка коллекционного «Парламента», началась треться. Андрей начал уже вслух диву даваться, «как может столько войти в этих лошадей» - сам он уже порядком захмелел и всё ближе начал подсаживаться к Шмерц, которая, в сущности, была не против подобного развития событий. Духлес продолжал веселить публику, сам практически не пьянея – видимо, до этого в его серванте было не 87 будылок, а раза в полтора побольше – тренированный оказался человек. По окончании четвёртой бутылке, в самом начале пятой, Алекс наблюдал, едва сдерживая блевотину – Андрей начал взасос целоваться со Шмерц, притом не было вполне понятно, кому это больше нравилось, Андрею или же его новоиспечённой Оксане. Лишь ступор и наличие Духлеса в комнате удержали Алекса от новой драки, а в конце концов он плюнул и сам отпустил в их адрес шуточку вроде «что это тут за Дом-2», затем «Духлес, ты – Ксения Собчак», что вызвало взрыв хохота, поскольку публика окакзалась знакома и с этимологией его погоняла, и со смыслом шутки. Духлес в ответ вполне добродушно ответил своему боевому товарищу, что «Алекс, я за тобой оставлю роль Бородиной, будешь мне туфли чистить и трусы стирать» - и понеслось, по накатанной, по долинам и по взгорьям... В конце пятой бутылки Андрей и Шмерц не вынесли дальших нападок и уединились в соседней комнате, что вызвало к жизни ещё более мощный фонтан остроумия, в основном с Лёхиной стороны, который теперь бросился в другую крайность – начал шутить по поводу своих погибших друзей и «пока живого Андрея, который станет десятым негритёнком, или им будет Шмерц, потому что она чёрная как ворона». Посыпались циничные комментарии, поскольку публика была отнюдь не богобоязненна, а из-за стенки раздавались симметричные ответы новообразованной парочки, что вызывало новые взрыва всеобщего хохота. Всем, одним словом, было весело. На середине шестой бутылки «провалилась» Лена, начавшая всё ближе притираться к флегматичному Каспиону. Под конец шестой бутылки и его разобрало, так что «ещё одна парочка щас заселится в вип-домик»,что и произошло, когда для этих двоих роль вип-домика стала играть ванная Духлеса. После их ухода началась настоящая битва гигантов – от приколов Духлеса и воспрянувшего духом Алекса Липа, недавно собиравшаяся свести счёты с жизнью, хохотала так, что начали стучаться соседи – вероятно, от нервного перенапряжения и водочного перепития. В конце концов она сама бухнулась на шею Алексу и начала его в эту шею взасос целовать. Алексу стало противно и гадко, но безразличие в итоге пересилило агрессию. Они с Духлесом опустошили последнюю, седьму бутылку «Парламента», и тут даже этих богов проняло. Духлес с блаженно-гаденькой улыбочкой откинулся на спинку кресла, наблюдая за тем, как Алекс в такой же позе, с полузакрытыми глазами, наблюдает за пьянющей во второй раз за сутки Липой, расстёгивающей его ширинку в поисках глубоких и прочувствованных эмоций. Алекс ответил Духлесу такой же улыбочкой, правда, более искусственной, и жестом попросил удалиться куда-нибудь. К его удивлению, Духлес покорно встал, пожал ему ещё раз руку и молча, нетвёрдой походкой направился курить в лоджию, предварительно достав из шкафа ВОСЬМУЮ бутылку за ночь.

Алекс предоставил Липе сделать всё самой и также закурил. К его очередному удивлению, занятие, которое она исполняла, заставило её сконцентрироваться на задаче, и от этого она немного протрезвела. Когда её нетрезвый взор вызывающе посмотрел на него по окончании данного занятия, он, не прекращая курить, выглючил свет в комнате и стал эту Липку обдирать... Когда кожура была снята, он задавил в пепельнице окурок и перевернул её на спину, задрал её ноги себе на плечи и решил отомстить ей за всё, что она сделала за эти сутки. К тому же она была довольно симпатичной девушкой, в особенности без «кожуры». К его расстройству и возбуждению одновременно, во время секса Липа стенала ещё громче, чем во время смеха. Он видел в темноте почти исключительно её глаза, остальное он мог лишь щупать, но этого оказалось вполне достаточно... Спустя час прослушивания диких воплей уже абсолютно трезвой Липы не выдержал даже Духлес на балконе, который вышел оттуда и попросил «иметь совесть». Алекс ответил, что он её и так имеет в данный момент, но всё же волевым движением перевернул свою неожиданную партнёршу на живот и, ткнув её головой в диванную подушку, вошёл к ней в другую гостевую комнату. Липа заорала как резанная свинья и сделала слабую попытку вырваться, но – куда там! – новоиспечённая гроза скинов и не думал позволять ей это сделать. Схватив её одной рукой за волосы, а другой за талию, Алекс начал играть на этой гитаре исключительно мелодии из третьей октавы, и если бы не диванная подушка, данная симфония вполне могла перейти в тональность милицейского свистка, но... По прошествии ещё одного часа беспримерных стараний, в ходе которого Липа одиннадцать раз заявила, что любит Алекса и выйдет за него замуж, и даже родит ребёнка, обессиленные «молодожёны» наконец уснули – пьяные, счастливые и, главное, удовлетворённые.

Самый безумный день из всех тринадцати дней Нового года подошёл к концу...

Андрей проснулся в это «утро» раньше всех. На часах было два часа дня с минутами, все, включая, Шмерц, спали сном праведников после вчерашних событий для того, чтобы очнуться с больными головами и затем ещё долго вспоминать, где они находятся, как сюда попали и как отсюда лучше и скорее выбраться.

Последние дни его жизнь превратилась в полнейший кавардак, которому было крайне трудно противостоять. Что бы он сказал о себе сегодняшнем ещё сто сорок часов назад, ему думать не хотелось – башка и так была словно чужая, во рту ощущалась Ливийская пустныня в самый жаркий сезон, а все остальные ещё спали, поэтому разделить похмельный квест было не с кем. Сегодня было тридцатое декабря, до Нового года оставалось менее полутора суток, а он ещё совершенно не определился с местом его проведения. Для этого сначала надо было попасть домой, предварительно приведя в порядок свой вестибулярный аппарат и хоть бы чуть-чуть – настроение, что, в свою очередь, требовало хотя бы относительной трезвости. Лишь после знакомства с Алексом и его друзьями журналист начал понимать принцип действия этого адского механизма под названием алкоголизм, и только теперь до него начало доходить, что раньше он презирал это социальное явление не почему-нибудь, а потому, что просто боялся с ним столкнуться лицом к лицу. В современной городской среде молодые люди обычно сперва знакомятся с данным видом развлечений (или со смежными ему), какое-то время им увлекаются, затем находят себе занятие в самом прямом смысле этого слова, то бишь старательно занимают чем-то одним большую часть своего времени, и «соскакивают». У Андрея последние дни получалось наоборот – из водоворота своей работы благодаря перелому руки он попал в водоворот совершенно иного рода, и теперь терялся в догадках, какой из них затягивает человека больше. Найдя наконец нетронутую бутылку пива в одном из многочисленных пакетов, расставленных в коридоре в полнейшем беспорядке, он перешагнул через Каспиона и Лену, разлёгшихся прямо на полу, и снова сел на диван, где беззаботно посапывала Шмерц. Задумался, чего последние пару дней с ним категорически не происходило. Получалось туговато, и он решил оставить эти вопросы до лучшего момента, а сейчас – просто опохмелиться. Он толкнул свою новую Оксану в бок, затем ещё раз и ещё, наконец та начала потягиваться, освобождаясь от неестественной позы, в которой она заснула, открыла глаза.

- Гуд монинг, май литтл девил, - промолвил он и улыбнулся ей.

- Доброе, доброе, - она тоже изобразила нечто вроде улыбки.

- Три вопроса: как спалось, как тебе вчерашний день, как меня зовут. Отвечать прошу по порядку.

- Ээээ... нормально, п...ц полный, Андрей, хаха. А чего, мне нравится. Хоть жива осталась, в отличие от многих из нашей вчерашней тусы.

- На этом Лёхе какое-то проклятие лежит – все, кого он ни касается, становятся трупами.

- Ты об Алексе, что ль? В таком случае, подобное проклятие лежит на половине нашей страны... Смертность крайне высокая.

- Как бы нам не оказаться под его колдунскими чарами, хехе... У него за эти десять дней все друзья погибли, до единого, а началось всё в его квартире...

- Значит, в этот раз мы все сдохнем, а в живых останется Духлес, - иронически поддержала его девушка, по-прежнему не понимая, куда он клонит. – Будет такой сериал «Остаться в живых. Часть вторая. Проклятие Духлеса». По-моему, звучит, а?

- Да перестань прикалываться... Поневоле начнёшь верить в мистику с этими историями...

- Брось. Тут дело совершенно не в мистике. Вот я – готёлка, как вы это называете, но совершенно чётко осознаю причину и следствие. Надо бухать меньше, вот и не будет никакого мистицизма.

- То же самое им сказал и я, когда ещё были в живых моя бывшая Оксана и Марина, которую вчера сбила тачка. Но бухло тут вроде бы ни при чём – просто роковая, ё...ная случайность, от которой хочется либо разнести весь мир, либо нажраться хорошенько... Что мы с тобой вчера и сделали, не так ли? – он придвинулся к ней поближе и поцеловал её в губы.

- Это верно. Но вчера был реальный п...ц, а не день... Я такого никогда не видела. Вы оттуда еле живые притащились, а потом эта дура е...ная оплезла под колёса... Кстати, а что в соседней комнате происходит? Ну в этой – я вижу, месье Каспион и мадемуазель Лена. А с кем там Липа? Делаем ставки?

- Сто пудов – с Духлесом, Лёхе щас не до этого, наверное.

- Спорим на сто рублей, что нет?

- То есть ты хочешь сказать...

- Хочу и говорю – она с Алексом.

- Если ты права, то ты ясновидящая, и я те реально дам стольник, когда мы приедем ко мне домой.

- А кто те сказал, что я поеду к тебе домой?

- Я сказал. Не будешь же ты отмечать Новый год в компании родителей, «Иронии судьбы» и салата «Оливье»?

- Так Новый год только завтра...

- Вот и славненько. Я ж вчера за Лёху выложил четыре куска – всё, что было с собой, остальное – дома. Мы вообще ещё крайне дёшево отделались...

- Ладно, чёрт с ним, пойдём проверим, я сгораю от любопытства...

- И желания получить мои сто рублей...

Открыв двери гостиной, Андрей остановился как громом поражённый. Шмерц оказалась права. Алекс и Липа лежали на разложенном диване в самой бесстыдной позе, которую Андрей мог себе представить...

«Мдааа... наверное, я ещё очень многого не понимаю в этом мире... Возможно, что никогда не пойму...»

- Как ты узнала? – шепнул он стоящей рядом торжествующей Шмерц.

- Это месть... – был ответ. – За то, что она сделала с его девушкой. Я знаю мужскую психологию лучше, чем вы сами. Я всё-таки на психолога учусь...

- Ладно, хватит бередить свежие раны, на гладкой как бархат спине, - Андрей закрыл дверь и повёл Шмерц обратно.

- Хорошо. Но заметь, психологи тоже трахаются! – и оба сдержанно рассмеялись, дабы никого не разбудить

 - Так как насчёт Нового года? – не унимался журналист. – Вы – привлекательны, я – чертовски привлекателен, так зачем даром время терять?

- Одно дело – в час пира завалить некую матрену, и совсем другое – с утра с ней проснуться... Тебе так не кажется?

- Неа.

- Значит, ты романтик... Просто я – не романтик.

- Правильно, ты девушка, а я – мальчик. Кроме того, я не предлагаю тебе выйти за меня замуж, я всего лишь зову к себе на Новый год.

- А кто ещё будет?

- Алекс, естественно, наше родовое проклятие... ну и, наверное, Липу эту придётся тоже позвать, если они к тому времени не успеют посраться.

- За двадцать четыре часа – сомневаюсь. Ну чё, пора будить остальных? Коллективно решать, чё делать дальше?

- Да я заранее знаю это коллективное решение Духлеса, Духлеса и Духлеса, непререкаемого нашего героя в трёх лицах – всем бухать до потери пульса!

- Не чувствуй себя настолько беспомощным. Я думаю, он и сам не особо будет рад видеть наши рожи сегодня поутру.

- По какому утру? Почти три часа уже! У, бездельники! – шутливо произнёс Андрей и начал расталкивать Каспиона.

Постепенно, спустя около получаса все герои вчерашнего дня кое-как поднялись на ноги. Дольше всего пришлось стучаться до сознания Духлеса уснувшего прямо на балконе на стуле в обнимку с бутылкой водки в позе «мордой в стол». Лишь после того, как Алекс, к тому времени уже одетый, но по-прежнему в обнимку с Липой, догадался вынуть из-под хозяина вписки стул, Духлес очнулся, и вновь прогноз Шмерц оправдался – опохмел-пати не затянулась. Духлес ворчал и искал анальгетики, затем просто выпил водки и вскоре попросил всех на выход, сказав, что «позвонит, если чё». Особых возражений данный сценарий не вызвал, посему шестеро молодых людей, подняв с пола останки вчерашней неоконченной вечеринки на ЧП, негромко переговариваясь и посмеиваясь по мере сил, покинули сей гостеприиный приют и направились в сторону автобусной остановки. На часах было без четверти четыре, и трудный выбор между желанием опохмелиться и общей усталосью надо было срочно разрешать.

- Ну чё, ребят, я так полагаю, на ЧП мы больше ни ногой?

- Мда, поразмялись и хватит.

- А чё Духлес такой внезапный с утреца?

- Да он вчера выжрал больше всех, ты чё, не помнишь?

- Ну да ладно. Так чё будем делать?

- Хрен его знает, опохмелиться бы надо.

- Я это уже проходил, - сказал Алекс и посмотрел на Андрея. – Как на двенадцать дней назад вернулся, хехе...

- А что было двенадцать дней назад? – поинтересовалась Липа.

- Как-нибудь расскажу... – потупил глаза Лёха.

- Ладно, дворик в нашем распоряжении, потом разбежимся, - вышел вперёд Каспион.

- Хорошо, только давайте не затягивать с банкетом. Устал я уже от всего этого, - заметил Андрей.

Молодые люди расположились на постой за столом для игры в домино на детской площадке. Кроме дворика, в их распоряжении оказалась бутылка коньяка, бутылка водки и несколько банок пива. Первым пошло в расход последнее.

- За наше боевое братство! – повторил Каспион один из ночных тостов.

- За него, а также за наших прекрасных дам, которых нам удалось защитить! – подхватил Андрей.

- За нас! – резюмировал Алекс.

- Холодно сегодня...

- Зима на дворе...

- И две тысячи лет война...

- Война без особых причин.

- Мы даже, кстати, не знаем, с чего вчера всё началось.

- Да какая разница? Что было, то было, и иначе быть не могло.

- В конце концов, благодарение всем силам потусторонним, мы ещё живы!

- А могло быть вполне наоборот...

- Ещё неизвестно, кому больше повезло – нам или этим скинам...

- Посмотрел бы я на тебя вчера с такими мыслями, во время драки...

- Это было изменённое состояние сознания, вызванное приливом гнева...

- Да ладно тебе, хватит мусолить. Мы ведь стали убийцами.

- Либо мы их, либо они нас, третьего не дано...

- Если бы ещё эту липовую вражду не подогревали искусственно...

- Ты о чём?

- Скины с монтировками и домохозяйки с кастрюлями просто так на улицу не выходят... Есть мозговой центр, который направляет всех этих малообразованных, неустроенных социально товарищей в определённое русло.

- Но мы ведь их не знаем и вряд ли когда-либо узнаем...

- Ну да ладно, господа, попи...ли и будет. Давайте сменим тему разговора.

- Ну давай обсуждать, кто с кем трахнулся и кто больше всех выпил...

- А что, это и так не видно?

Все засмеялись.

- Мы тут все, в общем-то, не святые.

- Стиль унисекс превыше всего!

- А для Духлеса щас превыше всего стиль унитаз...

- Хахахахаха!

- Да, это уж точно... Но наше шоу Дом-2 всё-таки рульнее!

- Это факт...

- Как-то всё само собой получилось...

- А как это ещё бывает?

- Если бы это бывало ещё и без попоек...

- Вчера это было необходимо!

- Необходимо и достаточно для иллюзии счастья...

- Эту иллюзию не нужно торопиться рассеять.

- Согласны, дэвушки?

- А чё нам ещё остаётся?

- В общем, всё клёво и скоро Новый год. У кого какие планы?

- У меня квартирник, но предупреждаю – хата однокомнатная и туда уместится на ночлег не более четырех человек.

- Это означает – не более десяти...

- Не, я серьёзно. Где я для всех найду подушки и одеяла?

- Когда это для нас было проблемой?

- Уместимся как-нибудь...

- Хата не моя, товарищи, я её только снимаю...

- Да ладно тебе, мы ж не звери...

- Да я уже вчера заметил...

- Блин, у меня дежавю...

- Чё такое?

- Да... Двенадцать дней назад я вот точно также проснулся в своей квартире. Со мной было ещё семь человек... Последняя из погибла вчера под колёсами... Какая-то road to hell…

- Но сейчас это, видимо, не особенно тебя заботит...

Алекс посмотрел на Каспиона с выражением лица, очень сходным с тем, с которым он вчера кидался на скинов.

- Чё ты меня глазами сверлишь? Я сказал то, что вижу.

- Я надеюсь, это было не в упрёк? – произнёс Лёха, всё больше свирепея и придвигаясь поближе к Каспиону.

- Расслабься, чел, я драться с тобой не буду, хватит мне трупов на вчерашний день. Я просто сказал правду. Остынь.

- Да, ребят, нам ещё тут драки вашей не хватало. Тебе чё, мало вчерашенего, Алекс? Я тя не пойму...

- Вот именно, что не поймёшь... Не хотел я об этом ни о чём вспоминать, да и хер с ним... Прошлого не вернёшь, людей не вернёшь из могил... А я теперь никто без этих людей. У меня нет ни друзей, ни кола, ни двора, ни привязанностей, ни идеи, от которой я устал, ничего больше нет. Я голый перед надвигающейся тьмой...

- Счастье твоё, что ты это почувствовал хоть сейчас. А надо было очухаться гораздо раньше. Да и перестань драматизировать. У тебя есть мы. Мы не собираемся заменять тебе погибших друзей, мы просто будем рядом, когда это будет необходимо, вот и всё, - заключила Шмерц.

- Да и... да хер с ним, давайте выпьем за то, чтобы у нас всё было хорошо!

- Давайте.

Пиво быстро закончилось, молодые люди перешли к водке.

Постепенно разговор уплыл от неверных брегов обуждения вчерашних событий и оказался у пристани великосветских тем. От души поматерили гламур и Ксению Собчак персонально, при этом раздавались возгласы о том, что у них теперь такой же Дом-2, только без телестройки. Лёха вскоре вышел из разговора и ограничился распитием, поминутно ожесточённо всасываясь в губы Липе, настоящего имени которой он так и не узнал, да и узнавать не хотел. Секс сексом, кекс кексом. Его охватило состояние тотального равнодушия ко всему. Всё это он уже видел, всё ощутил на собственной шкуре, и к огромному сожалению для себя остался жив и почти невридим физически и психологически. В восемнадцать лет раны затягиваются крайне стремительно, особенно если этот процесс подстёгивается алкогольной анастезией. Трагикомичность ситуации не вызывала у него сомнений, но поделать с этим он ничего не мог. Если бы была поставлена конкретная цель и по другую сторону баррикады стоял бы конкретный противник, всё оказалось бы намного проще, нежели сейчас, когда винить было некого, дальнейший ход действий и сама квинтэссенция жизни были утрачены, и он остался совершенно один, прекрасно понимая, что его жизнь уже никогда не будет такой, как была до этих злосчастных, мистических, страшных двенадцати дней, которые всё абсолютно перевернули с ног на уши. Но он одновременно ощущал и благодарность этим случайным людям, которые вовремя оказались рядом с ним и не позволили ему совершить очередную глупость отчаявшегося человека, и правота Шмерц по данному вопросу была неоспорима.

Андрей думал о другом. Его экзистанс за последние дни изменился настолько принципиально, что он уже вряд ли мог бы чётко ответить себс на вопрос, кем он готов себя идентифицировать. Противоречивость ситуации была на лицо. До знакомства с Оксаной, как он теперь понимал, он действительно не знал, что же такое на самом деле жизнь, но одновременно с этим та ипостась жизни, которую ему показал данный контингент людей, была наполнена вполне реальными опасностями, столкновение со следующей из которых могло для него завершиться вместе с жизнью. Его кокон, в котором он пребывал доселе, был необратимо нарушен, реальность, та самая, к которой он так уверенно считал себя близким, мутировала до неузнаваемости, и дальнейшее казалось весьма туманным и неопределённым. С другой стороны, желание ЖРАТЬ, которое человек обычно называет словом «обстоятельства», очень скоро заставят его вернуться на круги своя, и все нынешние душевные метания не будут стоить трамвайного билета, что он прекрасно осознавал. Вместе с этим он понимал каким-то внутренним чутьём, что слишком уж дорогая цена заплачена за эти мысленные сотрясания воздуха, и с полученной информацией надо будет что-то делать, как-то её применить, поскольку информация-то была, простите за оксюморон, живая.

В результате оба молодых человека решили оставить решение вопроса на потом, на тот момент, когда они оба останутся наедине с собой, ибо в конечном счёте за них эту жизнь не смогли бы дожить даже самые верные друзья.

Водка закончилась, начался коньяк. Девушек уже порядочно разморило, и они перестали ощущать холод. Что касается Алекса, то он уже боялся смотреть в зеркало, ибо боялся увидеть там одежду, обтягивающую бесплотную пустоту. Прошедшие дни лишили его всяких инстинктов и чувств, оставив лишь хроническую усталость и нарастающую ненависть к окружающему миру за то, что он оказался к нему так жесток и абсолютно беспощаден. У него не было уже ни страха, ни любви, ни преданности, ни рецепторных реакций на изменение температуры. Он ощущал себя неблагодарным мертвецом, к которому всё теснее прижималась эта Липа с говорящим погонялом. Да, всё это была одна большая Липа, самая настоящая.                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                           

Зашли разговоры о догонке после того, как этот коньяк закончится. Лёхе, вначале твёрдо решившему завязать с этим делом окончательно, теперь на всё было наплевать. Он вновь поплыл по течению, в общем, справедливо полагая, что ничего хуже смерти с ним пройзойти не может, а всё остальное он уже пережил.

В Новогиреево стояла полная тишина. Любовь, ненависть, революция, анархия, слабость, сила, страх и слава – все они уступили место Безмолвию. Слова срывались у людей с губ, но они ничего не значили, ни к чему не звали, никого не обижали и не вдохновляли, ибо обида и вдохновения тоже смущённо отошли в сторону, не в силах справиться с ВБ, Великим Безмолвием. Безмолвствовали ветви деревьев, крыши зданий, глазницы окон, скамейки дворов, одежда людей, перья облаков, дыхание солнца, меркнущий свет, ниспадающаяя темень. Всё хранило молчание и лишь позволяло себе наблюдать, как люди обезмолвили природу и свою собственную жизнь, насколько пустынно стало в человеческих душах от вселенского пожара, имя которому – ПОСТМОДЕРНИЗМ.

Памяти человеческой души посвящается...

Тридцать первого декабря четыре человека сидели вокруг стола, уставленного наспех сотворёнными яствами. Поскольку Андрей ещё неделю назад планировал отправиться на Новый год в какой-нибудь очередной клуб, о подготовке новогоднего стола пришлось задумываться как-то наспех. Поэтому присутствие Шмерц и Липы было как нельзя кстати. Девушки порезали салат из чего могли и как могли, разложили бутерброды и крутые яйца, но основную часть плоского прямоугольника занимала, разумеется, выпивка. Шампанское, водка, коньяк, даже будылка абсента – на этот «праздник» Андрей потратил чуть ли не половину своих сбережений. Его друг Алекс молча сидел на диване и невидящими глазами наблюдал, как суетится вокруг стола женская половина компании. Андрей принимал по телефону поздравления от родителей и прочих родственников и корифанов с извинениями по поводу невозможности присутствовать рядом с ним лично. В конце концов он отключил и мобильный, и домашний телефоны. Их было всего четверо, так как Каспион и Лена ещё вчера убедились в справедливости сентенций Андрея относительно малогабаритности его жилища, а опсему ночевать не остались и отправились по домам с первыми петухами, то бишь с открытием метрополитена. Проснувшись, по обычаю, в два часа дня, молодые люди начали спешно готовиться к празднику. Шесть с лишним часов ушло на косметическую подготовку и покупку искусственной ёлки с последующим её декорированием под аккомпанемент различных идиотских концертов и неподражаемой «Иронии судьбы». В девять часов вечера четверо наконец расселись за столом и открыли... нет, не шампанское, а водку, поскольку до Нового года оставалось ещё три часа. Закусывали мало, нарочито весело и почти непринуждённо болтали, травили анекдоты, в основном пошлые, поскольку вокруг были все свои. Изредка поглядывали на экран весь день работавшего телевизора, поражаясь чересчур уж большому объёму юмористических программ, необычному даже для новогодних праздников. От души издевались над их содержанием, стараясь при этом мысленно сравнивать свои шутки с телевизионными – и не находили особой разницы. Алекс посмотрел в окно. На улице, несмотря на ещё вчерашний абсолютный штиль, завьюжила и закружилась самая настоящая метель, отчего совершенно не хотелось выходить на рандеву с этой природой, словно бы разъярившейся на людей до крайнего предела за всё хорошее, что было с ней сотворено. В этот миг он почувствовал – да даже не почувствовал, это было бы неточно – на самом глубинном уровне подсознания у него зашевелились какие-то смутнейшие догадки, полуощутимые отзвуки, словно бы он долгое время нахоидлся под воздействием гипноза и только сейчас сознание постепенно начало к нему возвращаться. Да, праздновать было нечего. Да, бесконечные поминки уже осточертели, ещё и потому, что оказывались внешней причиной следующих смертей. Да, он остался совершенно один, несмотря на присутствие этих троих, которых он ещё несколько дней назад в глаза не видел и не знал в лицо и по имени. Но жить-то как-то надо было продолжать! В этих мучительных поисках он провёл все предыдущие сутки – и так ни к чему конкретному и не пришёл. Но сейчас – в этот момент – он словно бы начал о чём-то смутно догадываться. В его внутреннем Я будто бы начала складываться общая картина всего произошедшего, финалом которой была эта метель. Но разум ещё не дотащился до того, что уже начала воспринимать душа. Он встал, подошёл со стаканом к окну и стал к нему полубоком, затем посмотрел на настенные часы, потом снова воззрился в метель, и так несколько раз. Это не ускользнуло от Андрея.

- Чё с тобой, друг?

- Я... я не знаю... мне кажется, что-то происходит... я пока не знаю, что... что-то страшное... что-то невообразимое, невероятное, нечто выше нашего понимания...

- Это всегда происходит на энный день запоя, - прыснула со смеху Липа.

- Да причём здесь это!

- Что ты чувствуешь? – поднялся Андрей, решив зайти с другого конца.

Алекс посмотрел на него невидящим взором, затем снова уставился во тьму.

- Мне показалось... чертовщина какая-то...

- Что?

- В чём дело? – поинтересовалась Шмерц.

- Мне показалось, что... всё, что я пережил... мы пережили... это всё неправильно, невозможно... я не знаю, как объяснить...

- Ну конечно, неправильно, - подтвердил Андрей. – Кто же спорит? Так не должно было быть, но мы-то ещё здесь! Нам нужно продолжать жить, как мы умеем...

- Да нельзя нам дольше жить, как мы умеем, понимаешь? Чёрт... я не это хотел сказать, в смысле... всё это было неправильно не потому, почему можно подумать, а по совершенно другой, непонятной причине...

- Чё за бред? Ты чё-нибудь поняла?

- Тише. Так какая же причина?

- Блин... короче, у меня чувство, будто нас всех кто-то запрограммировал, или сглазил, в общем, дело не в нас...

- Лёша, это естественная попытка переложить ответственность на кого-то другого, - вставила Шмерц. – Ты просто пытаешься сложить с себя чувство вины за смерть своих друзей. Ты не виноват – так сложилась жизнь. Ты всё пытался сделать для их спасения, но – у тебя не вышло, обстоятельства оказались сильнее, это было воля случая.

- Не бывает шести случайных смертей за одиннадцать дней! – воскликнул Алекс и опрокинул в себя содержимое стакана, затем с шумом поставил его на стол. – Это не мистика и не игра пустого случая, это – программа! Или сглаз, проклятье, я не знаю...

- Так что ты будешь делать с этим своим знанием? – подошёл к нему журналист. – Что в итоге – кому морду бить, хехе?

- Ещё один такой смешок – и тебе! – взвился Лёха, но столь же стремительно остыл. – Шучу, конечно, но всё это крайне серьёзно! Ты понимаешь, что я не прикалываюсь и я не сумасшедший, у меня нет белочки, я ещё мало выпил! Я действительно что-то почувствовал, как будто у меня начали открываться глаза после долгого анабиоза. Я не вру!

- Мы тебе верим, Лёша. Постарайся успокоиться. Сядь, выпей ещё. Сегодня же всё-таки Новый год. Давай не будем портить праздник.

- Да как ты не поймёшь, Шмерц! Мне показалось... я не заню... что что-то не так с самим этим праздником. То ли погода, то ли ещё что-то... не знаю, всё это слишком глубоко в подсознании...

- А что может быть не так? – спросил Андрей. – Новый год есть Новый год, все его ждали, вот он и пришёл.

И тут Алекса будто что-то ударило по голове. Он посмотрел на Андрея, потом на Шмерц и Липу одним и тем же блуждающим взором, затем его взгляд опять остановился на Андрее, и он тихо произнёс в ещё большей, как ему казалось, тишине:

- Все его ждали, вот он и пришёл... Все его ждали, вот он и пришёл... А для Жени, Санька, Инки, Костяна, Окси и Марины он не пришёл... Значит, они его не ждали...

Андрей и девчонки опасливо переглянулись, а Лёха, будто не замечая ничего вокруг, продолжал свои сомнамбулические откровения:

- Они его не ждали, поэтому он для них не пришёл... А может, они ушли, потому что его не ждали... Чтобы он для них так и не наступил... Чтобы не видеть этого НОВОГО ГОДА... Твою маааааать... – он откинулся на спинку дивана и поднял голову на потолок. Его глаза начали неизъяснимо проясняться:

- Во всём виноват этот НОВЫЙ ГОД... Это он их убил... Но почему тогда я жив?... Ведь я тоже его вроде бы не ждал... Сколько времени? – вдруг взметнулся он с дивана и начал быстро оглядывать окружающих.

- Без четверти двенадцать...- испуганно ответила Липа, взглянув на настенные часы.

- Пятнадцать минут, пятанадцать минут... что же далеть, что же далеть...- Алекс начал быстро-быстро повторять как заклинание одни и те же слова. Шмерц взглянула на Андрея и приложила палец к виску.

- Лёха, угомонись, щас будет обращение президента, выпьем, расслабимся, - подсел к нему поближе Андрей. – Прекрати народ пугать.

- В натуре, Лёх, давай шампанское откроем, - предложила Липа.

- В самом деле, хорошая мысль, - Шмерц достала из-под стола сосуд, обёрнуты фольгой, и протянула его Андрею. Тот развернул фольгу, осторожно пережал пробку и начал кантующими движениями вынимать её из бутылки. Традиционный шлепок и нестройный крик «Урааааа!» совпал с переменой картинки на экране телевизора. Возникла бегущая строка, через мгновенье сопровождённая голосом за кадром:

- УВАЖАЕМЫЕ ТЕЛЕЗРИТЕЛИ! СЕЙЧАС ВЫ УСЛЫШИТЕ НОВОГОДНЕЕ ОБРАЩЕНИЕ ПРЕЗИДЕНТА РОССИЙСКОЙ ФЕДЕРАЦИИ К ГРАЖДАНАМ СТРАНЫ.

На экране появился... Евгений Петросян. В очках, в сером костюме и цветастом галстуке, на фоне панорамы Кремля. И, широко улыбаясь, сказал:

- УВАЖАЕМЫЕ ГРАЖДАНЕ РОССИИ! МЫ ПОЗДРАВЛЯЕМ ВАС С ПРАЗДНИКОМ... ПЕРВОГО АПРЕЛЯ! ЭТО БЫЛ РОЗЫГРЫШ!!!!!

За кадром послышался подложенный смех, как всегда бывает в юмористических программах, но сейчас он наложился на смех самого «президента» и слился с ним в пятнадцатисекундную увертюру.

ШОК. Этим кратким и выразительным словом можно обозначить то, что почувствовали четверо ошеломлённых, ошарашенных, ополоумевших зрителей. Они не смеялись вместе с Петросяном. Они глядели на экран, словно кролик на удава, затем посмотрели друг на друга, потом снова на экран, где продолжал хохотать «президент», а затем посмотрели на Алексея. Он медленным, неспешным движением откупорил бутылку коньяка, стоявшую возле него под столом, жадно присосался к горлышку, и, лишь когда из сосуда исчезла половина, с шумом грохнул её на стол так, что тарелки затрещали. Затем остекленелым взором уставился на троих шокированных друзей и произнёс как-то нараспев:

- REMEMBER, REMEMBER THE FIFTH OF NOVEMBER!

Затем медленно поднялся с дивана и произнёс уже во весь голос, зычно и

невероятно выразительно:

- Я ВЫНЕС ИМ ВЕРДИКТ ВЕНДЕТТА, И ДА СВЕРШИТСЯ БОЖИЙ СУД!!!

Он отхлебнул ещё коньяка, вышел из-за стола и направился в коридор. Опомнившийся Андрей подскочил и ринулся вслед за ним:

- Куда ты идёшь?.. Что ты собираешься делать?.. Зачем... зачем ты берёшь мои ножи?!..

Лёха ничего не отвечал, лишь сунул себе два больших, почти бутафорских ножа под свитер и начал одевать ботинки. Андрей, перестав вообще что-либо понимать, стоял и молча наблюдал за ним, точно в трансе. Алекс оделся, надел перчатки, открыл входную дверь квартиры и произнёс:

- Прощай, дружище. Мы больше никогда не увидимся. Постарайся что-нибудь изменить. Этот Новый год – новая жизнь, друг мой. В ней нет места лучшим из нас – самым добрым, любищим, нежным, кротким и прекрасным душой и телом. Здесь есть место только чудовищам. Постарайся их одолеть, но не стань на них похожим. А теперь – счастливо оставаться.

- Куда ты идёшь? В такой час? – совсем растерялся Андрей.

- Пора мне встретиться с создателем этого Нового года и Нового мира и ценой своей жизни зажечь новый огонь хотя бы в одной человеческой душе, если души у людей ещё остались, - и его глаза загорелись дьявольским, сумасшедшим, беспощадным, неугасимым пламенем. – Я – Прометей. Я – Шива, бог смерти. Я – Алексей Серебров. Прощай.

- Ты сумасшедший! – услышал Алекс за спиной, но эта фраза повисла в воздухе. Он захлопнул дверь и пешком, не дожидаясь лифта, сбежал на первый этаж. За десять минут он сквозь метель и жутчайший ветер добрался до метро. Приложил проездной к магниту на турникете. Сел в поезд, пересел на Новокузнецкой на Калужско-Рижскую линию и поехал в северном направлении. Доехал до станции ВДНХ, вышел из вестибюля и пошёл по направлению к самому высотному зданию планеты – Останкинской телебашне. Через двадцать минут он уже был у входа в это масштабнейшее строение. Внутри, на первом этаже, горел тусклый свет и можно было различить силуэты охранников. Алексей достал ножи и отошёл метров на пятнадцать, чтобы получить необходимый разгон.

- Получиии!!! – заорал он истошно и рванул с места в карьер. За два шага до стеклянной двери он подпрыгнул – и влетел внутрь вместе с осколками разбитой вдребезги двери. Охрана тут же взметнулась с целью нейтрализовать «террориста», но он стремительно поднялся и начал, как и два дня назад, вертеться пропеллером в гуще охранников, не давая им себя окружить и размахивая ножами. Упал один охранник, за ним второй, третий побежал звонить на пульт службы безопасности, чтобы вызвать подкрепление и милицию. Лёха прижался к колонне и вступил в свой последний бой. От отчаяния силы удесятерились. Он мочил и мочил охрану одного за другим, но на их место вставали новые и новые защитники цитадели массового зомбирования. Наконец, приехал наряд милиции с автоматами и штурмовым порядком направился в сторону схватки. Упал уже двенадцатый охранник, когда послышался крик в рупор со стороны улицы «Разойдись!», и Лёха понял, что они будут стрелять. Он выскочил из здания наружу и побежал прямо на милиционеров.

- Огонь!

Лёха, сам уже весь в чужой и своей крови выбросил вперёд руки с окровавленными ножами с криком «Пидоры!!!!!!!!!!!» - и двое стоящих рядом сотрудников упали, как подкошенные. Застучали затворы автоматов, Лёха заорал «Господи, прости!» и... проснулся.

- Господи, прости! – ещё раз закричал Алексей, но вокруг никого не было. Он сидел на постели, у себя дома. Он судорожно огляделся по сторонам, казалось, ища подтверждения реальности увиденного, но таковых не нашлось.

- Что за бред? Что происходит?

Лёха слез с кровати и пошёл в ванную умыться. Посмотрев в зеркало, он и там будто бы пытался увидеть милицейский кордон и выстрелы, но там было только его лицо, изрядно помятое от долгого лежания на подушке. Он выключил в воду и услышал, как в коридоре звонит телефон. Он вышел из ванной и нажал на заветкую кнопку:

- Алё...

- Привет! Как поживаешь? Я те дозвониться не могу.

- Марина?

- Нет, блин, Вася! Ты чё сёдня на занятия не пришёл?

- А сколько времени?

- Да уже три часа, ёкэлэмэнэ! Ты чё, опять всю ночь зависал?

- Нееет, я проспал, наверное... А ты... жива?

- Да вроде с утра была, а что?

- Да ничего, просто... чертовщина какая-то, сны всякие дурацкие снятся...

- Ну вот, приезжай, заодно и расскажешь.

- Слушай, а... какое сёдня число?

- Первое апреля, дубина! Сёдня степуху выдали, вот мы и отмечаем.

- А ты где?

- Мы на площади, у памятника Джа. Давай быстрее, тут тя все заждались уже.

- А кто ещё есть?

- Окси, Толян с Инкой, Костян, Санёк и моя одногруппница, Женей звать, помнишь её?

- Да помню, помню.

- Ну всё, мы тя ждём через час двадцать. Пока.

- А... – но Марина уже повесила трубку.

Лёхе не нужно было одеваться, он спал в одежде. Он открыл шкафчик, достал оттуда куртку, лениво накинул её, обулся, открыл дверь, перешагнул одной ногой через порог и вдруг, не перенося вторую ногу, остановился. Сам не зная почему.

Журналист Андрей Спиридонов неожиданно для себя решил сделать ещё одним своим занятием литературное творчество. Конкретнее – написать книгу о современной ему молодёжи. Вот и написал. Сам не зная почему.

ДУМАЙТЕ.

СРАВНИВАЙТЕ.

РЕШАЙТЕ.

ВЫБОР ЗА ВАМИ.

24 марта 2006 – 5 ноября 2008 гг.

Познавательные статьи:



Техника прыжка в длину с разбега

Организация работы процедурного кабинета

Области применения синхронных машин

Оптимизация по Винеру и Калману