Умный человек не умеет выбирать.

↑

▷ Содержание

Стр 1 из 2Следующая ⇒

ТРИНАДЦАТЬ ДНЕЙ НОВОГО ГОДА

Умный человек не умеет выбирать.

Он либо знает, либо нет. Я не знаю.

Новый год к нам мчится,

Скоро всё случится,

Сбудется, что снится...

Дискотека «Авария», песня «Новый год».

Выглянувшее солнце освещало только половину обзора, открывшегося Лёхе. Остальную половину составляли сероватый квадрат балконной двери и перила, через которые всё же просвечивали несколько этажей дома напротив. На стандартной совковской полутораместной кровати уместилось аж пять человек.

- Блин, откуда это всё счастье? – чуть не вслух произнёс Алексей, при этом с ужасом подумав о том, что может быть в другой комнате. – «Ральф Рингер» землю заставляет крутиться... Ну и тайфун в башке... Пиво явно придумали утром...

На дворе лежал уже чёрт знает сколько тающий снег. Смёрзшиеся в глыбы лёд и грязь ещё усиливали душевный праздник, который хозяин квартиры, проснувшийся по обыкновению раньше всех, так страстно желал лечить пивом. На кухонном полу вперемешку валялись «Ночной Флагман», «Виноградный день», «Клинское светлое», «Клинское аррива» «Русская лоза» - всё, естественно, в опустошённом виде. Казалось, этому не будет конца...

Косметически прибравшись в отнюдь не косметическом интерьере, Лёха пошёл будить корешей-алкашей. Войдя в комнату, он бодрым перегарным голосом то ли промолвил, то ли гаркнул:

- Вставайте, едрёна мать! Три часа дня уже!

Никакого эффекта.

- Костет, поднимайся! – за чем последовал неженственный толчок под ребро.

- Какого х... Поспать, б..., с утра пораньше не дают, на х... Пошли все в жопу!

- Ну ни хрена себе! Вставай, говна кусок! – любовно ответил хозяин.

- Тааак, опять клуб по интеллекту, - философски молвил за спиной у Лёхи голос выбравшейся из-под скопища трупов Марины. – Оставь ты всех в покое, Лёхандрес. Шнурки твои только послезавтра притащатся. Пошли лучше на кухню. Пиво-то осталось?

- Осталось, гражданин утренний философ. Два ящика же покупали...

- Это п...ц, а не утро. Как зае...ло всё это уже...

- А ты почаще на площадь ходи. Будет те и ванна, и кофа, и какава с чаем.

- Извини, но ты там тоже вчера был.

- Да, и подобрал там вас, придурков. И нажрался с вами, как сука. И убирать после вас должен, б...ди.

- Не нравится, мы уйдём. Но ты б...ми называешь своих лучших друзей.

- От этих, б..., друзей, я не услышал и козлиного спасибо за то, что дал им возможность засрать мою хату. Тем более, она не моя, и даже не моих родителей.

- Спасибо тебе, хани, за отличное утреннее настроение! Дурак ты.

- От козы слышу. Я это так, побрюзжать. Но ты и меня пойми, Мариш.

- Да я тебя прекрасно понимаю.

- Хорошо, что не поминаю.

Марина засмеялась.

- Кстати, анекдот. Сидит на могиле мужик и повторяет одну и ту же фразу: «Ты не должен был умирать, ты не должен был умирать»... Участливый прохожий спрашивает: «Это, наверно, был ваш брат или отец». Тот отвечает: «Нет, это был первый муж моей жены».

Смех Марины стал в два раза громче.

- Ну вот тебе и оранжевое настроение на утро. Оранжевая водка, оранжевое пиво...

- Токо не надо про оранжево дают, ладно?

- Ты права, надо перестать кривляться. Самого зае...ло.

В соседней комнате от женского смеха стали просыпаться Лёхины «б...ди». «Придурки», оказавшиеся у него в квартире через три с половиной часа после того, как он пришёл на площадь просто поздороваться и поехать домой выспаться. Вчера дали степендию.

Все вроде бы выспались. Недовольство было разве что по поводу ломоты во всех членах и слишком громкого смеха после анекдотов, посыпавшихся как из рога изобилия... Как всегда, с бодуна.

Саня, смешливый рыжеватый парень, вдруг сказал, как бы про себя:

- Вот бы за ещём сгонял бы кто-то...

- А вы знаете, это дельная мысль! – подхватила Оксана.

- Ты прям поэт! Дорогу талантам в «Ароматник»!

- Давай, Лёх, одеваемся и п...ем, - сказал Костя.

- А причём тут я?

- Показывай магаз.

- Не, б..., мало того что вы опять засрали мне хату, так вы ещё и ни хрена не помните!

- Лёх, хорош ломаться, пошли.

- Те жалко?

- Трезвенник, бляха муха! Сам больше всех бухает, и мы ещё виноваты!

- Шутку понял. Смешно. Позитивно... Ладно, пошли.

«На х... мне всё это надо...»

Казалось, этому не будет конца...

И невозможное возможно, дорога долгая легка... Нужен только новый Блок, чтобы описать эту картину заново. Восьмеро героев осилили километровую дорогу до вожделенного пункта назначения.

- Чё берём? – задал логичный вопрос Толик, Лёхин лучший друг, он же самый верный собутыльник.

- Пивка, что ль, - как всегда несмело начал аукцион Лёха.

- На х... пиво, давайте водки! – выразила своё мнение Инна, девушка Толика.

- Не отказался бы. Клин клином головную боль вышибу, - отозвался Костян.

- Как всегда, мнения разделились, - заключил логичный в этих случаях Санёк.

- Как страшно жить...

- Ой, дура, шапочку забыла!

- Натяни на голову гондон... – протянула до того молчавшая Женька.

- Это ватума, это Вавилон! – подхватили все.

- Возьмите мне «Золотую бочку», я пошмалю покамест, - не выдержал Алексей.

«Зачем мне всё это? Это ведь не моё, я же не для этого сюда явился, чтобы бухать без просыпу, а потом наутро строить какие-то планы, кому-то что-то доказывать, осуждать свои вечерние действия и затем повторять всё снова и опять? Ну на хуя?!!!!»

- Эй, алкаш, чё замечтался? Пошли скорей, холодно, - добродушно улыбнулся подошедший Костян.

- Сам алкаш. Зае...л уже пристёбываться. Заняться нечем? Иди бухай!

- Да я пошутил, чё ты обижаешься?

- Прости, дружище, я сегодня не в теме.

- Да ладно, чё уж там... Посидим чуть-чуть, в себя придём и разъедемся.

«Разъедетесь, а вот в себя прийти...»

- Блин, чё вчера было-то?

- Напряги память, мисс Склероз, - ответил Алексей Марине.

- Не, вот грязи не надо. Ничего криминильного не помню.

- Факт забывчивости...

- Не освобождает от визита к гинекологу, я помню.

- Согласен, неоригинальный мудацкий юмор.

- Да я уже привыкла...

- Я тоже тебя обожаю.

- Сэнк ю, хани.

- Вот и выяснили приоритеты, мать твою.

Марина как-то странно посмотрела на Лёху.

- Алекс, ты меня знаешь два года. Какого хрена нам не о чем поговорить, скажи мне.

- Задай тему. Тебе ведь что-то не нравится, не мне.

- А тебе всё нравится? Что-то незаметно...

- Потрясающая наблюдательность! Не прошло и семестра!

- Если нечего сказать, давай лаяться, так ведь?

- В целом говоря, нужно выбрать специальный день, который будет начинаться с того, что у тебя на «Нокии» прозвонит напоминалка со словами «Я сегодня трезвая, всем облом». А у нас с тобой каждое утро начинается с Верки Сердючки. «Если наутро болит твоя голова...» Тебе не надоело?

- Ну вчера степуха была...

- Ага, а позавчера перенесение порток на другой гвоздок! У нас нет ни малейшего разнообразия, изыска, какого-то креатива, хоть самого дешёвенького! У нас сплошная срань в голове и попойки, дружеские и вражеские. У нас лексикон состоит из междометий! Ты понимаешь, что это значит?!

- Понимаю. Мы алкаши.

- И тебя это не смущает?

- А зачем смущаться по поводу свершившегося факта? Он есть, и ничего с ним не сделаешь.

- Слова, достойгые савана...

- Лёш, ты в курсах, что в Штатах даже десять лет назад вылеченные синяки поднимают руку и говорят чуть ли не при знакомстве: «Я – алкоголик». Потому что прекрасно знают, что у них есть такая болезнь, и если они сорвутся, могут очутиться в канаве.

- Ты права во всём, кроме двух маленьких факторов. Во-первых, если здесь, в Москве, а не в эфемерных Штатах, скажешь при знакомстве, что ты синька, на тебя последний бомж будет пальцем показывать. И второе: там этим хоть занимаются и знают, что делать. А здесь, родная, если ты упадёшь в метро с миокардом, все подумают, что ты пьяная, и когда к тебе прикоснутся, от тебя будет исходить лишь странный холод... И даже не это самое страшное. Тебе ещё и помогут сгнить и спиться. Государство будет рекламировать тебе пиво и коллекцию мужской одежды «Союз-виктан», показывать порнуху и дешёвые боевики со сценами насилия и дерьмовым сюжетом, а окружающие ещё и пихнут тебя под жопу, потому что им не нужна лишняя селёдка на сковородке, на которой их самих скоро сожгут!!

- Чё ты орёшь? На те сигарету, успокойся, - донесся спереди бас Санька.

- Хочу сказать «Пошёл ты на хуй!», а говорю «Налей ещё!» Ладно, давай, хоть у меня и свои есть. Дай прикурить.

- На.

- Спасибо. Ты не дашь мне дожить до глубокой старости.

- Я всегда твой, Лексус.

- Хотя похожи мы щас на парк горбатых «Запорожцев», - произнёс Толик.

Все засмеялись.

- Шутнички, вашу мать, - саркастически молвила Инна, - отпирайте парадник.

- Сразу видно, питерский девушка, да! – крикнул Толик, обнимая красавицу за талию.

Смеясь, все вошли в подъезд и поднялись на седьмой этаж.

Шёл шестой час вечера.

Всё только начиналось.

Оставив друзьям приятную миссию распаковывать бухло, Лёха плюхнулся на диван в соседней комнате. За стеной раздавались смешки, выкрики, шутки, прибаутки, звон бутылок... Он почувствовал, что у него разламывается голова, но не знал от чего. Жизнь в подобном темпе давно отучила его различать похмелье, головную боль, простуду, грипп, спазмы... Но в отличие от своих друзей он ещё был склонен к рефлексии, к самооценке... Из всех своих качеств восемнадцатилетний Алексей считал ещё не пропитыми это и ещё умение трезво оценивать ситуацию, выявлять причинно-следственные связи и делать разумные выводы. Когда-то у него была хорошая память. Это позволило ему поступить на исторический факультет МГУ. Там он и познакомился со всеми теми, кто сегодня ночью очутился волею судеб и щедрого банкомата у него в квартире. Из всех семерых он мог поговорить на философские темы лишь с Мариной и Саньком, да и то почти исключительно на дурную голову. Марина ему нравилась. Нравилась как женщина, как неглупый человек, с которым есть о чём поговорить, как человек верный дружбе и слову, что слишком редко виделось Алексею со дня его рождения, и особенно у женщин. Он считал, что вместе они могут что-то изменить, кого-то к чему-то призвать, но до печёнок осточертевшая Москва не оставляла им иного шанса, помимо подобных сборищ да нечастых прогулок вдвоём. Они могли бы сблизиться, но у них не было на это времени. В свободное время они помогали друг другу готовиться к семинарам и зачётам.

«Когда-нибудь этот энергетический вампиризм приведёт меня к церрозу печени. И получится прекрасный, сочувственно поданный образ алкаря, богато одарённого от природы. Которого его таланты привели под забор...»

Лёха встал и пошёл на кухню. Потребность в курении лезла из ушей, хотя пересохшее с утра горло невозможно было увлажнить никаким пивом. На столе стояла закрытая бутылка «Золотой бочки», которую он, заранее зная, что захочет побыть один, поставил туда по приходе. Отсутствие хозяина, видимо, не смущало обитателей гостиной.

«Ну и пусть себе плывёт, нам не нужен пенопласт... Утром выставлю их...»

Порывшись в карманах, он, как всегда, не нашёл там зажигалки. Перенятая у студенческого сообщества небрежность по отношению к людям, похоже, стала переноситься и на предметы.

- Дайте прикурить, господа и господамы, - произнёс он, входя в комнату.

- Опять ни говна ни ложки, друг мой? – отозвался Толик, роясь по карманам.

- Говно мы и так жрём половниками. Спасибо.

- Чё ты там один сидишь, сопли жуёшь? Давай к нам, - предложила Оксана. – Водки хочешь?

- Ну давай грамм пиздесят.

- Всем разлили? – спросила Оксана, вставая. – Я предлагаю выпить за нас, чтобы мы всегда были вместе. И чтобы всегда друг другу помогали. Чтоб всё было хорошо. Ё...ли?

- Молодец, Окси!

- Гарно сказала!

- И какмя концовка лиричная – «ё...ли»!

- Пьём... Дайте запить...

- Толкача надо было больше брать.

- Не хватит – ещё возьмём.

- И не только запивку!

- Точно, Инка. За что тебя люблю, так это за широту кругозора и всеохватность сознания.

- Да, я такая...

- Да уж, что выросло, то выросло...

- У тя на Инку выросло? А по мордам от Толика?

- Да ладно, Костян мой лучший друг, ему можно...

- Ну смотри, смотри...

- А меня как бы и не спрашивают, да?

- Да мы шутим, Инка...

- Да я тоже... Программа «Розыгрыш».

- Терпеть не могу Пельша...

- Мельница латышская!

- Почему мельница?

- Потому что он всё время руками машет, дебил...

- Да ладно, чё вам, рубит бабки, как умеет...

- И какие!

- Люмпены! Я не с вами, - сказала Марина.

- Ой-ой-ой, чья б коза блеяла?

- Твоя-то может и блеяла, а вот я умные слова знаю...

- Ага! Американцы всё удивляются математическим способностям русских детей...

- В смысле?

- Да, говорят, у них на каждом заборе написано: Х, У и знак из высшей математики.

Все засмеялись.

- Лёх, ты вот нас неоригинальными называешь, а сам один и тот же прикол второй год рассказываешь.

- Самое прикольное, что вы нам ним уже второй год смеётесь.

- В жопу себе подуди...

- Сама себе кое-куда дуди...

- Исторический факультет МГУ...

- Обезьянка номер ноль...

- Сам ты ноль, красное болотное уё...ще!

Все снова засмеялись.

- Это такой анекдот есть. Бежит мужик по болоту, видит, чё-то краснеет впереди. «Ты кто?» «Я – красное болотное уё...ще». Побежал дальше, видит, чё-то желтеет вдали. «А ты кто?» «Я – жёлтое болотное уё...ще». Без оглядки вперёд. Видит там чё-то синеет и движется прям на него. «А, я знаю, ты – синее болотное уё...ще!» «Гражданин, документики!»

Смех, перемежавший слова рассказчика, огласил всю квартиру.

- П...ц, б...!

- У анекдота борода на километр, а всё равно смешно!

- За это надо выпить!

- Не выпить, а ё...ть! – сказала Инна с самым невинным выражением лица.

- Правильно гришь. Ты и наливай.

- Ну эт с радостью.\

- Для чего нам нужна Инка?

- Чтоб налить и ё...ть! – продекламировали все восьмеро, словно какой-нибудь торжественный гимн, и засмеялись, включая Инну.

- Слово предоставляется хозяину борделя... то есть отеля, Лёхе Сереброву! Гиви, тост.

- А теперь серьёзно, чуваки. Год назад умерла моя бабушка. Незадолго до... этого она мне сказала: «Лёша, запомни слова актрисы Татьяны Друбич – мы живём в век фуфла. Я уже старая и сдохну скоро, но ты молодой, тебе ещё долгая жизнь предстоит, так вот пожалуйста, постарайся не стать частью этого фуфла.» Я бы хотел выпить за то, чтобы мы, если уж не можем подумать сами за себя, по крайней мере память моей бабули почтим и в говно не превратимся. Выпьем.

Звон бокалов сменился полным молчанием.

- Давайте, что ль, телик врубим. Поржём хоть часик.

- От ощущения собственного превосходства или их идиотизма? – спросил Костя.

- Какая те разница! Всё равно щас со скуки помрём.

- Ну давайте. Лексус, заводи адскую машину.

- Жопалуйста, - ответил хозяин дома, нажимая волшебную кнопочку.

- Б..., одна реклама... Ни хрена интересного...

- А чё ждать от нашего телевидения? Чтобы попки были сухими и чистыми, надо их сушить и чистить.

Громкий взрыв хохота огласил всю квартиру.

- Да, блин, что правда, то правда. Улетаем навсегда на крылышках «Олвэйз».

- Воистину реклама – мир людей, которые собираются жить вечно.

- «Бледный мент» - зубная паста для правоохранительных органов.

- Ярфизики, б..., хахахахаха! Твою мать, ну и фантазия!

- Петросян нервно курит в коридоре!

- Да тут Московскому зоопарку делать нечего рядом!

«Вот-вот. Даже не подозреваешь, насколько права. Чем кумушек считать трудиться...»

- Лёх, скоко можно грузиться? Давай выпьем.

- Давай. Только я после этого пойду, немного прогуляюсь. Проветриться надо.

- На хер те это надо – поздним вечером по улице шататься?

- Прие...ся ещё кто-нибудь...

- Да я здесь успел разведать местечки, куда бухать никто не ходит. Да и погода щас не та...

- Ага, потому что ни один долбо... не выйдет щас на улицу, кроме тебя.

- Иди в жопу, дружище...

- Я уже здесь, противный, в твоей квартире! А вот ты как раз в жопу и идёшь.

- Не в жопу, а подышать где-то вне этого перегарного места.

- Кстати, ты обещал напоследок выпить.

- Ну х... с вами, предлагайте тост.

Встала Оксана, любившая и в жизни не только поговорить, но и привлечь к себе внимание.

- Давайте жахнем за нашу с вами жизнь, чтоб она удалась!

- Точнее не придумаешь, Окси! Дзынь!

Звон рюмок сменился громкими выдохами и звучными глотками восьмерых человек, слившихся в неудивительном, и таком удивительном унисоне.

«Весело живём, твою мать. Это конец... Какая к чёрту жизнь! Это настоящий Питер... Конец не может быть счастливым...»

- Так ты точно не останешься?

- Если до этого моё отсутствие вас не смущало, то к чему эти вопросы? Не разъе...те токо ничего, ОК? А то будет немножко обидно.

- Обижаешь, старик! 

- Иди-иди, философ в восемнадцать лет!

- Не скучайте.

- И не подумаем!! – в один голос ответили все, кроме задумавшейся о чём-то Марины.

Алексей вышел в коридор, оделся и открыл дверь, но услышал за спиной какое-то движение и обернулся.

- Погоди, козаче, я з тобою, - прозвучал ясный и чистый голос Марины.

- А вот это уже намного лучше, - произнёс Лёха и улыбнулся, но глаза его всё равно остались печальными.

- Надо же составить компанию человеку, явно задумавшему что-то нехорошее!..

Ветер почти стих, лишь лёгкие дуновения нарушали тишину, в которой шли двое. Немногим более получаса назад они покинули Лёхин вертеп. Небо было чистым и ясным, и наконец в воздухе появилась свежесть, которой так не хватало Алексею в последние несколько месяцев.

- Не хочу лезть в душу, но по-моему, с тобой что-то промсходит.

- А по-моему, легче догадаться об этом, чем не понять.

- Если бы, дорогой, если бы! В этом случае нас бы сейчас было не двое, а хотя бы четверо.

- Почему именно четверо?

- Потому что число «4» - наиболее оптимальный вариант для малой группы. Три – слишком мало, пять – уже много. Много лидеров.

- .В общем-то, да... Правда, когда восемьдесят процентов нашего времени занимают вонючие пьянки, понятие лидерства несколько видоизменяется.

- Да чё ты всё – пьянки, пьянки! Мы ж всё-таки студенты, как-никак.

- Вот именно, что никак! Ты когда в последний раз на занятиях была?

- Вчера, дорогой. Мы вообще-то были там вместе.

- Конечно. Зайти в универ за деньгами на бухло и мимоходом заглянуть на лекции. Отлично! Замечательно! Браво!

- Для начала перестань орать, а во-вторых на себя посмотри. Как будто я одна там была. Без тебя и без всех остальных одна сидела и водку хреначила! Ты себя послушай, Лёш. Сначала делаешь реальные глупости, а затем начинаешь кого-то в них винить. Ты не прав.

- Да я не вас виню в том, что я нажрался и запустил эту толпу оглоедов к себе на хату, паче чаяния она ещё и не моя. Я действительно ужасаюсь лишь тому, что я с вами это делаю, а не тому, что делаю это с вами. Ощущаешь разительный контраст?

- Да, вполне. Сказать про сон, что это про не сон... Ладно, шучу, забей. Так это единственная твоя проблема? Я думала, всё менее банально.

- Ты опять прикалываешься или реально ни хрена не сечёшь?

- Для начала мне надо услышать твою версию, безо всяких понтов и экивоков, а потом соотнести со своей и выявить соответствия и несообразности. Короче, п...и, а там решим.

- Проблема не такая уж и новая, но, как говорится, у неё есть отягчающие обстоятельства...

- У тебя искали бухло, а нашли акваланг, оружие и документы на имя Штирлица?

- Не совсем. Кстати, имя героя Юлиана Семёнова и так уже звучит только в похабных анекдотах...

- Которые ты сам нам и рассказываешь...

- Марина!

- С утра Мариной была, хотя с такой похмелюги уже начинаю сомневаться – может, меня в роддоме подменили на патологическую алкоголичку...

- Вот наиболее краткое выражение нашей с тобой общей проблемы...

- Я тебе уже говорила, что она стара, как мир...

- А у тебя есть для неё готовое решение? У меня вот чё-то решательный аппарат испортился. Да ты и сама всё прекрасно видишь. Те кто остался у меня в комнате...они хотя бы счастливы... или делают вид... или заставляют себя так думать... А что я могу? Убедить их в этом? Да они ржут мне в лицо и сами готовы счесть меня больным, или в лучшем случае отшутиться. Может, я и преувеличиваю, ведь они очень хорошие люди, иначе бы я с ними не общался...

- Вот с этого местечка поподробнее. Тебе твои собственные слова никого не напоминают?

- Вот бля, нам на бухую башку только Раскольникова не хватает обсудить...

- Если ты такой умный, чё ты такой бедный?

- Это я и пытаюсь понять.

- Чё-то хреново пытаешься. С бутылкой водки в обнимочку.

- Да, человек висит вверх ногами и при попытках понять русскую действительность.

- Что-то у нас мало с тобой удовольствий. Может, Кнышев подаст дельный совет?

- Он уже подал: глубокое алкогольное опьянение – для лиц любого возраста.

- М-да... кто о чём...

На пару минут воцарилось нелёгкое молчание. Казалось, говорить было не о чем.

- Зачем ты пошла со мной? У тебя ведь была какая-то конечная цель. Холодно, противно и всё такое. Чего ради?

- Потому что нам обоим нужна помощь. Она нам всем нужна. Тем, кто этого не понимает, уже не поможет ничто. Ты, к счастью, в число таких непонятливых не входишь.

- Спасибо за комплимент, товарищ Раскольников. По-моему, ты не баба. Логика мужская, действия мужские, пьёшь как свой пацан. Шифруешься?

- Будь я хоть нежножко женщиной, дала б те в тыкву за такие приколы, - произнесла Марина, остановилась и взглянула Алексею прямо в глаза. Когда она так смотрела на человека, ему вдруг сразу хотелось провалиться куда-нибудь поглубже.

- Ну давай. Этим ты замечательно нам обоим поможешь. Нам ли, алкашам, друг на друга обиды строить...

- Будь я немножко мужчиной, я бы тя измочалила, - сказала она, не отрывая взгляда и приближаясь к собеседнику.

- А это кардинально меняет дело... Но я тебя не совсем понимаю.

- Но я Марина Кудряшова, и ты мне нравишься, друг мой.

- Ты считаешь, что мы не утопим друг друга во взаимном эгоизме?

- Я сейчас ничего не считаю, я не бухгалтер, я человек. Просто человек, который несмело хочет, чтобы ты скрасил его одиночество. Как и тебя, оно гонит меня в бесконечном хулахупе. Не знаю куда и зачем, просто иду. Хотя знаю, что человек с нашим... с моим... интеллектом не должен так поступать. Он должен плевать на всё это с высоты Эйфелевой башни, но я остаюсь пропивать каждый раз свои внешние данные, свой мозг, свою силу, свою жизнь и свою совесть. И я не могу точно сказать тебе, что же меня гонит... по арене цирка, перед хохочущими зрителями, которым на меня действительно насрать... в лучшем для меня случае. Тебе страшно?

- Давно, и я...

- Говоришь об этом каждый день, я знаю... но что можно сделать? Неужели всё настолько безнадёжно?

- С нашей страной – да. Ты историк, как и я, и ты обязана это понимать. Насчёт остального... Знаешь, иногда мне кажется, что я намного лучший знаток истории, чем жизни. Потом это ощущение проходит, реальность остаётся. Сменяется она реальностью водочной. Это дорога в ад. Помнишь, кто сказал?

- Нет...

- А я ещё помню. Коленкур – Наполеону, о походе в Россию... Пророческие слова, не правда ли?

- Нам тогда надо с тобой выгребаться отсюда, хотя бы вдвоём. Хочешь?.. – спросила девушка и прижалась головой к его плечу. От её волос пахло вечерней свежестью и шампунем.

- Я знаю. Ты очень хорошая, Марин. Я буду рад на тебя опереться. Ты знаешь, что на меня всегда можно положиться.

- Знаю... – прошептала она, обнимая его за шею крепко-крепко, так, чтобы он не вырвался, даже если б хотел.

А он и не хотел. Он почувствовал, что несмотря на все свои принципы, несмотря на любые свои сердечные ожоги, которых он всласть натерпелся в жизни, что, если он сейчас не обнимет это такое сильное и столь хрупкое создание, у него внутри разорвётся нейтронная бомба. Которая характерна тем, что оставляет всю мебель и интерьер в целости, а всё живое убивает навеки. Спасая ли себя, или говоря потому что так надо, или говоря правду всему миру, каждой его клеточке, листику, чувству, всему, что истинно помогает жить, он произнёс, обнимая её голову:

- Я люблю тебя, моё солнышко... Ну дай я на тебя посмотрю. А?

Он приподнял её голову. В её прекрасных изумрудных глазах были слёзы.

- Да тут радоваться надо, чего ты плачешь? Ну чего?

- Как долго я этого ждала... всю свою жизнь... не обмани меня, Лёша, не смей, я не перенесу, я... не стану терпеть, я... – и горько зарыдала.

Алексей обнял её за талию и отключил звуки её плача сбивающим с ног поцелуем. В прямом смысле, потому что ноги у Марины подкосились, но он крепко держал её. Он знал, что теперь не отпустит её никогда. Он был счастлив. Действительно как никогда. Без дешёвой бульварщины и пафосных фраз. Счастлив. Наконец-то. Мимолётно. Но так по-настоящему.

Казалось, этому не будет конца...

Марина не знала, сколько времени прошло. То же ощущение испытывал и Алексей. Они целовались, казалось, целую вечность, Если бы ему предложили умереть сейчас, он бы не раздумывая согласился. Если бы Марину спросили, какой момент был самым счастливым в её жизни, она не задумываясь назвала бы этот, когда она могла почувствовать себя полностью защищённой в его объятиях. Ощутить себя маленьким, пушистым и трогательным зверьком, которого эти руки и плечи защитят от любых напастей и невзгод. Они будто боялись открыть друг другу глаза, чтобы эта сказка не улетучилась столь же неожиданно, как и появилась...

А это была действительно сказка. Потому что окружал их мир, слишком враждебный и совершенный, чтобы в нём выжить, и слишком оригинальоый и прекрасный, чтобы его покинуть. Они оба знали, что живут в России, и притом в эпоху перемен. Что жизнь их примитивна и неинтересна, мало того, она губит их тела, умы и души. Что они совершенно одиноки в этом мире, и им никто не подаст мизинца в любой мало-мальски трудной ситуации. Более того, им придётся ещё и защищаться от всех желающих сделать им в тяжкий момент гадость, унизить, обидеть, добить, не дать подняться, и всему причиной будет банальный страх за свою шкуру, за то, чтобы сами Марина и Алексей не устроили им то же самое, находясь в страхе уже за собственное благополучие.

А за окном любого дома стояла зима, жестокая и невероятная, но не по погоде, а вообще непонятно почему. Поскольку в тот самый момент было совершенно непонятно, что же произойдёт, но все ощущали близость какого-то события, которое если не перевернёт всё вверх дном, то непременно разрушит до основания большую часть из того, что создано, и оставит лишь то, что разлагает и заставляет гнить.

Казалось, этому не будет конца...

Несмотря на температуру 73,2 на двоих, Марина и Алексей больше не могли находиться на улице. Ветер к ночи усилился, а гуляли они действительно до ночи. Было около одиннадцати, когда они вошли в подъезд и подолши к лифту. Градус любви уже не позволял им находиться наедине.

- Блин, как обидно, что всё-таки придётся их проведать...

- Ну ты здесь некоторым образом живёшь, мой друг.

- В последнее время я здесь существую.

- Да, такое ощущение, что мы не поднимаемся на лифте, а спускаемся в преисподнюю...

- Судя по количеству бухла, встретятся нам именно такие хари, - сказала, смеясь, Марина, и двери лифта открылись.

- Но придётся войти, - ответил Алексей, и глаза его загорелись каким-то леденящим душу собеседника огнём. Ключ повернулся в замке, и дверь открылась.

В открывшийся дверной проём полились знакомые уже пять с лишним лет звуки. Веселье, гром и невообразимая лёгкость бытия.

Казалось, этому не будет конца...

Всё только начиналось.

- Ну чё, как провели время? – встретил вновь пришедших голос Инны, нетвёрдый не то от объёма стеснения, не то от объёма выпитого.

- Нормально, без намёков на совесть, - ответил Алексей, натянуто улыбнувшись куда-то сквозь Инну.

- Прикинь, новогодняя распродажа. Скидывают всё по полцены.

- Чё, реально?

- Да, реально. «Ашан», «Перекрёсток» и «Седьмой континент» объявляют совместную акцию «С новым годом, дорогие москвичи и гости столицы!»

- Чё-то рекламный слоган как-то подлиннее, чем «Сосу за копейки!» Видимо, этим решили привлечь внимание.

- А всё для чего? Несите ваши денежки, товарищи. Спешите, торопитесь к нам! Наша компания позволяет просрать все ваши бабки, да ещё и с невероятной скидкой.

Все засмеялись.

- А «гости столицы» - это к хачам. Вай дорогой, шашлык-машлык!

- Всех обирают, ползучие акулы империализма.

- А чё это у тя акулы ползают? С тобой бухают, что ль?

- Нет, просто рождённый ползать летать не может.

- Рождённый ползать не гадит сверху, - подметил Толик.

Всё снова засмеялось, раз наверное уже сто пятьдесят пятый.

«Понеслась, родимая. А завтра ведь побегут за бухлом по сходной цене в этот «Лошан»... Как пить дать. И закусить тоже. Сам уже мыслю штампами. Скоро в них превращусь, твою мать. Сам себе друг, деспот и червяк. Только не хотелось бы так...»

- У меня к тебе потрясающий своей рациональностью вопрос, дружище. Где у тебя поблизости банкомат?

- Ты ж отсюда не выползешь после этого банкомата, Шурик, свет очей моих, - ответил Лёха.

- Да дай же ты нам ощутить прелести студенческой жизни, скупердяй!

- Чё сразу скупердяй? Вам самим последних денег на эту жидкую прелесть не жалко?

- От сессии до сессии...

- Живут студенты весело.

- А сессия всего два раза в год. Кстати, скоро уже, раз Новый год близко.

- Да х... с ней, потом расписание посмотрим. Так где, говоришь, my precious?

- Дурдом, блин. Ладно, вставай, пошли. Кто ещё смелый?

- А что, в банкомате наливают? – с самым невинным выражением лица спросила Оксана.

- Пошли давай. Токо не всей толпой, ладно?

- Давай я буду четвёртым неуловимым мстителем, - поднялась доселе хранившая молчание Марина.

- За что же ты так неуловимо мстишь своей печени? С литражом не справляется, падла?

Все засмеялись, но Марина сквозь шутовскую полуулыбку так посмотрела на Алекса, что он был готов провалиться сквозь четыре этажа в подвал, только бы не видеть этих глаз.

«Даже с нею приходится строить из себя чёрт знает кого. Здравствуй вовеки, наклонная плоскость! И взяв за руку, веди меня в Царствие Небесное. Болото... И скорпион, вечно кусающий себя за жопу! Даже не помню, как свою днюху провёл, хоть это было недавно. Сорняк...»

- Извини, солнце, неудачно пошутил. Прости пожалуйста. Клянусь честью, больше это не повторится. Бля буду!

- Ладно, Лёш, чё уж там... Не парься... – но глаза её говорили совершенно иное.

Казалось, этому не будет конца.

Но уже началось...

Без добавки алкоголя разговор действительно как-то не вязался, несмотря даже на новогоднюю распродажу как новую тему для обсуждения. Дозы, ещё некоторое время назад казавшиеся непотребными честному гражданину, теперь вызывали чуть ли не гомерический хохот. Этому можно было научиться, только придя в университет. Если каждого из этого октета, делившегося сейчас надвое, спросить, чему они научились в «универе», последовал бы длинный перечень навыков, ни один из которых почему-то не имел никакого отношения к их специальности. Трахаться, пить, курить, дуть – этому большинство семнадцатилетних молодых дарований с горем пополам выучилось в школьные годы, в райское время абсолютной психологической раскованности. Чему же их научил универ? МНОГО пить, МНОГО дуть, МНОГО курить, МНОГО трахаться! Таким нехитрым манёвром храм науки стал представлять из себя прекрасную модель для социологического детерминизма, при этом основной детерминант попался более чем достойный – кто, сколько и по какой цене пьёт. Соответственно этому критерию студенческая масса подразделялась на три основные категории – мажоры, ботаны и алкаши. Легко догадаться, что социальная мобильность первой группы была крайне низка: войти в неё просто так было невозможно. Из второй группы было очень легко выбиться, а в последнюю – невообразимо легко попасть. Все эти картины происходили на одной квадратуре площади, а посему рвотный рефлекс у представителей одной группы при виде представителей другой усиливался калейдоскопически. При этом всем на всех было настолько наплевать, что аж дух захватывало. Воистину молодое поколение являло собой фантастический образчик целеустремлённости и сплочённости для помощи Родине, ВЕЛИКОЙ РОССИИ, в борьбе за выход из культурно-цивилизационного шока. Что не могло не вызывать бури восторга у наших героев, у которых ещё оставалась капля разума смотреть на всё это пиршество ума и царство отзывчивости со стороны. Но не у всех и не всегда. Далеко не всегда...

Стояла глубокая холодная темень. Ветер стих и перестал расшвыривать под ногами грязно-жёлтые кусочки талого снега, перемешанного с грязью Воздух молчал, мироздание онемело словно для того, чтобы лишь шаги двух парней и двоих девушек по мёрзлой коричневой дороге оглашали тишину и воистину олимпийское спокойствие Природы, уснувшей на время, чтобы наутро проснуться снова и шелестом кислорода разбудить тех, кто сейчас своими шагами безуспешно пытался достучаться до небес... И до банкомата.

- Ну и жопа тут у тебя, товарищ! Прикол будет, если у меня денег на карточке нету.

- Обижаешь, алкоголик. У меня они точно остались, а карточка-то – с собой! Я всегда с собой беру стульчик под задницу! – пропела Окси и извлекла из кармана кошелёк с заветным пластиковым прямоугольником.

- Ну чё, есть, нет? – наигранно-нетерпеливо произнёс Алексей.

- Двести восемьдесят.

«Б...! И у Оксаны ещё небось пятихатник... Это до утра... Когда же всё это кончится, мать твою?!!!»

У Оксаны был действительно почти пятихатник – тысяча двести рублей. Оказалось, что «валькирия алкоголизма», как её любовно прозвали друзья, умудрилась оставить нетронутой всю свою степендию после всех бесчисленных уже походов в «Ароматный мир». За такую непоправимую оплошность непременно следовало проставиться.

- Ну ты, блин, даёшь, мать, - удивлялась Марина. – Если бы не пошла с нами, прослыла бы жидовской рожей.

- Да блин, чуваки, извините, я реально забыла! Ты думаешь, я помню, какое сегодня число?

- Да уж, так скоро забудешь своё имя и адрес...

- Нет, стоп! Реально вопрос на засыпку – какое сегодня число? – остановился Алексей.

- Не помню, - ответил Санёк.

- И я не помню...

- Погодите! Я вспомнила, что сегодня на рекламе новогодней распродажи говорили: «До Нового года осталось тринадцать дней!» Значит, сегодня – девятнадцатое декабря! – заключила радостно Оксана.

- Ну уже двадцатое, ночь на дворе...

- Ладно, не суть... Значит, скоро Новый год. Лексус, радость моя, солнце моё, свет очей моих...

- Оксана, сразу говори, чего надо.

- Ладно. У тебя шнурки никуда не уезжают на Новый год?

- Нет. Они сейчас возвращаются с дачи и в ближайшее время никуда не двигают. А что, понравилось, да? На халяву-то и чужая постель – паланкин? – строго произнёс он, но глаза его улыбались.

- Честно*

- Да.

- Да.

- От Оксанка, блин, сама непосредственность! Дай в жопу поцелую.

- Иди на фиг!

- Тогда пихну, но обязательно туда!

- Помогите, насилуют! – визжала Оксана, убегая от Лёхи. Оба смеялись, и Санёк смеялся, и даже Марина смеялась, но в глазах у неё снова зажёгся какой-то недобрый огонь. Неожиданно Лёха обернулся к ней – и она увидела, встретившись с ним глазами, что они излучают то же самое. Полуосознанное нечто, борьба с которым и свела их вместе столь неожиданно для них самих, теперь полыхало в их душах втайне и глазах при всех, но от этого не переставало быть непонятным, неизвестным и отчего-то таким пугающим. Таким, что Марина вдруг подошла к Алексею, взяла сама его руку и обвила вокруг своей прекрасной талии. Лёша тут же всё понял, и всю дальнейшую дорогу до магазина и домой они шли молча, рассеянно отвечая на вопросы по поводу того, что брать, и будто слушая им одним понятную музыку, неслышную для других. Музыку их сердец. Словно напоследок.

Шёл второй час ночи.

Ночь казалась бесконечной.

В пятый раз за последние двое суток открывалась дверь этого подъезда. Четверо друзей взяли ещё четыре бутылки водки, хотя и их, и остававшихся в квартире уже давно и порядочно шатало. Тем не менее с чинностью, достойной самого высокого чертога, они поднялись на четвёртый этаж, плюнув на лифт в буквальном смысле. Ещё с третьего этажа они услышали какие-то необычные звуки. По мере приближения к двери они понимали, что звуки доносились именно оттуда, откуда им доноситься не следовало – из Лёшиной квартиры.

- Блин, чё их там, полтергейсты насилуют в честь Нового года?

- Отчего ж полтергейсты? Там, по-моему, вполне хватает народу для таких мероприятий...

- Да, б..., четыре танкиста и собака.

- Под собакой имеешь в виду унитаз?

- Лучший друг всех студентов! – хором подхватили трое остальных, и Алексей открыл дверь.

Дверь в умывальник была отдёрнута настежь, а дверь в туалет была сорвана и болталась на одной петле. Замок был сломан. Из ванной доносились какие-то сдавленные хрипы, прерываемые двумя подавленными мужскими и одним пронзительным женским воплем. Лёха всё понял. Он тут же кинулся к ванной, оттолкнул дверь и застал такую картину: Костя и Толик держали опрокинутую почти вверх ногами Женю, из груди которой доносились какие-то леденящие душу своей слабостью хрипы, а рядом стояла Инна и истошно голосила. Все мигом протрезвели.

- Что случилось*! Она подыхает, мать вашу!! Держите её, я за марганцовкой!

Влетев в кухню, он чуть не сорвал с петель и дверь кухонного шкафа. Достал маленький пузырёк, налил гранённый стакан воды, брызнул туда чуть не пол-пузырька и полетел в ванную.

- Посадите её на край! Женя, ты слышишь меня? Ты меня слышишь?!

Ответа не последовало.

Алексей с трудом открыл рот Жени и влил туда всё содержимое стакана. Голова девушки бессильно упала на руки Лёхе.

\- Женя! Женя, мать твою! Женяаааааа!!! – тряс он девушку, но она не отзывалась. Он схватил манжету её рукава и застыл на несколько мгновений, потом вдруг уронил её руку и бессильно сел на ноги Толика, но тот даже не одёрнул его. Глаза Лёши остекленели.

- Мне ещё трупа тут не хватало... – произнёс он в каком-то рассеянном полузабытьи. – Скорую вызвали?

- Сразу же, - ответила таким же спокойным, но очень охрипшим от криков голосом Инна. – Такое ощущение, что они никогда не приедут...

- Как это случилось?

- Мы не сразу заметили, что её нет, - отозвался Костя. – Потом стали ломиться в сортир, знали, что она там, но она не открывала. Я вынес с ноги дверь, извини ради Бога...

- Да какая, на х..., дверь! Тут человек умер, вы это понимаете? Захлебнулся рвотной массой, вашу мать!!! У меня в хате, б...! Какого х... ты мне п...шь про дверь? Мать твою, какая на х... дверь! – заорал он и так двинул ногой по двери умывальника, что она описала полукруг и тоже повисла на одной петле. Молодые люди едва успели отскочить. Оксана потеряла сознание и опустилась на колени в метре от бездыханной Евгении. Костя бросился к ней и начал хлопать её по щекам и трясти.

- Да успокойся ты, псих! – рванулся Толик к Алексею, но тот вырвался, выдернул из рук Санька пакет, разорвал надвое, стремительно отвернул крышку бутылки и влил в себя сколько мог противно пахнущей прозрачной жидкости. Потом выдохнул, неровно опустил на пол сосуд и бессильно повалился на ковёр рядом с Оксаной. Марина дёрнулась было к нему, но остановилась.

- Не трогай его. Нам ещё один труп не нужен здесь, - сухо произнёс Санёк и положил руку Марине на плечо.

Все замолчали. Сказать было нечего. На всех нашло оцепенение.

- Давайте её обмоем, - наконец нарушила молчание Инна. – Неудобно как-то... Поднимите её, парни.

Костя, Толик и Санёк подняли тяжёлый груз и начали раздевать Женю. Руки то ли от выпивки, то ли от страха тряслись.

- Блин, да что за мужики! Отвалите, б...! – сказала очнувшаяся стараниями Кости Оксана, подошла к телу и рванула со всей силы одежду. Лифчик и кофта треснули и порвались. – Помогай, Инка!

Девушки выдворили молодых людей из ванной и принялись за столь непривычное занятие. Марина тем временем хлопотала над захмелевшим Лёхой.

- Вставай, дурак набитый! Она умерла, так чё ж ты, хочешь за ней в ванную? Тебя там обмоют, мумия х...ва! Вставай, ложись в постель! Мужики, помогите тело отнести!

- Отъе...тесь от меня, я всё соображаю... Да отстаньте вы, б..., кому сказал!

- Вставай, псих, на койке посоображаешь, - прохрипел Толик и взвалив упирающегося Лёху себе на плечи, отнёс его в маленькую комнату и уложил на постель. Марина присела было рядом с ним, но он отмахнулся.

- Оставь меня в покое. Дай же в кой-то веки побыть одному!!

- Не гони меня... пожалуйста...

- Отвали, сказал! П...й в ванную!

- Ей уже ничем не поможешь, а вот тебе ещё можно! Не прогоняй меня, я просто молча посижу с тобой! Пожалуйста...

- Отъе...сь... – сказал он, но по голосу становилось заметно, что он скорее за, чем против.

- Пожалуйста... – чуть не прорыдала Марина и упала ему на грудь.

Он обнял её, словно нехотя. В его голове роилось столько мыслей и столько водочных паров, что сосуд был готов разорваться на мельчайшие кусочки, непонятно отчего больше. Но больше всего ему сейчас хотелось одиночества... наедине с ней. Ему казалось, что они были знакомы уже всю жизнь, хотя самые важные слова он услышал три с половиной часа назад. За это время слишком многое успело измениться. Фатально. И так предсказуемо.

«Что произошло? Что не так?! Кому было угодно – именно сейчас?! Почему она?!! И почему я?!!! Какого хрена! Это немыслимо... в голове не укладывается... зачем... чем я виноват... и в чём виновна она... была... была! БЫЛААААААААА!!!!!!!!! Её нет больше! Зачем, Господи, ты допустил? Кто Тебя просил, мать твою?!!! Тебе других мало или решил поразвлекаться?!!! Прости меня, но это уже чересчур! Никогда! Ни за что в жизни! И в смерти... ЧТО НЕ ТАК, ГОСПОДИ?!!! ЧТО ПРОИСХОДИТ?!!!!!»

Казалось, этому не будет конца...

Время пошло.

Друзья не стали вызывать милицию и говорить врачам истинную причину смерти. Во-первых, всё и так бы в итоге вскрылось, во-вторых, в таком состоянии всех уже семерых молодых людей им только милиции не хватало. Да и в-третьих, они и так были вызваны людьми из неотложки.

Нудный процесс допросов пугал всех. Не потому, что они что-то совершили и их грызла совесть, а потому, что страх и так сам по себе невольно появился при виде милиционеров, как джинн из бутылки. Плюс к этому последние двое суток из бутылок выскакивал далеко не джинн.

- Подождите здесь, - сказало высунувшееся из дверей лицо капитана, а затем увело за собой Оксану, которая всю дорогу в отделение была самой активной и заявляла, что на допрос пойдёт первой. Лицо было такое, как будто означенная фраза была интеллектуальным пиком того, что за свою жизнь познал товарищ капитан. За Оксану становилось невольно не по себе.

- Ей придётся принять удар на себя, - сказала Марина, всё ещё держась за виски от недосыпания и перебора выпивки. – На первом допросе они обычно свирепствуют.

- Как будто на втором, пятом и десятом они белые, гладкие и пушистые! – отозвался Костян, сидевший в той же позе.

- Мы ж никого не убивали, - несмело вставила Инна, глаза которой были уже серы от слёз, а лицо зрительно вытянулось чуть ли не вдвое.

- А их это не е...т, - молвил самый спокойный из всех, Толик. – По гроб жизни с этими уродами будем расплачиваться за эту... Женю. Она ж чуть ли не второй раз с нами бухала...

- Во-первых, четвёртый, а во-вторых, заткни е...ло, говнюк, а ещё раз заикнёшься так, получишь в грызло, - не глядя на собеседника откликнулся Алексей. Драки он никогда не боялся... и боялся всегда.

- А я присоединюсь! – неожиданно поднялась Инна. – С этого дня я тебя ненавижу!

- Да ладно, чё ты, я ж не со зла...

- Инна, сядь, а Толик – заткнись! – прорычала Марина. – Нервы и так на пределе, а ты х...ню несёшь, дорогой!

- А чё это ты тут раскомандовалась? Хочешь сказать, самая умная?

- Чё, быыык?! – ответила Марина, сложив над головой рога и изображая участницу корриды.

У всех на глазах появились несмелые улыбки.

- Интересно, долго её там мутузить будут? Семь утра уже, пора бы и вы... – но тут Костю словно током одёрнул взгляд Алексея.

- Не, на самом деле выпить бы недурственно. Столько всего навалилось... Водку-то менты как вещдок забрали? – поинтересовалался Толик.

- Я спрятал с Окси за мусоропровод перед тем, как скорая приехала. Токо – тссс...

- Не, блин, щас все хором зайдём к дознавателю и скажем: а мы все пьяные, у нас ещё и водка есть в заначке! Даёшь тоже, - ответил Лёха. – Значит, все поняли: мы пили о д н у бутылку водки, а ей стало плохо... ну и так далее. Двери у нас сраные от природы...

- Ага, и кто-то психует периодически...

- Заладил, блин, поговорить больше не о чем...

После этого действительно воцарилось неловкое молчание.

«Что за жизнь... Ни выпить, ни сдохнуть по-человечески... Я уже не выдерживаю... Что-то должно произойти, но вот что... Подумаю, когда башка пройдёт... Блин, щас ещё с пропиской п...ц будет... Опять врать придётся... Как всё это зае...ло...»

Неожиданно дверь отворилась, и вышла Оксана в сопровождении следователя.

- Проходите по-очереди на подпись протокола, - изрёк капитан с самым непроницаемым видом. Шестеро ожидающих переглянулись, но не заставили себя просить дважды. – Давайте быстрей, блин, а то и так от дел отвлекаете...

Шесть подписей через минуту стояло под протоколом допроса.

- Все свободны. В следующий раз поосторожней водку жрите.

Оксана и остальные стремительно покинули здание отделения. Недоумённые взоры обратились на девушку.

- Чем это ты его так обаяла?

- Вот и мне интересно...

- Да чё вы уставились? Сказал: типа, напиши, пили водку, потом услышали стоны-хрипы, высадили дверь, а там дохлая мадемуазель, вся в собственной блевотине. Ничего не знаю, сама, мол, виновата... Дальше вы знаете.

- Погоди, так тебя там даже не было! – сказал Алексей. - Блин, токо щас дошло! Ты же даже не свидетель! Как это вообще?!

- А он сказал, типа, у нас тут и так геморроя по горло с праздниками, а тут ещё вы со своей принцессой на блевотине. По-быстрому пиши, да и валите, а извещение родственникам пошлём...

- А, так вот какие у них неотложные дела нарисовались! – воскликнула Марина. – Хороши ребята! Ты была там ровно семь минут, я засекала! Б...ди! Вот твари ползучие! Человек подох такой смертью, а они!

- Марищ, чё ты кипятишься? Для нас меньше гембеля. А то таскали бы, выспрашивали... А щас – свободны, как сопли в полёте! Где, говоришь, водяра?

- За мусоропроводом.

- Так х...ли мы ещё тут делаем? Пошли скорей, я замерзать начинаю.

Алексей посмотрел на Марину. Марина посмотрела на Алексея. Он взял её за руку, потом обнял. Шутки потекли как из рога изобилия, а они молча шли сзади, попеременно заглядывая друг другу в глаза и видя там. Одно и то же. Так прошла вся дорога к дому Алексея. На дворе было половина восьмого утра. Светало уже рано.

Родители Лёхи должны были приехать через двенадцать с половиной часов.

Время пришло.

В шестой раз открылась дверь. Лёха уже ненавидел этот подъезд. Хотя жил в нём всего два года без малого. Приехав сюда прямо перед первым курсом, он не питал особых иллюзий по поводу красоты города – архитектура Санкт-Петербурга была ему намного ближе, а на серые бетонные спичечные коробки и ползающих меж ними червей он и так насмотрелся. Больше всего его интересовал университет – заветный огонёк для десятков тысяч молодых людей и юных леди. Итог? Хронический алкоголизм, полное разочарование в преподавательском составе, необоснованная пополнением знаний активность на занятиях, намного опережающий большинство склад ума, абсолютное неприятие окружающей действительности. Его интересовало всё подряд, но...

- В дипломе МГУ не пишут «специалист по всему подряд», - ответил он на немой вопрос Марины, сидевшей напротив него на всё той же кухне, где он любил скрываться от прелестей окружающего мира в лице сидевших в гостиной пятерых гостей. Его голова с трудом поднималась над столом, но спать он не мог. – Иначе всё было бы намного проще...

- Ты уверен, что охватить всё на свете – проще, чем работать над чем-то одним?

- А ты уверена, что лететь низко над всеми подряд болотами – недостойнее, чем опуститься в какое-то одно и в конце концов там утонуть?

- Я уверена, что парить над облаками приятнее, чем над болотами, - ответила Марина.

- Вот удивительно, не правда ли? За плавание в болоте ты получишь стабильный заработок, а витающий в облаках всю жизнь скитается и отнюдь не шикует... Это дурдом, а не мир. Я никогда не смогу с ним смириться...

- Значит, мы либо изменим этот мир, либо...

- Либо что?

- Либо... нам придётся последовать за Женей... У нас нет другого выхода...

- Какие оценки были у Жени в сессии? Ты её одногруппница, ты должна знать.

- Отличница, - каким-то не своим голосом произнесла Марина и очень страшно посмотрела на Алексея. – Она пить начала совсем недавно... пила мало...

- Она была тишайшим, спокойным человеком. Почему она?!!! Зачем её? Уж лучше бы меня! – заорал Лёха и что было силы ударил по столу. Стол затрещал. – Какого чёрта! Кому? Кому всё это надо?!! Кто этот чёртов сценарист, у которого должна была погибнуть ангельская душа! И эти менты – твари, б..., суки, на х...! Новый год у них! Какой Новый год, б..., на х...?!!! Где их всех откопали, б...! Б...! Конец света!

Марина уронила голову на руки и ничего не ответила. Через пару минут Лёша немного успокоился. Он встал, достал из холодильника недопитую им же бутылку водки и выставил на стол.

- Будешь? Не выбрасывать же...

- Я не хочу, но давай, - отозвалась Марина отсутствующим тоном и подставила как нельзя подвернувшуюся рюмку.

- За Женю. Стоя. Не чокаясь.

Через три секунды в каждом из них было на семьдесят грамм водки больше. Часы пробили одиннадцать. Вошёл Санёк.

- Чё ты опять орёшь, Лексус?

- Я не ору, я водку допиваю.

- Понятно. Чё не с нами?

- Аналогичный вопрос.

- Семеро одного не ждут.

- И не боятся, я помню. Только заметь, не семеро, а уже шестеро.

- Ну и что?

- Мне послышалось* - восходящим тоном промолвил Алексей и невольно отодвинулся подальше. – Ты сказал «ну и что»?

- Да, именно это я и сказал.

- Ты с ума сошёл? – в свою очередь не выдержала Марина. – Ты говоришь о человеке, которого не стало несколько часов назад! Ты либо перепил, либо ещё в ступоре.

- Ни то, ни другое. Я чувствую себя намного лучше, чем вы все вместе взятые.

- Ну садись, поговорим, - пересилил себя Лёха. – Тебе её совсем не жаль* - спросил он, стараясь говорить елико возможно более спокойным и уравновешенным тоном.

- Честно говоря, почти не жаль. И ты знаешь, почему, а всё равно спрашиваешь.

- Как? Как может такое говорить нормальный человек, да ещё и... ты же с ней... бухаешь второй месяц... ты её знаешь...

- Серьёзно? Ты в этом уверен?.. В том, что бухал, соглашусь, но на счёт знаю – это явный перебор. Она сделала свой выбор сама, и смерть избрала себе тоже сама. Она не могла не знать, к чему это приводит. Сотни людей травятся палёным бухлом по всей стране, и она этого не знать не могла. Вот и получила то, чего хотела, к чему была готова. Я не прав?

Алексей так посмотрел на Санька, словно готов был его растерзать на мелкие кусочки.

- Ты ещё имеешь наглость спрашивать меня, прав ли ты? Как может человек в здравом рассудке... нести такую ахинею?!!! Ты хоть сам понимаешь, о чём ты говоришь?!!!

- От первого до последнего слова. Тебе что-то непонятно?

- Да, мать твою! Да, мне не понятно, почему в подобном тоне... – Алексей задыхался, но чеканил каждое слово, - говорить о бессмертной человеческой душе, да ещё... такой?!! Какое ты имеешь право засирать память только что умершего? Кто тебе дал такое право, мать твою? – и он поднялся, но, увидев взгляд Марины, снова сел.

- Логика, друг мой, логика. Если непонятно, я объясню, да ты со мной потом ещё и согласишься.

- Ну попробуй!

- Хорошо, только не перебивай Человек в нашем мире сам выбирает себе путь. При этом он прекрасно знает, чем он закончится, если у него есть хотя бы отсвет логического мышленмя и способность оценивать свои возможности. Ты меня когда-нибудь видел валяющимся возле унитаза?

Спустя несколько мгновений Лёха отрицательно покачал головой.

- И не увидишь. Потому что я во-первых пить умею, а во-вторых, совершенно точно знаю, когда надо остановиться. И что со мной случится, если я не остановлюсь. А она не знала. Не захотела знать. Не удосужилась проверить свою норму и следовать ей. Вот и получила то, к чему шла всё это время.

- Но какого хрена ты, мудак, сидишь тут и лясы точишь, а сам ни разу к ней не подошёл и не объяснил, как надо делать?! Умный, да?! А её через три дня в землю положат и ей будут совершенно до п...ы все твои б...ские умозаключения! Твою мать!

- А ты подошёл? Всё объяснил? Значит, х...во объяснял, и ты сейчас – виновник её смерти!

Марина внимательно посмотрела на Лёху. Тот молчал.

- Молчишь, да? Да ни х... ты ни к кому не подходил и ничего не делал! Тебе было точно также наплевать на неё при жизни, как мне и всем остальным. Чё это ты резко такой жалостливый стал после смерти? Наплюй, как делал при жизни, прими как данность то, что она сама виновата, и не жалей ни о чём. Здоровее будешь.

- Но ведь мы все виноваты в её смерти! С нами она бухать училась, вот и добухалась...

- Е    ё на площадь насильно никто не тащил! Водку в рот не заливал! Она с а м а виновата! А теперь докажи мне, что я не прав, а я на тебя посмотрю. Царствие ей какое угодно. Налей мне водки. Давай уже выпьем и перестанем сраться, как три дебила.

Алексей механическим движением разлил напиток по рюмкам, и инфернальный разговор сменился выдохами и звучными глотками. Спорить было не о чем, да и сил уже не было на это. Воцарилось тяжёлое молчание.

Первым заговорил Алексей:

- Ну что ж, посмотрим, до какого Х...ва... то есть Киева тебя доведёт такая позиция. Лично я терпеть не могу протестантскую этику на русской почве. Ты одно запомни: после смерти о тебе так никто и не восплачет, кроме родственников, которым невдомёк, что ты такой практичный и прагматичный камень. На тебя всем тоже будет пох... .

- А на меня и при жизни всем пох... .Не знаю как ты, а я давно уже отношусь к этому спокойно и делаю всё сам, ни от кого не завися. Так намного проще, чем всю жизнь ждать от людей, что они станут к тебе относиться по-хорошему и так этого и не дождаться. А ты, дорогой, можешь на словах обо всех заботиться и жертвовать собой во имя всеобщего блага, а сам всё равно поплачешь пару дней, бухнёшь, проспишься и забудешь о том, что вообще существовал тот или иной человек. И дальше будешь жертвовать. Всё как всегда.

- Ты порождение этого мира, Саня. Смотри, не заиграйся, а то ведь проглотит нечаянно. И не заметит, что ты существовал, через те же пару дней.

- А ты какого мира порождение? Первобытного? Пойми банальную вещь – мы все одинаковые. И живём, и сдохнем по законам этого мира. Каждый в свой час. Только я, в отличие от некоторых, знаю, чего не надо делать для того, чтобы сдохнуть пораньше. Я ещё поживу малец.

- Ну-ну. Посмотрим, как ты поживёшь без сердца и души. Пожалуйста. Токо потом не говори, что я тебя не предупреждал.

- Ну-ну, не угрожай. Могу сказать аналогично. Посмотрим, кто кого похоронит.

- Посмотрим.

- Да заткнитесь же, два идиота! Похороним, перехороним... Не о чем поговорить больше? – не выдержала Марина, молчавшая на протяжении всего разговора. – Стыдно слушать!

- И правда. Пойдём к остальным, потусуем напоследок, - встал Лёха. – Дай руку пожму, умник.

- Да пожалуйста, дружище. Не обессудь, если что.

- Да ладно, чё там... Пошли допивать, и я вас выгоню.

- Тоже мне, хозяин тайги! Выгоню, выгоню... Давай, проходи уже.

На часах было без четверти двенадцать утра. Вечеринка продолжалась.

Казалось, этому не будет конца...

У них было ещё семь часов, чтобы уехать с Бибирево.

Войдя в комнату, трое спорщиков увидели разбившуюся по парам четвёрку. Оксана лежала на коленях у Костяна, Инна – сидела на коленях у Толика. Оба молодых человека гладили юных леди по холке. На столе стояла непочатая бутылка водки, другая почти пустая, а третья, совсем пустая, в беспорядке валялась под столом. В открывающуюся дверь Лёха увидел, как Костя пытается поцеловать Оксану. В комнате пахло перегаром и женскими духами. Хотя два запаха были уже почти неотличимы друг от друга.

- Блин, Санчес, тя токо за смертью посылать, - изрекла Оксана, оторвавшись от губ Кости. – Где новорожденные ёжики?

Все засмеялись.

- Крокодилов не е...м, а мне бы блондиночку! – отозвалась Марина.

Все засмеялись ещё громче, вспомнив известный анекдот.

- Крокодилы, ёжики, памперсы, «Ваниш окси макс», «Золотая бочка», новогодняя распродажа... Какая на х... разница? Давайте водку пить! – вынес вердикт Толик. – А то скоро вечер, а мы ещё просто безобразно трезвы!

«Ни х... не меняется... Хоть вся Москва и Питер подохни, они всё равно будут бухать до потери пульса. И я с ними... Прав был в чём-то Санёк – все мы одинаковые. И сдохнем, я чувствую, довольно скоро... Выхода нет... Хулахуп...»

Словно бы случайно он поймал взгляд Марины и понял: уже в четвёртый раз за последние двое суток ему хотелось побыть с ней наедине. Но перед остальными гостями уже было неудобно. Лёха присел на стул, а высокая Марина села ему на колени. Один Санёк остался без пары. Но он не подавал виду, а решил взять на себя обязанности тамады.

- Давайте выпьем за то, чтоб почаще так собираться – без напряга, без понтов, без горячки и судорожных оглядываний по сторонам. За наааас! – возрастающе провозгласил Санёк, и семь глоток утилизировали остатки второй бутылки. Посыпались шутки по поводу рекламы, новостей, других телепередач, друг друга, пьянства, б...ва и прочих приятных деталей человеческой культуры общения и быта. Так прошло около трёх часов.

Водка заканчивалась всё более медленно и неохотно. Когда-нибудь человеческий организм словно бы говорит «стоп» своему обладателю, намекая, что каждая следующая доза может оказаться для него не то чтобы фатальной – позорной. Потому что для человека шестисотлетней давности наивысшим счастьем и блаженством была достойная смерть, лучше всего – в бою за честь Христа, своей малой родины, клана. Современные бои уже совсем другие – и заканчиваются всегда с одним и тем же исходом, победа всегда принадлежит одному. И ведутся они не за честь рода, не за могилы предков, не за Святую Церковь, не за знамя его величества и даже не за сердце прекрасной дамы (чем дольше идёт бой, тем прекрасней становится дама, притом абсолютно любых внешних данных). Бой ведётся даже не за честь коллектива, опосредованно спорящего с другими за право считаться самым стойким, хотя бы в этом дешёвом виде соревнования, или самым смелым, - такие куртуазные аргументы давно уже в прошлом. Битва происходит и не с общественными запретами (вот говорят нельзя, а я всё равно буду, притом на виду у всех). Целью сражения не является и желание физически сблизиться с противоположным полом ради одного и со своим – ради другого. Это и не стремление улететь подальше от суеты сует, от надвигающегося и побеждающего века низкопробщины и ширпотреба, давно уже всех захлестнувшего помимо их желания и тем более внимания и понимания. Горние истины тоже не являются целью и средствами для бьющихся воинов, поскольку от схватки к схватке они не меняются, а лишь тиражируются точно так же, как дешёвая масс-культура или духовное единение. Нет, главная цель любого подобного поединка сугубо индивидуальна, хотя это не осознаётся никем, кроме самых непоколебимых дуэлянтов. Она давно свидетельствует о скором начале нового средневековья с его рыцарскими поединками. Но без Ренессанса. И эта цель – непримиримая, на выживание борьба со своей личностью, со своим прошлым, настоящим и, главное, будущим – в рамках данной системы. Желание ни в коем случае не отдать ни капли своей энергии и духовного начала этой системе, желание её поскорее уничтожить, дабы она не досталась никому, кроме единственных друзей – горлышка и дна. Все остальные поддаются, они входят в систему, и на определённом этапе они уже жить не могут без неё намного более, чем она без них. Но они поймут это когда-нибудь потом, в старости. Недаром одна из самых страшных в своей глубине фраз всего американского кинематографа принадлежит маньяку-психопату, зарезавшему 37 женщин: «А разве не безумие сидеть в одной конторе по пятьдесят часов в неделю пятьдесят лет, а потом получить оттуда под зад и доживать век в доме престарелых, лелея надежду сдохнуть до того, как начнётся недержание мочи?» А мы понимаем это сейчас, но и нам не выпрыгнуть из системы, а оставить свои души ей на съедение – хуже, чем смерть от укуса клопа. Что же нам остаётся? Правильно. Сдохнуть поскорее. Однако силы воли и отсутствия жизнелюбия у нас для этого не хватает, и нам страшно видеть, как откидывает копыта нарик от передозировки героина. Что же можно ещё сделать? Как бы побыстрее вырваться!!!!!!!

«Сколько можно думать, анализировать, сравнивать, учить, призывать за и против? ЭТО ЖЕ НАШ ЕДИНСТВЕННЫЙ ВЫХОД! И на лету, между глотками, попытаться прожить жизнь честно, здраво и со всей полнотой ощущений и пиром разума. И что-то спасти. Хотя бы что-то успеть... Мы – шахиды. Смертники. В борьбе за собственное будущее. Разве это не возвыщенно? И не стоит того, чтобы за это умереть? А мы ведь самые умные и правильные... И если выживем, то назло всем, а не сами по себе. Какого чёрта так жить? И как можно иначе?!!! Быть шрифтиком системы, воспринять тупые западные ценности и сдохнуть от миокарда в результате переедания гамбургеров на протяжении тридцати лет? Стать вонючим нищим интеллигентом, вечно трепаться обо всём и ни о чём и рано или поздно в конце концов спиться? А может, пройти по горе трупов ко всё появляющейся вершине, но так никогда и не добраться до неё, потому что она редуплицируется вечно? Нет, уж лучше поскорей. Молодым. Поплачут и забудут. А жить до утки под кроватью – простите, без меня... Я не для того родился, чтобы умирать тогда, когда я этого не хочу. Аминь.»

Подобные мысли посещали, видимо, не одного Лёху и не только сейчас. Но он и остальные были уже настолько пьяны, что им было даже не важно, что они делают во время такого обдумывания. Они были очень умны, но они не знали одного: они поставили таймер. На часах пробило половину седьмого.

Уже скоро.

- Всё, пошли. Надо ещё проветрить будет. Поднимайтесь потихоньку, - невообразимо усталым голосом произнёс Алексей. – Пора.

- Ну, щас попробуем, б...

- Да неужто?

- Нас всё ж таки выгоняют...

- Подонок! Сволочь! Однозначно!

- Да ладно, ещё будет завтра...

- Ты чё, ох...ла? Завтра у неё, оказывается... Проспись малёк, а потом пошевели батонами, тогда и будет завтра!

«Да не будет никакого завтра, - отчего-то подумалось Марине. – Завтра не будет, а ночь... Предложит или нет?»

- Солнце, оставайся, что ль... – негромко произнёс Лёха. – Я думаю, шнурки меня не зарежут за такое.

- Да нет, Лёш, спасибо, - на тех же децибелах ответила она. – Я слишком устала, блин... Да и лишний гемор тебе на х...? Лучше отдохни один. Завтра по-любому пересечёмся. Универ, как-никак...

- Вот именно, что никак...

- Ты это уже говорил сегодня... или не сегодня... я уже не помню...

- Не важно. Главное, что нас теперь как минимум двое.

- Двое тонущих, не умеющих плавать? Ну смотри. Как бы чё не вышло.

- Да ладно те прикалываться. Я те с утра позвоню.

- Давай. Хоть в четыре утра.

- Ты льстишь моим сомнабулическим способностям...

- Ну ладно, давай...

«Ничего у нас не ладно... И ни х... не известно. Неужели так будет всегда?»

Ему действительно казалось, что этому не будет конца...

На прощание он отвесил Марине настолько нежный поцелуй, на какой он был способен под таким гигантским градусом. Все остальные давно уже ждали за дверью и нетерпеливо переговаривались.

- Ну всё, пока. А то так никогда на хрен не расстанемся...

- Пока. Я... тебя... позвоню.

- Ну позвони меня. Удачно тебе добраться, Мариш... – и широко улыбнулся.

- И тебе удачно выспаться. Ну, давай.

- Пока. Прощайте, господа! – крикнул он на лестницу.

- Давай, - отозвались все, и громче всех Санёк. – До завтра!

- Счастливо.

Дверь закрылась за гостями.

Если бы он знал, какая мысль промелькнула у Марины в голове...

Рухнув на постель, Лёха бессмысленным взором уставился в потолок. Через сорок минут должны были приехать его мама и её третий муж. Ольга Дмитриевна после развода с Павлом Григорьевичем уже тринадцать лет находилась в творческом поиске. Александру Павловичу всё это уверенности русского императора не прибавляло. Подходил к концу уже пятый год их отношений с третьим «папой» для Лёхи, и что-то ему подсказывало, что мамина привычка не тянуть отношений дольше пяти лет воистину неистребима. Ольге же было сорок четыре года, и её мнение, несмотря на всю внешнюю скандальную нестабильность её третьего брака, где-то глубоко в душе было, видимо, совершенно противоположным. Алексею, впрочем, с какого-то момента уже стало наплевать. К семье своей он имел отношение самое опосредованное, поскольку в силу приверженности студенческому образу жизни в основном видел своих «родителей» лишь поздно вечером, когда они уже спали, и рано утром, когда они ещё спали. Исключение составляли лишь выходные, когда его иной раз удавалось заставить остаться дома и сделать хотя бы маленький перерыв в возлияниях. Мечущаяся между работой, домашними делами и личными взаимоотношениями, мать далеко не всегда успевала попытаться заглянуть в душу своего единственного сына и тем паче что-то там увидеть. Но, что делало ей честь, в случае попыток она всегда добивалась своего. Как ей казалось. Потому что подобная частота перемен в семейной обстановке - удаление из семьи воспитывавшего его дедушки, смерть бабушки и постоянные мамины ссоры с отчимом – всё это не могло не превратить Алексея в человека абсолютно чужого для своей семьи и абсолютно чуждого каким бы то ни было семейным ценностям. Эпоха перемен с её вечным винегретом ориентиров, похоже, и здесь брала своё.

«Мрак, пустота. Холод... Сколько ни пьёшь, ничего из этого не исчезает. Любимые ощущения всегда со мной. Если только Марина... Может быть... И откуда эта смерть... Зачем она нам сейчас... Зачем вообще мне всё это надо...»

Притворяться спящим к приходу родителей уже не приходилось. Алексей из последних сил заставил себя поставить будильник на нужное время и вновь присоединился к подушке. За несколько минут до звука поворачивающихся в замке ключей его охватило тяжелейшее забытьё. Квартира ещё сохраняла запахи трёхдневного пиршества и почему-то казавшийся мертвенным холод, пришедший с улицы после недолгого проветривания помещения. Пришедшие взрослые увидели темень и пошли греться в большую комнату, к телевизору. За стеной остался лежать очень пьяный молодой человек с очень нелёгким сердцем.

«3.30 на часах. Какого х... мне опять не спится... Это уже начало шизофрении – плохой сон, повышенная возбудимость... А теперь и внутренний голос. Где пульт... Может, под музыку хоть засну наконец... Таак, на MTV опять «Лигалайз», терпеть не могу... Везде сплошная дешёвка... хотя чё я удивляюсь, ночь на дворе. Что ночь, что день, что вечер... О, весёлые истории в журнале «Дорожный патруль». Опять тачки стукнулись, пострадавших нет... Неинтересно. Вот если бы кровища, кишки и мозги по асфальту, вот эт наш обыватель понимает...»

И спустя несколько секунд, покрываясь ледяной коркой и не веря ушам, услышал:

«На улице Старокачаловской произошло убийство.

Около половины одиннадцатого невдалеке от дома 13 в стороне от дороги был обнаружен труп.молодого человека. Погибший имел при себе документы на имя Самойленко Александра Владимировича, 1986 года рождения, проживавший по адресу улица Старокачаловская дом 19. На теле погибшего было обнаружено одиннадцать ножевых ранений. Рядом с трупом оперативники нашли раскрытое портмоне с проездными документами на имя погибшего, деньги в котором отсутствовали. Также были обнаружены следы крови, уходящие по направлению от места обнаружения трупа в сторону станции лёгкого метро «Улица Старокачаловская». По факту убийства возбуждено уголовное дело. По предварительной версии, мотивом убийства стало ограбление.»

Автомобиль «Дорожного патруля» уже отъехал из кадра, но взгляд ошеломлённого и моментально протрезвевшего Алексея всё ещё продолжал смотреть в центр экрана. Каждый пиксель изображения отдавался в его голове словами из прозвучавшего сообщения. Такого просто не могло быть. Такое не должно было произойти. В сознании нормального человека этого было не уложить.

«САНЁК............»

«КАААААААААААК?!!!!!!!!!!!!!!!!! Как его могли зарезать СЕГОДНЯ?!!! Какого х... всё это с нами происходит? Кому это всё нужно, вашу мать?!!! Б...! Тысячу раз б...!! Чем он виноват, Господи, чем? Зачем приближать его к себе двадцати лет от роду, мать твою! Какого чёрта эта срань господня над нами издевается? Какая дьявольская пляска забирает нас с собой? ВСЕХ!!! ПО ОЧЕРЕДИ! ОДНОГО ЗА ОДНИМ! КАКАЯ АГАТА КРИСТИ НАПИСАЛА ЭТИ ДЕСЯТЬ НЕГРИТЯТ? КТО СЛЕДУЮЩИЙ, Б...! КТООООО?!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!»

Невидящие зрачки Алексея отражали «Фабрику», Пэрис Хилтон, «Ред Хот Чили Пепперс», «Блестящих», Джессику Симпсон, «Банд Эрос», Катю Лель... За окном стоял невероятнейший штиль, от которого захотелось лезть на стену. Или провалиться куда-нибудь поглубже. Вообще не жить и не быть. Быть ничем и радоваться этому. Потому что ничто при всём желании нельзя одиннадцать раз ударить холодным оружием в попытке отобрать непропитые остатки степендии. Ничто не может переставать осознавать, отчего у него разламывается голова – от жесточайшего перепоя, телевизора или известия о смерти своего одногруппника, с которым провёл за одним стаканом и партой более года. Ничто не в состоянии мгновенно представить себе в живейших подробностях сцену убийства: четверо бритоголовых бутовских ублюдков, глухая борьба, лежащий хулиган, держащийся за пах, удар ногой под дых несколько раз, перекидывание одного из них из последних сил на грязно-белый асфальт, удар ноги по почкам поверженной сволочи и... скованная многомесячным запоем реакция не усматривает мгновенно сверкнувшего лезвия, затем резкая боль и... единственный публичный акт за всю жизнь – попадание в хронику «Дорожного патруля». В качестве трупа. И наконец, ничтоне будет потом, спустя годы, рассеянно оглядываться в поисках знакомо-приевшегося лица, а не найдя, каждый раз ощущать будто укол клинком под сердце все эмоции, накрывшие в тот, самый первый момент, когда первоначальный ступор сменился ударившей сразу во все клетки его естества РЕАЛЬНОСТЬЮ. Понятие о том, что она намного более жестока и страшна, чем все демоны ада или любое разорение на фондовой бирже, приходит не ко всем и обычно слишком поздно. Но горе слабому, чьих фибр коснётся это осознание. Оно раздавит его так, что потом о его существовании не вспомнит собственная мать.

Превращение в ничто в тот момент не казалось Алексею страшным или предосудительным. Эти категории в те минуты попросту не действовали.

«Я и так становлюсь ничем, только медленно. А как побыстрее? Как поскорее догнать Санька и Женю и стоит ли? Не слишком ли я привык жить нынешним мгновением и делать вид пред всеми и пред собой, что я насквозь вижу весь мир? Ни хрена я не вижу. Боюсь собственной тени и любого изменения. И именно поэтому никому не нужен. И себе тоже... Но здесь всего лишь четвёртый этаж. А терпеть, пока выльется вся кровь в ванну, у меня не хватит духа.»

Между тем на дворе как-то незаметно наступало не по-зимнему раннее утро. Отблески снега на оранжеватых небесах, куда недавно препроводили Санька юные бутовские искатели приключений, оповестили о начале шестого. Начинался новый день.

Казалось, он будет наступать вечно.

Оставалось немного.

Эскалатор медленно уплостился, и Алексей сошёл на серо-бежевый кафель. Впереди предстояло в очередной, чёрт знает в какой раз преодолеть пятьсот метров, отделявших станцию метро от корпуса. Голова была как чужая, но это и спасало: никаких движений мимических мышц, говоривших бы об эмоциях, не было заметно.

«...Вот сижу я сейчас на предпоследнем ряду. Снизу чё-то вещают, философия, по-моему... Все эти отличия трансцендентного от трансцендентального я уже тысячи раз проворачивал в голове. По пьяне. С Мариной, Костетом... Саньком... они ведь ещё не знают, им ещё этот шок лишь предстоит. Впрочем, о чём это я? Какой, к ...ной матери, шок? Кто будет о нём помнить? Зачем я тогда с ним об этом заговорил? Зачем я начал тогда все эти переживу – не переживу? Зачем я знал об этом?! Б...! Я – биополярная причина его смерти... Как и первой смерти, о чём он мне говорил... Думал, что знает как надо жить, что проживёт ещё долго... Ха! Это когда же таких материалистов не давил социум? Ведь эти ублюдки бритоголовые – часть социума! Молодые здоровые мужчины, цвет нации! Какой детдом научил их, что если не умеешь учиться и нельзя заработать, можно убивать? В какой б...ской дыре такому учат?!! Кто их учил, что единственное спасение страны пьяниц и воров – в демонстрации силы?! Кто им внушил, что если их стая сильнее, больше и нагоняет больше страха, они поступают верно?! Это Россия... бардак... бандитизм... пьянство и развращённость масс... только Я НЕ МАССА!!! Я НЕ МАССА!!!!!!! Я – ЧЕЛОВЕК!!!!! И мой друг не виноват был, что три мудака развалили великую страну на запчасти, что к нам хлынул поток дешёвки и самой мудозвонской системы ценностей, пропагандирующей секс и насилие как главные элементы бытия! Вот почему я хочу быть ничем, вообще не быть! Потому что здесь быть невозможно!!! Здесь и сейчас возможно только НЕ БЫТЬ!!! Иначе любая случайная дешёвка рискует стать твоей системой ценностей, и ты превратишься из человека в бутылку, наполненную дерьмом! Где ориентиры? Где единая духовная программа? ГДЕ ВСЁ ЭТО?!!! ОТКУДА ЭТО ВЗЯТЬ?!!!!!»

- Лёх, ты чего такой грустный? – обернувшись в его сторону, прошептала Инна.

- Да вот думаю пойти к замдекана, пусть хоть траурную доску повесит.

- По Женьке, что ль?

- Ну и по Саньку... – выпалил Лёха и тут же мысленно треснул себя утюгом по губам.

- Как по Саньку? Ты чё вообще говоришь такое! Чё за дебильные шутки?

Отшучиваться было уже бесполезно.

- Я... случайно... видел в «Дорожном патруле»...

- Что?!!!

- Его убили вчера вечером. Напали гопники... он же в Бутово живёт... ограбили... и порезали... одиннадцать ран... смерть от кровопотери. Что... что такое? Что с тобой, Инка? Почему ты... смеёшься?!

Инна беззвучно хохотала, дабы не нарушать течения лекции (читай – чтобы не выгнали), и Алексей было облегчённо подумал, что весь трёп сам собой сошёл на тормоза. Затем спохватился – всё ведь скоро по-любому станет известно, но всё же на миг успокоился. Но когда через несколько секунд Инна повернулась к нему снова, всё ещё смеясь, Лёшино сердце упало ниже пяток. Её глаза, в отличие ото рта, не смеялись. До него словно молнией дошло, что э т о т взгляд он запомнит до конца своей жизни. В нём, прямо на лекции, посреди беззаботно-пофигистких улыбочек и томно-тупоумных самомнений вдруг сошлись безнадёжность отчаяния, шутовская небрежность, необузданная смелость, полнейшая разнузданность, варварское равнодушие и неизъяснимая боль. Алексей вспомнил, где он видел этот взгляд. У кого он его видел множество раз и увидит ещё неоднократно. У С У М А С Ш Е Д Ш И Х. Людей, с точки зрения большинства, лишённых разума и дееспособности.

- Ну и что? Одним алкашом больше, одним меньше. Подумаешь, трагедия... Найдём ещё с кем побухать. Правда ведь? – протараторила Инна как-то торопливо, перестав смеяться, но было заметно, что с каждым словом из её глаз потихоньку исчезают остатки «здравого рассудка».

- Инка, чё там? Давай вместе поржём, - поинтересовалась сидевшая рядом Оксана.

- Да так, ничего особенного. Лёша шутить изволит, - растерянно произнесла Инна, и неожиданно её лицо приняло сосредоточенное и отчего-то очень целеустремлённое выражение. Лёха поспешил улыбнуться Оксане, и она снова уткнулась в свои записи.

«Фу, бля... Пронесло... У, б..., трепло сраное! Язык бы поукоротить... Хотя чё-то она мне явно не нравится... Ну да ладно, поговорю с ней на переменке...»

- Лёха, твою налево! Вставай, лекция уже кончилась!

Очнувшись, он понял, что проспал половину лекции. Трёхдневный запой ещё никому никогда не шёл на пользу.

- А где Инка? – как громом поразило сознание Алексея.

- Наверно, с Оксаной. Они у нас как Биллис и Батхед.

- Или как Бонни и Клайд... – но адресат этих слов уже пулей летел в коридор вниз по винтовой лестнице. Перемахнув через шесть ступенек, он чуть не врезался в Оксану.

- Где Инка?! – заорал он так, что услышали даже охранники на пропускном пункте.

- Чё это с тобой, Лексус?

- Ничего не спрашивай, где она?!!!

- Сказала, поедет на шестой этаж деньги бросить на телефон.

- Какой шестой этаж, твою мать! У нас на первом четыре автомата!

При этих словах глаза Оксаны озарились смутными догадками.

- Быстро на шестой! БЕГОМ!!!

Оксана, ничего не пытаясь выяснить, поспешила за Лёхой, уже летевшим с сумасшедшей скоростью по лестнице, расталкивая и студентов, и преподавателей. На них смотрели, как на психопатов, сбежавших из лечебницы.

Обежав весь шестой этаж, Алексей и Оксана никого напоминающего Инну не нашли.

- Ну что происходит, объясни! Что с ней может произойти такого?

- Если уже не произошло! Где же она может быть... Филфак! Скорее!

Двое взлетели ещё на два пролёта выше и бросились бежать по коридору, оглядываясь по сторонам и дёргая двери.. Все аудитории были закрыты или заняты.

- Объясни наконец, какого х... мы её ищем всю перемену и уже в п...у опоздали на пару! – бросила Оксана Лёхе на бегу.

- Как бы совсем не опоздать!

- Она какая-то странная была на лекции... Может случилось что?

- Случилось, только не у неё! Потом! Быстрей!

- А куда быстрей-то? Мы уже всё обежали... хотя... туалет! Побежали!

Им пришлось, сбивая дыхание, подняться ещё на этаж и пробежать до конца коридора. Оксана открыла дверь в отхожее место. Алексей чуть ли не отбросил её в сторону и вбежал сам.

- Лёш, ты чего? Это же женский сортир! – начала было Оксана, но увидев Алексея, замершего возле окна и уставившегося в одну точку, осеклась. До неё начало доходить смутное осознание того, что происходит. Но причиной было не мягко говоря странное поведение Лёхи. И даже не то, что спустя секунд десять рассматривания происходившего внизу он буквально отвалился от проёма и стёк по стене на пол. Причиной было другое. ОКНО БЫЛО ОТКРЫТО.

Спустившись по лестнице, завешанной предпраздничными надписямт, Лёха и Оксана медленно вышли на улицу. Шатающейся походкой обошли здание учебного корпуса. Они шли, обняв друг друга за плечи, словно парочка пьяных от счастья влюблённых. Метрах в тридцати они заметили небольшое скопление народа, стоявшее кругом вокруг чего-то. Блуждающие взгляды не выдавали того, что они знают причину этого собрания. Они просто молча подошли и присели на грязный снежный сугроб.

- Третья... – наконец произнёс Лёха и втянул голову в плечи. – Что дальше?

- Смерть, - не спеша ответила Оксана, серьёзная как никогда. – Чья-то ещё...

- Чья?

- Не знаю... Но, по-моему, она произойдёт ещё до того, как узнают про Саню его родители.

Лёха уткнулся носом в плечо Оксане и обнял её за шею. Она не сопротивлялась. Камень по сравнению с выражением её лица был хлебным мякишем. Несколько мгновений спустя она также положила руку на голову Алексея и обняла его. Так они просидели достаточно долго, несмотря на нелетнюю температуру воздуха. Никто не обращал на них внимания.

- Что мы можем сделать? – наконец прошептала Оксана. Её голос нисколько не дрожал, только был точно выкован из легированной стали, и поэтому она предпочла шёпот.

- Выжить... Любой ценой. И попытаться спасти остальных... Надо как-то подготовить Толика... Где он, кстати?

- Вроде на площадь пошёл... Там чья-то днюха...

- С третьей пары ушёл?..

- Да он и с первой уходил... С девяти утра... С Инкой... – и вдруг её плечи затряслись, а руки судорожно вцепились в спину Алексея. Она зарыдала. Этот плач он тоже запомнил на всю жизнь. Бесслёзный, неживой, похожий скорее на собачье поскуливание, постепенно переходящее в волчий вой – еле слышный, но такой, от которого хотелось сразу последовать за Инной, предварительно испытав предсмертные страдания Санька и Жени. Но Лёха только крепче обнял трясущуюся безмолвную красавицу, даже не обнял – впился в неё кистями и локтями и вдавил её себе в грудь. Затем поднял голову и посмотрел на небо. И показал ему почти до крови сжатый кулак. А затем от кулака отделился средний палец и упёрся ногтем в небосвод.

«НЕ ОДОЛЕЕШЬ! Я ВЫЖИВУ, БЛЯДЬ! ИНАЧЕ Я НЕ ЧЕЛОВЕК!!!!! Прости меня, Господи, и буди милостив ко мне, грешному... НО Я СПАСУСЬ! И ВСЕХ СПАСУ! ДЬЯВОЛ, ТЫ НЕ ПРОЙДЁОООООШЬ!!!!!!!»

Им казалось, что этому надо было положить конец.

Конец был близок.

У Лёхи уже не было эмоций, состояние Оксаны было схожим. То безразличное душевное состояние, которое они постоянно видели вокруг вне экстремальной ситуации, в её присутствии было наконец достигнуто ими.

- Привет, как дела?

- Да ничего... – вскидывал глаза Алексей, но собеседник уже ушёл дальше метров на пять.

Сигаретный дым плыл по всему первому этажу. Двое моральных полутрупа пытались отыскать Марину и Костю, но это было не так-то просто. Постоянное безденежье позволяло сделать на мобильный телефон лишь дозвон, но это всё чаще оказывалось бесполезно, да и не обязательно. В любом случае, при любой погоде все прекрасно знали, где в конечном счёте найдут друг друга.

Неожиданно в дверном проёме курилки они столкнулись с Костетом.

- О, блин, а я вас ищу. Инку не видели?

Алексей и Оксана посмотрели друг на друга.

- А что?.. – наконец выдавила из себя Окси.

- Да я сёдня Толика видел, он бухать пошёл на днюху Каспера, просил вас тоже позвать и обязательно найти Инку. Они ж поссорились, он думал за бухлом как-нибудь по-тихому помириться.

- А из-за чего они... поссорились? – с усилием выговорил Лёха.

- Из-за Жени. Помнишь, они ещё в ментуре срались? Ну они и продолжили по дороге домой, как оказалось. Твою мать там, туда-растуда, ты дура – сам дурак... Ну в общем как всегда. Санёк ещё в огонь масла подлил, дебил... Чё-то его тоже не видно...

- А что он говорил?

- Он говорил, что Женя сама виновата, и Толик с ним в итоге согласился, - ответила Оксана рассеянно. – А она ему сказала: вот ты сдохнешь, а я на твоих шнурков посмотрю и скажу им в глаза, что ты тоже был сам виноват...

- Кому сказала?.. – выпятил взор Лёха и уже заранее холодел от возможного ответа.

- Саньку, ясен пень, - бодро ответствовал Костет. – На том и расстались, два дурака. А чё вы такие кислые? И где вообще Инка? Чё-то вы мне определённо не нравитесь. Чё, башка до сих пор трещит, что ль?

- Они сейчас намного ближе друг к другу, чем тебе кажется... – ответил Алексей куда-то сквозь Костю. - ...Где Инка, говоришь? И где Санёк? А вон она, Инка!!!

Проследив за Лёхиным пальцем, Костя увидел в окно скопление народа. Кто-то уже вызвал скорую помощь и милицию. Не найдя глазами Инну, он вопросительно уставился на Лёху, потом на Оксану, потом опять на толпу людей.

- Где она? Я её не вижу...

- И уже не увидишь, - вколотил Лёха победный шар. Оксана с откровенным страхом вскинула на него взор. – Смотри внимательней.

Костя снова присмотрелся. Скорая уже готовилась принять груз для доставки в морг. Их слов не было слышно за стеклом, да и стояли они довольно далеко, метрах в двадцати, но Костя, когда-то не зря поступивший в МГУ, начал смутно о чём-то догадываться. Лёха и Оксана молчали. В его глазах отразились сперва недоумение, потом сомнение, а затем – почему-то всё нарастающая злость, которую, естественно, перемежал воистину панический ужас. Он нервно достал сигарету, поджёг её и довольно долго молча стоял и курил, опустив голову и сжимая до боли в ладони свободную руку в кулак. Оба собеседника последовали его примеру.

- Когда это произошло? – наконец произнёс Костя. Его голос был почти такой же, как всегда, только значительно серьёзней.

- Да только что, - каким-то пофигистским тоном заметил Лёха. – Мы не успели её догнать. Она упала с восьмого этажа. Такие, сам знаешь, выживают редко. У Толика, кроме днюхи Каспера, будет ещё один отличный повод нах..риться на площади. Дебил. И убийца. А я ещё, оказывается, псих...

- Да я не об этом... Санёк... когда?

- А как ты полагаешь? Между восемью часами вечера и двенадцатью утра. Твою мать... извини, у меня уже совсем крыша едет... Его гопники зарезали прямо на его улице. Я случайно узнал по «Дорожному патрулю», уже ночью...

- Но какого х... ты Толика называешь убийцей? В чём он-то виноват?

- В том, что вчера так бойко соглашался с Саньком насчёт Жени. А у Инки, видимо, ещё осталась... оставалась капля совести для того чтобы так не думать. У Толика совести как не было, так и не появилось...

Костян как-то очень нехорошо воззрился на Алексея. В ответ тот двинулся ему навстречу и глядя прямо в глаза, спросил:

- А ты сам что думаешь?.. Поверь мне, этот вопрос намного более важен, чем тебе кажется. От твоего ответа на него зависит очень многое – скорее всего, даже твоя будущая жизнь. Особенно её продолжительность.

- Ты мне чё, угрожаешь, что ли? – ощерился Костян.

- Нашёл время быковать, дружище! Я не о том, что я Фредди Крюгер и мочу в подворотне всех, кто неправильно ответит на вопрос «сколько японцев погибло при Хиросиме». Как бы тебе объяснить... в одиннадцатом классе нам задали на уроке литературы вопрос, который разделил класс примерно пополам. Вопрос звучал так: считаете ли вы, что Иисус Христос играл? Это было связано с изучением Пастернака «Стихи Юрия Живаго», о значении актёрства в жизни и прочее. Я и тогда и сейчас отвечал на него категорическое «нет». Понимаешь, к чему я клоню?

- Пока не очень.

- А я, кажется догадываюсь, - промолвила Оксана. – Ты хочешь сказать, что ответы на какие-то главные вопросы определяют весь последующий ход жизни?

- В точку, Окси. Хоть ты меня здесь понимаешь.

- Я тоже понимаю, - услышал Алексей голос за спиной и обернулся. Сзади него стояла Марина. – Я всё слышала и хочу сказать, что Санёк был категорически неправ и за это поплатился жизнью. Инна просто сошла с ума от всего этого, и да пусть высшие силы примут её в царствие небесное, несмотря на её жуткий грех. А тебе, Лёш, советую поменьше трепаться и прямо сейчас пойти на площадь и вывалить на Толика всё, что мы знаем. Может, хоть это его отрезвит, да и нам поможет наконец очнуться. ОК?

Трое собеседников уставились на Марину. В её глазах было такое выражение, словно она заранее всё знала и знает, как действовать сейчас, но по каким-то причинам не смогла предотвратить случившееся. Эта решимость поневоле захватывала и остальных.

- Мне это кажется единственным разумным решением, - вывела Марина из транса молодых людей. – А вам?

- Ты права, - вдруг резко развернулся Костя. – Пошли в гардероб.

- Да у меня куртка всегда с собой, - сказал Лёха. – Пошли.

Все вышли из курилки вслед за Мариной.

Оказалось, всему может наступить конец.

Разный.

«Только бы не опоздать...», мелькнуло в голове у Марины. «Иначе это получится даже не театр абсурда... Оставшихся в живых можно будет смело записывать в Кащенко всем скопом. Да и я вряд ли выдержу... сил уже почти не остаётся...»

Дорога, тысячу раз хоженная и готовая ещё столько же раз быть пройденной, занимала не более трёх минут бодрого шага. Нужно было перейти дорогу, подняться по ступеням к зданию цирка и пройти ещё метров двести до ближайшей пьющей компании. Однако что-то уже у самого цирка показалось Алексею странным. Нет, не то что бы полупьяные движения прилично подвипывших молодых людей, из которых он каждый раз узнавал в лицо от силы половину. Эти движения, заметные метрах в пятидесяти, были какими-то угрожающе нетрезвыми.

- Чё-то там определённо не то творится, - на ходу вгляделась Оксана в компанию. – Кажись, там и отмечают... Вон вроде вижу Каспера... а чё это он круги вокруг кого-то наворачивает, как дебил?

- А у этого кого-то что в руке...

- По-моему, бутылка... на хера ему разбитая бутылка, бля? Ещё порежет кого-нибудь перед Новым годом...

- А тебе не кажется, что он это и хочет сделать? Да и куртка у него знакомая...

И через несколько метров пути все четверо, как по команде, синхронно остановились. Оглянулись друг на друга. На миг замерли, начиная что-то понимать. И вдруг сорвались с места с совместным кликом-воплем:

- Тоооооолик!

- Убери стекло, урод!

- Ща е...ло расх...рю, бля!

- Ты чё, дебил, мать твою?!

На этой оптимистичной ноте они подбежали к Толику, размахивавшему куском битого стекла во все стороны, но остановились. Их остановил его взгляд. Так останавливает даже вооружённого человека взгляд бешеной собаки, которой совершенно необязательно лаять и кидаться на него. Достаточно просто посмотреть в глаза.

- Верните мне Инку, б...ди! Х...ли уставились, б...?! Что, суки, весело вам, да, б...? А вот мне ни х... не весело!!! Вы у меня её отобрали, б...! ВЫЫЫЫЫ!!!!!

- Толик, успокойся! Всё нормально! – крикнула Оксана.

«Интересно, какая б...дь его просветила? Он же с ума сошёл!!! Он опасен!»

- Заткнись, убери стекляшку и сядь, слыхал? – прохрипел Костя.

Лучше бы он этого не делал.

Толик резко обернулся в его сторону, и со стороны показалось, что его взгляд стал ещё безумнее.

- Ах ты пидор е...чий! Я те щас заткнусь, козёл!.. – и ринулся на Костяна, взмахнув бутылкой. Стоящие рядом девушки заверещали как пожарные сирены, а двое парней кинулись в сторону Толика и Костяна. Костян за эти мгновения успел увернуться от первого удара и с силой врезать Толику под дых. Тот даже не согнулся – видимо, алкоголь притупил боль – и взмахнул стеклом ещё раз. Его руку на замахе встретила рука Костяна, но вторая рука Толика оказалась свободной, и он со всей силы вломил Косте в переносицу. Тот от удара подался назад и чуть не упал. Но этого не понадобилось. Выпущенная рука Толика с осколком бутылки с нечеловеческой точностью опустилась на шею Константина. Лишь в это время подбежали те двое помощников, но было уже поздно. Костя медленно опустился на грязно-снежный асфальт, рефлекторно схватившись за поражённую сонную артерию и уже понимая сквозь боль и хлещущую кровь, что всё кончено. Марина остолбенело наблюдала за происходившим, а Оксана закричала так, что стало неслышно визжащих мимо машин, и бросилась на Толика, который успел уже серьёзно поранить одного парня и дать в челюсть другому. Но бросилась неудачно – волею чьей-то ноги асфальт ушёл из-под каблуков, и в спину почувствовался лёгкий толчок. Оксана упала. Обернувшись на земле, она увидела Лёху, перешагивающего через неё.

- Лежать!.. – просипел его голос. – Прощай, - кинул он Марине и стремительно пошёл на Толика. Он знал, что у того был синий пояс по тэ-квондо. Что тот был пьян и обезумел, потеряв Инну и уже почувствовав вкус крови. Он знал, что либо впервые в жизни совершит убийство, либо – тоже в первый раз, хотя, как ни жаль, в последний – будет убит сам. Но это вечное пьяное безумие надо было остановить...

Марина не успела ничего понять. Подбежав к Толику на расстояние метров полутора, Лёха подпрыгнул высоко вверх и, разогнавшись левой ногой, правой со всего разгона подбил челюсть Толика. Тот подался на метр назад, но стекла не выпустил. Тогда Лёха использовал единственный остававшийся шанс – по-футбольному пнул плотным тяжёлым ботинком Толика в пах. Тот согнулся, выронил стекло и схватился за поражённое место. И – получил логичный удар тем же ботинком по лицу и отлетел ещё на метр. Лёха отфутболил выпавшее орудие убийства и, подбежав к Толику, не давая ему опомниться, со всей силы ударил его лежачего ногой по затылку. Толик, пытавшийся было встать, снова рухнул наземь и больше вставать не порывался. Нанеся ещё несколько ударов по рёбрам – для верности – Лёха отошёл в сторону и бухнулся на парапет. На площадке перед ним стояло шестеро девушек и трое парней, оторопело и расстерянно глядевших то на него, то на Толика, лежал сам Толик, агонизирующий Костян и двое парней – защитников. Все молчали, только слышны были предсмертные хрипы Кости. Все словно онемели на несколько мгновений.

- Каспер, водка есть? – вдруг произнёс Лёха, обращаясь к виновнику торжества.

- Есть, а зачем?

- Давай быстрее!

Парень метнулся к парапету и сунул в руки Алексея початую бутылку «Салют, Златоглавая». Тот вскинулся в направлении Толика с криком:

- Держите его!

Молодые люди подбежали к лежащему убийце и обхватили его с трёх сторон. Лёха же с усилием открыл рот Толика и опрокинул туда содержимое бутылки. Такая доза могла свалить коня. Толик дёргался, но водка лилась, и, потрепыхавшись несколько секунд, он уронил окровавленную голову на асфальт и затих.

- Теперь не скоро очухается. Поднимите его и положите на парапет, - скомандовал Лёха.

Вчетвером они перенесли его на камни неработавшего фонтана.

- Салфетки есть?

- Нету, мы не брали... – рассеянно ответил Каспер.

- Быстро в аптеку за пластырями и бинтом! Быстро, бля! – рявкнул Алексей. – Я займусь Костяном.

Молодые люди убежали, не спрашивая причин подобного приказа. Этому человеку они теперь доверяли всецело.

На самом деле Лёха просто хотел побыть наедине с девушками и успокоить их хоть немного, поскольку с Костей, к сожалению, сделать уже ничего было нельзя; он уже не двигался, лёжа в луже собственной крови. Марину окончательно оставили силы, и она прямо осела на парапет рядом с Лёхой. Оксана, отползшая во время драки туда же, так и осталась сидеть на ледяной земле, остекленело уставившись в пространство и не ощущая холода. Пострадавшие молодые люди уже очнулись, встали и тут же потянулись за спиртным, стоявшим там же.

- Помогите хоть Костяна положить, алкаши!

Что-то пробурчав невнятно, двое перенесли мёртвого Костю на место непосредственно над местом нахождения его мертвецки пьяного убийцы, при этом порядочно заляпавшись кровью.

«Кровное братство бухла, твою мать... Теперь все кровью заляпаны по уши, даже девчонки... А по ходу, их было больше...»

- Алё, Артём, а где остальные бабы?

- Наверное, побежали ментов вызывать... Чё-то я такое слыхал... – ответил Артём, держась за разбитый нос

- Оп-па! Нам тут токо ментов для полного счастья не хватает! Тааак... Значит, вы ранены неопасно?

- Да вроде нет...

- Короче, слушайте сюда все. Если не хотите долгих разборок с отпечатками и убийством, сделаем проще. Сейчас вызываем скорую помощь по этому адресу и съё...ваем отсюда. Врачи всех заберут, а нам лишнего гемора не будет. Согласны?

- Да, - ответил за всех Артём.

- Тогда звоните в 03, у меня денег нет на телефоне. Дожидаемся Каспера и остальных и валим... Да вот же они... Чуваки! Перевяжемся потом, щас валить надо.

- Зачем? – рассеянно удивился Каспер.

- Ты хочешь перед Новым годом попасть в камеру за соучастие в двойном убийстве? Так тебе его пришьют! Давай, собирай всё и  валим к корпусу. И в темпе вальса! Доходит?

- Не вопрос... – как-то обречённо отрезал Каспер, и начал торопливо запаковывать бухло при помощи несостоявшихся сокамерников.

- Только давайте пронаблюдаем издали, чтобы Костяна уложили, ладно? – вдруг послышался и оборвался голос Оксаны.

- И напишем девчонкам эсэмэску, что мы у цирка, - добавила Марина.

- Конечно, солнце... – немного погодя ответил Алексей. – Я как-то не подумал с самого начала. – Прячьте тогда бухло подальше. Не дай Боже нас запалят – по гроб жизни не отмоемся. Пошли.

Через пять минут восемь студентов истфака и философского факультета МГУ переместились в район цирка, вытерев кровь, достав мирное пиво и отписав девчонкам с просьбой не спешить с милиционерами и не болтать на счёт личности свидетелей. Затем была вызвана скорая помощь. Приехала она через минут двадцать и забрала убитого и убийцу. Студентов одной и той же группы истфака МГУ, лучших друзей. После этого, не дожидаясь девушек и милиции, все отправились к учебному корпусу. Было холодно, а вечеринку что-то очень захотелось продолжить.

«И всё-таки, какая гнида подзаборная ему трепанула до нас? Кто нас опередил?!!!!!»

Казалось, всему пришёл конец...

Но, видимо, не судьба.

Через минут пятнадцать после приезда оперативников судорожные оглядывания по сторонам прекратились. Философы о чём-то негромко переговаривались. Историки молчали. Погода начала портиться, небо постепенно заволакивалось тучами, а сознание невесёлой компании – выпитым. На головы сидящих упали первые мелкие капли, несколько секунд спустя запорошила снежно-водяная каша, и всем сразу захотелось в помещение.

- В Гум? – предложила Оксана, ни на кого не оборачиваясь. Казалось, она это сказала не оттого, что ей стало холодно, а просто потому, что по сценарию это кто-то должен был сказать.

- Не, мы, наверно, домой, - ответил за всех Артём.

- Да, днюха днюхой, а переживаний слишком много на один день, - произнёс Каспер.

- В принципе, ты прав, - сказала Марина. – К тому же кто-то должен забрать оттуда этих пугливых ссыкух. – И, указывая в сторону милицейских автомобилей, продолжала смотреть на Каспера. Тем самым взглядом. Неудивительно, что тот даже не заикнулся защищать своих приятельниц.

- Марина, не издевайся над человеком. У него на дне рождения произошло убийство, а ты его подъё...ваешь. Какой долба... сейчас к ментам пойдёт забирать их домой? Кому из нас сейчас нужны эти ...чие расспросы? Что видел? Какое отношение имеешь к потерпевшим? А нет ли на местных стёклах твоих отпечатков?... У нас за три дня погибло...

- Надеюсь, они догадаются нас не называть, - перебивая его, произнесла Марина. – Хотя... позавчера мы имели счастье убедиться в обратном.

- Ты о чём? – оглянулся на неё Артём.

- Не важно это сейчас, - наконец поняв Марину, ответил Алексей. – Надо нам уходить отсюда. Немедленно. Пошли в магазин, а потом в Гум. А вы как хотите, - обернулся он к Касперу и его друзьям.

- Не, мы поп...хали домой. Счастливо.

- Не пропадайте.

- Не до жиру, быть бы живу!

- И хотя бы на свободе! А то ведь догонят нас и перегонят...

- По судам затаскают...

- Непременно козла отпущения найдут...

- И посадят...

- Пожизненно – за двойное убийство...

И тут словно какая-то сила, неведомая физическому миру, проявила своё действие. Алексей, Оксана и Марина молча поднялись и направились в «Ароматный мир» в обход милицейского кордона, а Каспер со-товарищи – столь же безмолвно – даже не понеслись – телепортировались к станции метро «Университет». Лишь грязно-белые комья отбрасывали назад их торопливые движенья. Было очень холодно, видимость заволакивал туман, а ветер собирал снежинки с ресниц идущих в обнимку историков. Трое друзей смотрели на удаляющиеся силуэты философов через правое плечо. Вместе с тем через правое плечо были заметны немеркнущие, несмываемые никакими осадками следы неправого дела. Мокрого дела.

«Смельчаки хреновы... Какие у них были лица, когда этот алкаш размахивал стеклом! А я тоже хорош... Сейчас бы, как они, помчаться домой и затаиться там до конца разбирательства, а я опять иду бухать. И напьюсь сегодня как свинья... И девчонок за собой потащу... Но охота пуще неволи... От которой они сейчас улепётывают, будучи ни в чём не виноваты...»

- Как десять негритят... – вдруг произнесла Оксана.

Марина посмотрела на неё, потом на Лёху, потом себе под ноги – и зашагала дальше. До магазина оставалось двадцать шагов.

Степендия наполовину была пропита, а трое друзей ещё не расходились. Душная аудитория не прибавляла молодым людям трезвости мысли, но алкоголь, как ни бился, не сумел сделать своего дела. Слишком многое было пережито за эти дни.

- Как-то всё это странно... – неопределённо произнесла Марина, отхлёбывая портвейн из бутылки. – По-моему, мы чем-то прогневили Господа Бога.

- А что такое здесь Бог? – ответил Алексей и недобро, деланно засмеялся. – Куда его прилепить в нашей жизни? Среди кого он сейчас популярен?

- Мне казалось, что среди нас... – сказала Марина, и в темноте её глаза блеснули несколько угрожающе. – Ведь определённо здесь кто-то кого-то любит, а безбожники любить не умеют.

- Насчёт «любит» - это ты права, - молвила Оксана. – Кто-то. Кого-то.

Алексей странно посмотрел на неё.

- Эт ты о чём?

- Да так, ни о чём конкретном... Просто мне так показалось, что разговор идёт среди алкашей за бутылкой портвяги, а такие спорщики немного далеки не то что от любви, а от самого банального вожделения. Его им заменяет бутылка.

- Так брось её и займёмся сексом, - выкрикнула Марина и захохотала, как ненормальная. – В чём проблема?

- Да ни в чём, - ответила Оксана. – Думаешь, мне слабо?

- Что – бросить бутылку или заняться сексом?

- И то, и другое.

- Так ты же алкашка, тебе всё должно быть по боку! – не унималась Марина.

- А вот ни х...!!

С этими словами она всучила «777» Лёхе и, подойдя к Марине, медленно села на неё сверху, как на коня; но всё же она это сделала достаточно проворно, так, чтобы Марина не успела опомниться. Затем она вцепилась подруге в волосы, приподняла Марине голову и буквально впилась ей в губы. Вялое нетрезвое сопротивление быстро прекратилось. Руки Оксаны влезли Марине под кофту и явно нашли там то, что искали. Поцелуй продолжался.

- Тьфу, твою мать... – сказал Лёха, отвернулся и закурил сигарету. – Амазонки х...евы, б... Выпью-ка я портвейна лучше...

«До чего докатился... Отворачиваюсь от зрелища, которое меня возбуждает на экране, но которое я считаю постыдным развратом... Хоть бы какую-нибудь определённость в эту жизнь внести... Хотя какая это жизнь, на х...»

Через несколько секунд обе кофты полетели на дальние ряды лекционной аудитории, а вскоре за ними последовали и бюстгальтеры. Слышались приглушённые стоны, вызываемые нехитрыми манипуляциями пальцев и губ.

Алексей молчал и смотрел куда-то сквозь девушек. Несмотря на откровенно убойную дозу спиртного, голова у него прояснилась. За окном дул противный промозглый ветер, шевелились кромки деревьев, а облака безуспешно пытались взять в кольцо картину, открывавшуюся из окна, но, разрываемые на части ветром, отступали и уплывали далее, за покрытый дымкой неизвестности горизонт. Чуть ниже вздымались к небесам отсветы от Вечного огня, расположенного напротив здания. Небо словно звало за собой этот несгораемый огонь, порождённый душами героев мемориала, а тот и хотел бы воссоединиться с верховной твердью, но прикованный к земле, всё посылал ей прощальные приветы. Но они долетали до небес, лишь превратившсь в дым и почти растворившись в холодном вечернем воздухе.

«Очисти же нас, священный огонь! И спаси блаже души наши... Аминь... Полный аминь. Хотя может быть это их как-то отвлечёт от мрачных мыслей и вернёт к жизни. Это я всё время занудствую про то, что всё плохо, ничего притом не в силах поменять... Если я не могу им помочь, так перестану хотя бы мешать...»

Девушки, совсем потеряв не только ощущение реальности, но и чувство такта, стонали во всю глотку, почти кричали. Им было, судя по всему, фантастически хорошо, и с каждой секундой становилось всё лучше и лучше. В темноте были видны очертания прекрасных тел, в движении становившихся ещё прекраснее – и похотливо, развратно восхитительнее. Алексей готов был взорваться от накопившегося внутри за эти дни и от вида происходящего, но он предпочёл выйти за дверь и отправиться в курилку.

«Пусть гремит и грохочет пир во время чумы... Во время чумы он ужасен и мерзок, но каков сам по себе! Неестественен, похотлив, развратен, настоящий соддом, - и прекрасен, фантастически прекрасен в лице своих исполнительниц... А я ведь люблю одну из них... А может, и обеих... Но так по-разному».

Несколко минут спустя, миновав подозрительный взор охранника, Алексей подошёл к двери. За ней было уже тихо. Он вошёл в тёмный зал и, опрокинув в себя остатки портвейна, сел в кресло. Марина и Оксана, уже в лифчиках, сидели рядом обнявшись. Так получилось, что Оксана сидела ближе к Лёхе. Неожиданно она подвинулась к нему и обняла его за шею. От неожиданности Алексей отстранил её, но она обхватила его голову руками и произнесла сильным и веским голосом:

- Я люблю тебя, солнце моё.

Сказать, что Алексей был ошарашен – значит ничего не сказать. Что взбешён – тоже. Он был просто убит наповал таким заявлением. Он посмотрел Оксане прямо в глаза, затем на Марину, потом снова на Оксану. Это был тот редкий момент, когда скептик и сангвиник Алексей напрочь потерял дар речи. Перед ним тут же пронеслись события последних дней, словно вся жизнь пред глазами тонущего. Его взор блуждал около полуминуты, пока не остановился на Марине. Она смотрела на него то ли насмешливо, то ли внимательно, то ли умоляюще. Поскольку что-то надо было сказать, он произнес:

- Я вас тоже люблю, девчонки...

И, сам не зная почему, выпалил вдогонку:

- Обеих...

То, что произошло дальше, не снилось ни одному фантасту. Как по команде, все трое встали. Алексей бросился в объятья к Марине, увлекая за собой Оксану, и так судорожно сжал обеих в своих руках, что чуть не сломал им шеи. И начал – плакать. Через пару секунд он почувствовал, что плачет не один. Спустя несколько мгновений все трое зарыдали в голос, сжимая друг друга и осыпая поцелуями. Словно они остались в этом мире только втроём, без надежды выжить, и словно только это безумство могло спасти им жизни. И в этом они были прекрасны. Как никогда – ни раньше, ни позже.

Так продолжалось около двух минут.

Наконец Алексей вытер слёзы, как-то отрешённо посмотрел вокруг и сел на парту. Девушки молча смотрели на него, словно чего-то ожидая. Он произнёс, глядя на них:

- Вы меня с ума сведёте, женское племя.

Все трое рассмеялись. В этом смехе чувствовались и надрыв, и определённое облегчение.

- Такая у нас работа, дорогой мой, - подтвердила Марина. – Ты уже должен был привыкнуть.

- К чему? К тому, что у меня в квартире умирает девушка, на следующую ночь моего друга прирезывают как собаку в подворотне, после этого наутро ещё она дура сягает из окна, а два часа спустя её ох...вший парень убивает ещё одного моего друга? А потом у меня на глазах моя подруга трахает мою девушку, а после этого заявляет, что она меня любит! Я к этому должен привыкнуть? И всё это время мы не просыхаем! Зло порождает зло! Я к этому привыкать не намерен!!

- Придётся, - спокойно сказала Марина. – Иначе мы погибнем.

- Я никогда не слышал, чтобы подобная форма любви кого-то спасала!

Марина строго посмотрела на него, как на проштрафившегося ученика:

- Послушай меня. Я люблю тебя. Ты, как ты уверяешь, проявляешь ко мне взаимность. Мне очень нравится Оксана – не только в качестве подруги, как выяснилось...

Последовал лёгкий смешок Оксаны.

- ...а она от меня просто без ума – как опять же выяснилось. Тебе, я вижу, она тоже нравится, вплоть до того, что ты уже не знаешь, на ком остановиться...

- Нет, я люблю только тебя...

- Врёшь. Алекс, я не вчера родилась, я всё вижу, и я не виню тебя за это, тем более что сама... гм, не без греха. Оксана тебя тоже любит, ведь правда?

- Да, конечно... – отозвалась та.

- Ну вот. И какие ещё есть вопросы?

Алексей скрестил руки на груди и погрузился в раздумья. Наконец он произнёс насмешливо:

- Это уже не любовный треугольник. Это пирамида получается. Каждая её грань довлеет на центр...

- Да хоть жопой назови, но против сердца не попрёшь, - ответила Оксана. – Тем более если в нём есть место для двоих. Ведь есть же? – с надеждой посмотрела она на Лёху.

«Ведь это – СОЮЗ РАЯ И АДА ПРОТИВ ЖИЗНИ. ПРОТИВ СУДЬБЫ И ЕСТЕСТВЕННОГО ПОРЯДКА ВЕЩЕЙ. И я соглашусь на него?»

- Да, - сам не зная, на какой из вопросов отвечает, сказал он.

- Тогда обними меня, любимый, - молвила Оксана.

- И меня, любимый! – подхватила Марина. – А ты, любимая, обними меня!

Все трое посмотрели друг на друга и дружно захохотали.

- Ох...ть! Ну и троечка из нас, хахахахаха!

- Да уж пожалуй!

- Но ничего не поделаешь – теперь если и сдохнем, то все вместе!

Девушки засмеялись, а Алексей не знал, смеяться здесь надо или плакать. И то и другое он только что проделывал. Он выбрал смех. Пока.

Казалось, это только начало...

Конца.

Следующий день пришёлся на субботу – по счастью для троих молодых людей. Суббота была выходным днём, и поэтому на время отменялась тягостная обязанность приходить в университет для того, чтобы, дождавшись в тягостном томлении окончания занятий, наконец вырваться из никогда не проветриваемого помещения на волю, в пучину студенческой жизни. Студенческая жизнь заключалась в довольно простом наборе действий – пить, трезветь и ехать домой. Выходные же обычно проходили намного спокойнее, так как на площадь перед университетом, ту самую, что возле цирка, разрешалось не ходить.

Алексей шёл по направлению к автобусной остановке. Несмотря на то, что он жил в десяти минутах спокойной ходьбы от метро, каждый раз этот путь становился для него тягостным и чуть ли не неодолимым. Каждый день он просыпался в таком самочувствии, как будто бы он и не спал. Во всём теле чувствовалась странная, необъяснимая слабость, при ходьбе его словно вело и колыхало, взгляд был опущен, фигура согбена будто под тяжестью долгой и тяжкой жизни. Это была явно походка очень опытного, согнутого годами старца, который всю долгую стезю безуспешно пытался постичь, зачем же он, собственно, родился и ради чего коптит небеса. И так и не поймёт, что определённо чувствует уже не первый год. Восемнадцатилетний аксакал зашёл в автобус и по традиции подлез под контрольный турникет, быстро прошёл в центр салона и присел к окну, опасливо глядя в сторону водительского места. Затем уставился в пасмурное небо, обозревая кромки деревьев, словно смыкавшихся с крышами домов и серо-плачевным горизонтом в одно невзрачное марево.

Молодой человек ехал на Арбат. Он договорился там о встрече с двумя «б..., амазонками», как он их нежно назвал вчера вечером. Похмельный бред мешался в голове с воспоминаниями о реальных событиях, но ни тот, ни другие определённо не предвещали ничего хорошего. Всё было весьма даже ожидаемо.

В этом городе греха далеко не все знали Арбат с такой стороны, с какой он был знаком молодому человеку в автобусе . Абсолютное большинство людей, которых можно было увидеть там ежедневно, шли или бежали по нему напрямик, не оглядываясь по сторонам и не бросая взглядов в переулки. Между тем как раз в переулках происходили наиболее интересные события, мимо которых брезгливо и презрительно проходили окружающие. Да, именно окружающие. Потому что молодым и не очень людям, заселявшим эти переулки чуть ли не круглые сутки и почти круглый год, похоже, действительно казалось, что они находятся в окружении, и их модель общения с миром находилась в состоянии вечного осадного положения, где осаждёнными являлись, естественно, они, а захватчиками – весь остальной мир. Своя знаковая система приветствия – рукопожатие типа «дай пять», уходящее в захват кисти а-ля армрестлинг с последующим хлопком кулака или ладони по плечу. Специфическая форма одежды, легко позволяющая выделять «своих» из толпы – длинные пальто и балахоны для готов и им сочувствующих, чёрные кожаные штаны для металлистов, майки с символикой соответствующих групп, в холодную погоду одеваемые поверх тёплых свитеров, ну и, разумеется, высшее fashion-достижение неформальных субкультур – косуха, чёрная кожаная куртка с металлическими пуговицами и наклёпками по желанию владельца. Своя система общения и самоидентификации – у каждого уважающего себя неформала должно быть погоняло, причём, как и на зоне, чем внушительнее, непонятнее и отпугивающе, тем лучше (Анархия, Самурай, Сенсей, Дракон, Ксен, Шмерц, Ведьма, Змея, Пиранья, Суб Зеро, Инквизитор, Росомаха – список можно продолжать в зависимости от желания или фантазии, ведь, достаточно вспомнить любое страшное и пугающее слово из любого языка, любого мультфильма, любой культуры, любого произведения – и с вероятностью процентов в 80 вы уже назвали чьё-то погоняло). По социально-материальной составляющей сей бомонд находился где-то между бедняками и бомжами. Поскольку денег обычно не хватало даже на сигареты, но у каждого было своё жильё (слишком часто оставляемое по собственному желанию). Возрастных граней Арбат не знал – его дети могли быть двенадцати лет от роду, а могли и пятидесяти, взаимоотношения различных возрастных групп налаживались быстро. А главное, что их всех объединяло – отсутствие места в жизни и одиночество, у одних – пока, у других – уже. И, конечно, алкоголь. Алкоголь и ещё тысячу раз алкоголь. Без него не могло происходить практически ничего. Дешёвые и дико некачественные суррогаты давали забвение и компанию, релаксацию и ощущение собственной нужности, а следовательно, значимости. Такой же дешёвой и низкокачественной, как это пойло.

Алексей всё это прекрасно знал. Каждый раз он знал, зачем он едет в это всеми богами забытое место и в каком моральном и физическом состоянии оттуда вернётся. Но он отлично понимал и другое. Попав один раз в этот омут – неважно, по глупости, случайно или намеренно – человек впоследствии мог оттуда выкарабкаться лишь посредством серьёзнейшей работы над собой, и иной раз выбраться оттуда было почти невозможно. И никто не знал, почему.

«Ммм-да... Какого хрена меня опять туда тянет, а? Что я такого сделал всевышнему, что он меня каждый раз окунает в одно и то же дерьмо? И этих двоих за собой тащу – ко всем этим, б..., химерам, акселям, воландам, пираньям... Они-то чем виноваты, что я прилип к этой параше и никак не могу оттуда уйти? Вроде бы и баба уже есть, даже не одна, и нажраться всегда можно, были бы деньги – ан нет, господин Рейган, так просто тебя не отпустят. Тебя каждый раз выпотрошат до последней кишки, ты там нах...ришься как последняя скотина с полузнакомым сбродом, таким же нищим и неприкаянным, как ты сам, а ты ещё спасибо скажешь и в следующий раз непременно придёшь – снова без хера в кармане, без мозгов в голове и без совести в душе, готовый очутиться утром где угодно и с кем угодно! За...сь!!! А что дальше?!!»

С этого момента из Бибирево, Кунцевской и Сокольников отправились три поезда в направлении центра. В первом поезде ехал Алексей, во втором – Марина, в третьем – Оксана. Все три состава съезжались к развилке линий метрополитена – Библиотека имени Ленина – Александровский сад – Боровицкая – Арбатская. Три пассажира сходились к выходу в город со станции Арбатская, на улицу, невдалеке от продуктового магазина. Три кошелька спешили к продуктовому магазину, дабы стать опустошёнными. Три комплекта одежды приближались в пространстве к стене Виктора Цоя и вестибюлю метро, чтобы стать основательно испачканными. Три тела стремились к чужому топчану в чужой квартире у незнакомых людей на очередной вписке. Трём глоткам не терпелось быть залитыми самым популярным арбатским напитком – коктейлем «Виноградный день» за сорок пять рублей полтора литра. Трём умам требовалось выяснить, когда всё это наконец кончится. Три сердца были соединены в абсолютно безумном и противоестественном порыве. Три души желали того, чего сами не знали.

Всё искало свой скорый конец.

А главным оказался процесс.

- Ну здравствуйте, мои обожаемые фаворитки его величества, - озвучил Лёха заранее заготовленное приветствие. – У каждого короля должна быть фаворитка-блондинка и фаворитка-брюнетка. Как же мне повезло!

- Ещё как, мать твою величество, - ответила Марина. – А чего ты король, можно узнать?

- Как же, конечно, бутылки! Из всех четверых наших мужчин функционирую я один – чем не король! – подбочёнился Лёха и тут же понял, что начинает терять совесть ещё до первого глотка спиртного.

- Мудак ты, дорогой, а не король, - произнесла Оксана, а по взгляду Марины было понятно, что она готова под этим подписаться. – Ладно, пошли в магазин, да и в путь.

- Куда это? – испытующе спросил Алексей.

- А, прости, совершенно забыла. Позволь представиться. Карма. На Арбате два с половиной года.

- Тааак... Ну ладно, х... с тобой. Алекс. Два с половиной месяца в этом гадюшнике.

Марина удивлённо посмотрела на обоих.

- Я что-то не догоняю; я чужая на этом празднике жизни?

- А ты чё, никогда не тусовала на Арбате?

- Не доводилось.

- Так радуйся! Ни х... это не праздник. Окси, а почему я тя ни разу не видел на Арбате?

- Наверно, смотрел не туда! Или был не там, пионер!

- Этот пионер те щас знаешь что сделает...

- Ай, бля, Алекс! Я же щекотки боюсь!..

- Ну что ж, закончите брачные игры – покажете мне ваши родные пенаты, неформалы х...вы... – сказала Марина нарочито обиженно, и все трое улыбнулись.

- Ладно, пошли...

- Куда тя послать?

- Ща сама как пошлю – ты таких е...ней не знаешь!

«Интересно, а почему это она никогда не рассказывала про Арбат? Да и вообще она девушка с вывихом... За это я её, наверно, и люблю».

Алексей с двумя девушками под руку направился в так называемую «трубу» - подземный переход, в котором по вечерам всему Арбату известные гитаристы играли всем известные песни из репертуара отечественных и западных (если повезёт) рок-групп. Не за бесплатно, конечно: сквозь толпу слушателей и подпевал весьма нетрезвого облика проныривал аскер – по сути, попрошайка – с заветной шапкой для денег в руках. За три-четыре часа получалась неплохая сумма – на выпивку для шестерых-семерых человек хватало, да и не по одной бутылке на каждого.

Но поскольку сейчас было только пять часов, никого ещё не было. Трое молодых людей проследовали по переходу направо, вышли на улицу и зашли в магазин.

- На что хватает наших несчастных грошей?

- А у тя сколько?

- Для вас стольник, а так поболе.

- Э-э-э-э! Алё! Мы так не договаривались, дорогой!

- Да шучу я... Пиво, водка, портвейн, коньяк?

- Какая разница, лишь бы в голову врезало, ведь так, Мариш?

- Оставьте в покое ваши копейки, я заплачу. Добрый день, девушка. Будьте добры четыре виноградных дня...

- Опять это пойло...

- На хрена четыре, раз нас трое?

- На толпу алкашей, стоящую возле стены Цоя.

- Они не алкаши, они несчастные люди...

- Как будто несчастливец не может быть алкашом!.. Что ещё?.. Три «Лэйз» - бекон, сыр, сметана-лук. Всё. Спасибо.

«Она никогда не тусовала на Арбате, но она знает про стену Цоя... Странно в выcшей степени... Ладно, подогрею пока свой интерес».

Арбат медленно умирал. Вернее, в загнивающем положении находилась тусовка неформалов, испытывавшая давление со всех сторон – от успешности, родителей, друзей, машин, денег, неоновых огней, несчастной любви, но больше всего – внутреннее давление от собственной неустроенности, неудовлетворённости собой и окружающим миром. Нестарые ещё, полные сил люди выглядели и поступали хуже некуда. Безысходность, бессильная ярость и какая-то жуткая обречённость сквозила во всех их действиях, в глазах, в походке. Люди с высшим образованием и самое последнее отребье, студенты и тридцатилетние старики, пятнадцатилетние девушки с сигаретой в одной руке и бутылкой сивушного портвейна в другой, оскаленные волком майки и рюкзаки и точно такие же глаза, глубине которых позавидует Марианская впадина. Безумные, лишённые смысла речи и взгляды, вечное существование нон-стоп – и органы, призванные отвечать за правопорядок, но воспроизводящие лишь дух социального протеста и дикой зависти и неудовлетворённости от того, что презренные мажоры могут бухать в ресторанах и откупаться от милиции тысячами. И консервация своего донного положения и маргинальности, возведение её в полумессианский ранг, безумная и гибельная гордыня – на пустом месте. Рай, ставший чистилищем. Вершина, ставшая дном.

- ...Тебе за два года не надоело?

- Что?

- Арбат.

- Пока мы мелкие, можно наслаждаться жизнью.

- Ты это называешь жизнью?

- Ну не ныть же вечно над гниением земным! Нужно получать удовольствие от того что имеешь.

- И никогда не получить ничего большего? Что ж, достойная удавка для гордости и человеческого достоинства. Ночуешь чёрт знает где, не помнишь с кем просыпаешься, вечно всё болит и ноет с похмелья. Красота!

- Алекс, какая разница? Все мы смертны, сейчас или чуть позже – не вижу разницы.

- Хватит цитировать «Трою». У Ахиллеса была более достойная смерть – в бою.

- И у неё будет в бою. С самой собой.

- Кстати, а откуда ты знаешь про стену Цоя?

Марина повернулась к Лёхе и посмотрела на него тем самым взглядом, после которого не хотелось продолжать беседу.

«Что-то она скрывает, но вот что... Не пытать же её, в самом деле».

- О, здорово, Алекс! Карма, здорово!

- Приветствую тебя, Химера. Как дела на алкогольном фронте? Зелёный змий, я вижу, как всегда на коне?

- На осле, ёб твою! Опять умничаешь?

- Мне положено, дорогая, я ж из МГУ.

- Как твои дела-то?

- Да ничего, иду вот в компании двух очаровательных дам. Хочешь ВД?

- Дурацкий вопрос. Давай.

- Тут ещё никого не отмудохали, пока нас не было?

- Ты чё, ясновидящий? Люмен получил в глаз от Солдата, весь е...льник в юшке.

- За что? Не так стоишь, х...во светишь?

- Да как всегда. Они уже четыре часа квасили, поспорили по поводу Цоя, ну и понеслась п...а по кочкам. Чё те надо, Трамвай? Иди отсюда, тело, я с человеком разговариваю.

- Химер, ну будь другом, дай выпить, а? Меня Мерс послал, б..., Шурик послал, на тебя одна надежда!

Тело выписывало круги и овалы вокруг своей оси, но не падало, хотя это давалось ему с явным трудом.

- Да куда те пить-то, ты щас ё...шься! иди проспись, б...! От спасу нет от этих алконавтов!

- Сказала она и отхлебнула ВД.

- Да ладно те стебаться, слышь! С утра вся горю, во рту Сахара.

- Чё вчера было-то?

- Да нахерачились у Гитлера на хате, всю ночь водку хлестали, а с утра даже на пиво денег не осталось.

- Понятно. Мы сами неделю в запое. У нас четверо друзей погибло за три дня.

- Да ты чё? А ну рассказывай.

Алексей вкратце поведал историю прошедших дней.

- Ну ни х... себе! Поневоле задумаешься о злом роке. И как вас угораздило... О, Ведьма, Курт, Санчес, здорово!

- Алекс.

- Марина.

- Очень приятно. Курт. Здорово, Карма.

- Привет, гитараст. Как поживаешь?

- Так себе. Пойдёмте к Пушкину, х...ли мы тут стоим.

- Ну пошли. Чуваки, кто с нами?

- Если бухать, то мы!

- От пьянь, а! Ладно, почапали.

Пушкин – алкодворик между Старым и Новым Арбатом. Никогда не пустеет.

- Ну и как тебе туса? – спросил Алексей, откупоривая вторую бутылку ВД.

- Если сказать честно, отп...дят, - ответствовала Марина. - А врать не хочется. Иногда лучше жевать, чем говорить.

- Аналогично. Оксана, что ты здесь находишь?

- То же, что и ты. Освобождение от одиночества и мрачных мыслей.

- А на ЧП ты в них погружаешься?

- Давай не будем об этом. Надоел ты уже со своей рефлексией. Не ломай кайф, дорогой. Скоро Новый год, хэппи нью йер!

«Дожить бы до него. Такими темпами – я уже ни в чём не уверен».

- Ну раз у тя кайф, тогда я замолкаю, - произнёс Алекс вслух и крепко поцеловал Окси взасос.

- А меня? А то начну ревновать! – улыбнулась Марина, и тут же получила аналогичную операцию.

- Ты прям дамский угодник, товарищ Альфонс, - произнёс Курт с полузавистливой улыбкой. – Не дашь одну погонять, а то мне чё-то маловато и скучновато?

- Не борзей. Самому мало.

- Свинья! – воскликнула Оксана и отобрала у Лёхи бутылку.

- Ладно, девочки, не ссорьтесь. Давайте лучше играть в лесенку.

- Виноградным днём? Я что, в сумасшедший дом попал?

- Нет, чувак, не совсем. Welcome to hell!

- Да, давай, а то скучновато становится.

- И компания распадается на малые группы...

- По малым интересам.

- Ладно. Чуваки, кто намерен играть в лесенку, подходи сюда!

«Неужели их нельзя объединить больше ничем? Какая пошлятина, ёлки зелёные! И я среди них... Век живи, в двадцать сдохни...»

Минут пятьдесят спустя большая часть компании порядочно напилась. Кто-то уходил, кто-то приходил. В конце концов в скверике у памятника ютилось около двадцати пяти человек, среди которых двое были с гитарами и естественным образом становились центрами притяжения внимания. Трезвы были, пожалуй, трое. Неудивительно, что этих троих звали Алексей, Марина и Оксана. Их не могло взять уже ничто в этой жизни.

- Как же здесь скучно... Хоть бы спели что-нибудь новенькое.

- Ну ты дала! Новенькое... За этим надо тащиться к геологам или почвоведам, а не на Арбу. Здесь всё старенькое.

- Да знаю я... Какой гам стоит, ёб твою... Себя не слышно. Может, двинем отсюда куда-нить?

- А куда?

- В трубу, например. Я уже начинаю замерзать.

- Чтобы согреться, совершенно необязательно таскаться через пол-Арбата. Достаточно сходить ещё раз в магазин.

- Ну эт ко мне. Я же сёдня впервые на Арбате, - отозвалась Марина. – Водки?

- Ты с ума сошла?

- Давно и надолго. Какая разница, чем напиваться.

- Здравый подход, Мариш. Не хочешь, Алекс, не пей. Пойдём токо в другое место, а то от нашей водяры через десять мин ни х... не останется.

«Десять мин, говоришь? Ну п...те по своему минному полю, красотки. А я буду трупы собирать по частям. Такая работа, ё...ный в рот...»

- Ладно, пошли. Потом ведь будешь целый месяц лапу сосать!

- А зачем лапу? У нас есть ты, мой котёночек, - сказала Марина и дико загоготала.

- Что с тобой здесь происходит, Марина? И не смотри на меня своим испепеляющим взором, один х... не отвертишься от ответа.

- Да всё в порядке. Я просто решила слегка расслабиться мозгами.

- А ты напрягалась?

- Лёша, хватит! А то щас засосу какого-нибудь хлыща в косухе и вообще с тобой не буду водиться!

Оксана засмеялась и увлекла с собой Марину по направлению к соседнему гастроному. Лёха нехотя поплёлся за ними.

- Всё это страннее странного, - произнёс он вслух негромко. – Что-то у неё здесь связано очень страшного, что она так откровенно напивается. Она здесь явно не в первый раз.

Трезвости подходил конец.

Погода становилась в последнее время всё менее и менее объяснимой. Несмотря на декабрь, в который обычно в преддверии Нового года зима значительнее всего давала о себе знать, на улице распространилась странная смесь изморози и талого серого льда, свежего снега и грязной пасмурной жижи. Дым от проходящих машин смешивался со сплетёнными в единый хоровод снежными хлопьями, рваный ритм жизни мешался со спокойной ходьбой неизменного времени. Статика и динамика вышли на страшный шутовской карнавал: первая – бело-серо-пьяная, с отливом серебристого неба и мрачно-сизого заката, звуками часов и падающих хлопьев, надтреснутыми баритонами поющих в переходах гитаристов и их нетрезвых подпевал, звоном бутылок и предсмертного хрипа таланта и творчества, вторая – неоново-серо-трезвая, звуками машин, глашатаев рекламных акций, противным пищанием голосовой полифонии мобильных телефонов, спешащих и путающихся голосов деловых и не очень людей, нервная и удушающая в сво    ём сумасбродном ритме. И человек вынужден был называть это жизнью – успехом, карьерой, весельем, отдыхом – ибо ничего другого не знал и знать не мог. Не потому, что он не мог помыслить себя вне чего-то этого, но оттого, что этот поток не имеет ни начала, ни конца. Этот карнавал захватывает против воли и тащит по земле лошадиной упряжкой неизвестно куда, и к какому шествию и безумству ты пристанешь, таковой и окажется твоя жизнь. И третьего не дано. Ты либо в этом карнавале, либо ты вообще не живёшь. ТЕБЯ НЕТ. Дьявольская пляска увлечёт тебя за собой, заберёт все силы, а затем выбросит тебя на скалы полумёртвого – это будет означать, что ты сделал выбор. И дальше перед тобой будет длиннейшая колея, по которой ты, полумёртвый обладатель выбора, будешь идти до тех пор, пока силы не оставят тебя навеки. Но и это не будет конец – тебе не дадут просто так уйти из этой ЖИЗНИ. Тебя заставят заплатить по всем счетам, которые не ты составлял, за те ошибки, которые ты не совершал и о существовании которых понятия не имел. Тебя, не умеющего плавать, бросят в океан, а затем обвинят в том, что ты утонул, и снова заставят платить – деньгами или свободой, честью, достоинством и самоуважением, своей личностью и своим существованием. ТАКОВА НАША ЖИЗНЬ. ДЬЯВОЛЬСКИЙ ХОРОВОД, ИЗ КОТОРОГО НЕТ ВЫХОДА, РАВНО КАК И ВХОДА. ЧЕЛОВЕК И РОЖДАЕТСЯ, И УМИРАЕТ В ХОРОВОДЕ – кто-то в центре, кто-то на периферии. И ТЕБЕ НЕ СКРЫТЬСЯ. БОЛЬШОЙ КАРНАВАЛ ВИДИТ ТЕБЯ. ТЫ – ЕГО МОЛЕКУЛА. ОН БЕЗ ТЕБЯ СМОЖЕТ ЖИТЬ, ТЫ БЕЗ НЕГО – НЕТ. Это – наш постмодернизм. Наша современность. Наша жизнь и смерть. Смерть жизни. Жизнь в смерти. Бог устал нас любить.

Пересекнув весь Арбат насквозь и оставив слева от себя ресторан «Прага», молодые люди направились к самому шумному переходу столицы – знаменитой Трубе. Если вы задержались в этом замкнутом пространстве долее восьми секунд, вы не уйдёте оттуда ранее чем через сорок минут. Если вы там задержались долее сорока минут, вы не уйдёте оттуда до самого конца действа. Если вы не ушли и после окончания культурной программы, значит, скорее всего, вы не попадёте домой в этот день, а возможно, и на следующий. Если вы не ушли оттуда спустя два дня, значит, вы будете там появляться ежедневно около семи вечера, перемещаясь либо в другую неформальную клоаку, либо к кому-нибудь на «вписку», либо домой, только чтобы поспать, позавтракать, захватить денег и вновь вернуться. Вас уже не будет вне этого места или ему подобных – ибо здесь вас нет. Вас с вашим умом, проблемами, мировоззрением, личностью, страхами и комплексами. Здесь есть музыка, бутылки и водоворот взаимопонимания, ВВ. Приходя сюда, вы отдаётесь на волю и разум ВВ. Он за вас и думает.

Ещё издали Алекс услышал знакомые звуки глухой борьбы, надрывных женских криков и пьяного воя. «Драка, - подумал он. – Какого дьявола вместо этой х...ни не начертили зебру...»

- Пойдёмте отсюда, - произнёс он вслух.

- Да погоди ты, Лёш, это ж клёво – наблюдать, как дебилы дерутся, - ответила Оксана. – Хотя стоп... не поняла... б...! Это ж Монаха месят! Вот мужики скоты – всегда подозревала, но не решалась поверить! Они ж убьют его... эй, уроды! – и понеслась по ступеням перехода так, что каблуки засверкала.

- Окси, не смей! – заорал Лёха и ринулся за ней. Но было уже поздно. Оксана на полной скорости врубилась в драку и со всего маху двинула одному из нападавших носком сапога промеж ног. Тот повалился на колени, но успел автоматически прорезать кулаком воздух. Кулак встретился с Оксаниной печенью, Оксану скрючило от страшной боли и пригнуло к земле.

- Стоять, урод!! – проревел Алекс, на той же скорости влетая в свалку и ногой залепляя противнику в переносицу. Тот отлетел недалеко и выключился на время из борьбы, но трое остальных, каждый высокого роста и намного плечистее Лёхи, отвлеклись от лежащего Монаха и ринулись на Алексея. Оксана ещё стояла согнувшись и держалась за бок. Все остальные стоявшие в переходе были не более чем зрителями схватки. Ждать помощи было неоткуда.

Порядочно накаченный спиртным, Алекс не стал соразмеривать свои и противников возможности. На всякий случай крикнув во весь голос «Мужики, помогай, а то убьют!», он бросил на пол пакеты с напитками, оттолкнулся руками от перил двери закрытого магазина бижутерии и влетел ногами в живот ближайшего нападающего, да так, что тот качнулся и отлетел спиной на своего напарника, стоявшего немного позади. Таким образом Алекс оказался на несколько мгновений один на один с третьим. Тот подскочил, нанёс Лёхе апперкот слева, но Лёха отразил его и сам нанёс удар в район солнечного сплетения, подтвердил его коленом дважды в грудь и несколькими ударами об колено в кровь разбил лицо соперника, а затем толкнул его пинком под зад навстречу подлетевшим двоим. Но один из них, тот, что пострадал менее всех, увернулся от летящего снаряда и в прыжке взметнул левую ногу в направлении Лёхиной челюсти. У того было меньше секунды на реакцию. Он также подпрыгнул, но на мгновенье позже противника, и в тот момент, когда тот уже сменял ноги в воздухе и его левая ступня летела Алексу в лицо, продолжил её движение своей правой ногой, а левой со всей инерции, своей и его, припечатал его переносицу. От неожиданности и силы встречного удара нападавший так и рухнул на кафель на бок в неуклюжем шпагате, обливаясь носовым кровотечением. Тем временем на Алекса снова надвигались двое – очнувшийся от удара в пах и четвёртый, получивший два толчка в живот. Но тут пришла в себя Оксана. Она размахнулась своей сумочкой и треснула по голове последнего. Ещё раз. И ещё. Тот схватил её за талию, поднял в воздух и что было силы швырнул на витрину магазина. Оксана ударилась спиной о те перила, которые оказались спасительными для Лёхи, и со сдавленным криком и хрустнувшими спинными позвонками вновь оказалась на земле. У победителя девушки вырвался победный рык, и он бросился было на Лёху, но тот не зря пережил эти четыре дня. Он успел поднять с пола одну из пустых бутылок, в обилии стоявших у витрины, и со всего размаху раскрошил её о голову мучителя Оксаны, а для верности повторил этот удар уже осколком, оставшимся у него в руке. Противник застыл с одебилевшим выражением лица и спустя мгновение рухнул наземь, обливаясь кровью и не подавая признаков жизни.

- Ты тоже хочешь, сука? – заорал Алексей, обращаясь к последнему, который с трудом стоял на ногах, и угрожая ему окровавленным осколком бутылки. – Тоже хочешь, как они, в больницу? Так я тебе устрою!! – и бросился на него даже не чтобы бить, а чтобы посмотреть реакцию. Реакция оказалась прогнозируемой. Противник обратился в бегство, из перехода наверх, направо вдоль Минобороны и дальше по Гоголевскому бульвару, не разбирая пути, не оглядываясь.

Алекс не стал его догонять. Он прислонился спиной к витрине и осмотрел озверелым взором место побоища. Слева, в глубине перехода, пытался подняться на ноги опухший и окровавленный Монах, за которого Лёха никогда в жизни не вступился бы просто так, против четверых. Прямо перед ним лежали трое – из них только крайний справа ворочался медленно по полу, кривясь от боли и воя – и двое неподвижно. Справа от него лежала на полу стонущая сдавленно Оксана, распластавшись по плитке в самой неестественной позе. И без того грязный и вонючий пол был залит кровью и засыпан битым стеклом. Вокруг по стенам стояли ошалелые зрители схватки и оторопело перешёптывались. Сам Алексей тоже был залит кровью – к счастью или к сожалению, не своей.

Лёха бросил бесполезный кусок стекла, который, возможно, стал орудием убийства. Подбежав к единственному двигающемуся участнику драки, он три или четыре раза ударил его ногой по голове, и тот затих. Затем он собрал пакеты со спиртным, с большим трудом взвалил на себя Оксану и поплёлся прочь из перехода, налево, туда, где уже сидел побитый Монах. Достав из кармана пятьдесят рублей, он бросил их Монаху.

- Выпей за моё здоровье. Я Алекс, если помнишь.

Не дожидаясь благодарственных слов и не пытаясь выяснить причину, по которой он рисковал здоровьем, Алексей вытащил Оксану из перехода и уложил на парапет. Она была в сознании, сильно стонала и инстинктивно тянула руку к поражённой спине.

- Б..., попили пивка на Арбате... Окси, где болит?

- Спинааа...

- Позвонки не сломаны, диски не смещены?

- Не знаааю... Больно... Очень...

- Попробуй привстать... Так... Выпрямись и прогни спину, лопатки вместе...

- Аааааай!!!

- Трогаю позвонки, больно?

- Аааааааааа!!!!!

- Понятно. Нам надо в больницу. Будем надеяться, что это всего лишь ушибы. Идти можешь?

- Даааа... С трудом, правда...

- Поехали к тебе домой. В травмпункте тя покажем врачу.

- Они уже здесь. Разве не слышишь? И менты тоже. Предстоит нам ночка в отделении, радость моя. А то и десять лет тебе за убийство и разбой.

Лёху как громом сразил этот голос. Он обернулся. Перед ним стояла Марина.

- Ты был великолепен, поздравляю. Ну чё ты молчишь? Иди ко мне, получи свою награду.

- Б... ты откуда взялась? Где ты была во время драки? Почему ты нам не помогла, ёб твою мать?

- Я ждала, восторжествует ли справедливость.

Лёха осоловелым взором посмотрел на Марину.

- Ты чё несёшь? Какая справедливость?

- Небесная или земная, не важно.

- Ну и как, б...? Восторжествовала?

- Нет.

- Как нет? Ты чё... такое... вообще говоришь? Ты в своём уме?

- Да, Алекс, я в своём уме. Скоро ты всё узнаешь.

- Нах... мне сдались твои ё...ные тайны? Говори, какого дьявола ты стояла в стороне, сука, пока меня и Оксану могли забить, как скотов? Говори, твою мать!!!

Марина посмотрела на Лёху своим незабвенным взглядом. Спустя мгновенье ответила:

- Потому что я не могла вступиться за уёбка, который меня изнасиловал и чуть не убил в компании с пятерыми своими мудозвонами-дружками возле стены Цоя в ритуальных целях!!!!!

- Чтооооо?!!!

- Ты меня хорошо слышал, Лёша. Не могла.

Ещё никогда в жизни Алексей не был так поражён. Он блуждающими глазами посмотрел на Марину, потом на Оксану, потом куда-то в сторону, себе под ноги, потом присел на парапет рядом с Оксаной, достал сигарету и закурил. Затем произнёс через силу:

- Почему ты никогда про это не рассказывала? Я бы сам сейчас его убил... Да и что мне мешает? – и неожиданно дёрнулся в сторону входа в Трубу.

- Менты и скорая тебе мешают, придурок! – крикнула Марина и схватила Лёху за плечи. – Остановись!

- Какие менты, какая скорая? Кто их вызвал?

- Я. Ещё когда Окси побежала спасать этого ублюдка, а ты побежал за ней. Я сразу поняла, что без пострадавших не обойдётся, но я думала, что валяться там будешь ты с ней. А ты оказался героем. Но ты помешал справедливому приговору быть исполненным... Не знаю уже, за что его там п...ли, но наверняка за дело. Туда ему и дорога.

- Но почему ты мне-то не помогала? Хоть как-нибудь, б...!

- Прости, но... помогая тебе, я тем самым помогала бы ему. Я не смогла.

- А оставить меня с Оксаной на растерзание четырём ублюдкам, которые бьют и мужчин, и женщин, всех без разбора, за дело и просто так, ты могла?! Откуда у тебя такие б...кие принципы, твою мать! И какого х... ты не рассказала Оксане и мне всё ещё раньше, чтобы этого всего можно было избежать? Вот этого, понимаешь? Вот этого полутрупа!!! – и он резко указал пальцем на лежащую Оксану.

Марина ничего не ответила. Она молча присела рядом с Алексом и тоже закурила. Алексей не унимался.

- А если бы всё кончилось ещё хуже? Если бы я вовремя не среагировал или выпил больше? А если бы у них были заточки и они просто не успели их достать? А?! Ты бы щас также спокойно смотрела на то, как нас с Оксаной убивают?! А? Твою мать, отвечай!.. Не молчи!!!

Марина тихо и как-то отвлечённо ответила:

- Мы уже четыре дня спокойно смотрим смерти в лицо...

И добавила, глядя Лёхе прямо в глаза:

- Я не могла убежать, когда вы дрались – я бы никогда себе этого не простила. Но... помогать я тоже не могла. Меня уже два года блюёт от одного вида этого сатанутого ублюдка и его друзей. Хорошо, что у меня тогда нож оказался... Я двоих и пописала, пока они ссать ходили... Потом убежала... не помню как... Этот ублюдок за мной ещё гнался, сука е...ная... Сатанутые твари проклятые, б... А я типа жертва, ну да, х... вам, б...ди! х...! – и показала всем известный жест небесам. – Мне всего шестнадцать было... А ты ему помог... Молодец, Лёха! Поздравляю, идиот...

- Да откуда ж я знал, Марина! Ты ж сама ничё не рассказывала ни мне, ни Оксанке! Ты ж сама во всём виновата! Как ты вообще оказалась среди сатанистов?

- А у тебя никогда, можно подумать, не было спазма жизнеотрицания!

- Но не до такой же степени, чтобы становиться подручным дьявола...

- Я никогда не была сатанисткой! Я готкой была с четырнадцати лет! Они сами со мной познакомились, тоже типа готы... Откуда же я знала тогда, дура малолетняя!

Наступило тягостное молчание.

- А вот и скорая, чё-то её долго не было, - поднялась наконец Марина. – Давай поднимем её. Её надо осмотреть.

- Ну давай. А где менты?

- А тебе очень хочется их видеть?

- Поздно уже, они сами нас увидели...

- Старший лейтенант Крапивин. Ваши документы... Тааак... Ты у нас герой схватки?

- Ну я...

- Ну рассказывай как всё было. Щас сравним с показаниями свидетелей и поймём, герой ты у нас или антигерой. Усёк?

- Да, усёк. Хотя учитывая то, что я никуда не скрывался с места происшествия, логично предположить, что я не преступник.

- Ладно, не умничай. Разберёмся. Выкладывай.

Казалось, этому не будет конца...

Приключения продолжались.

- Ну что у нас с тобой на выходе, товарищ Серебров? Ты парень неглупый и знаешь, что к чему. Ты говоришь, что их было четверо, так?

- Четверо.

- А когда мы приехали, их было трое, так?

- Четвёртый убежал, я же вам говорил...

- Это я уже слышал. А вас тоже было четверо, так?

- Нас было двое с девушкой, а дрался по сути я один...

- Что-то у тебя не танцует, друг. Девушка, которая вызвала милицию, сказала, что она твоя подруга.

- Так и есть...

- Значит, она тоже участвовала в инциденте?

- Нет, она не дралась.

- Так какая же она тебе подруга после этого? Или ты опять врёшь?

- Да кто вам врёт, товарищ старший лейтенант? Я уже дал показания и менять их не собираюсь.

- Тихо, пацан, остынь! Не забывай, где находишься, а то щас впаяю оскорбление сотрудника при исполнении. Знаешь, скоко за это сидят?

- До двух лет...

- Молодец! Вишь, законы знаешь, образованный... Короче, по показаниям свидетелей выходит у нас совершенно другая картинка...

- Как это?

- А вот так. Свидетели показывают, что твой друг затеял драку вместе со своими корешами...

- Какой друг?

- Монахов Антон Игоревич, 84-го года рождения.

- Монах? Да какой он мне друг? Я его видел от силы в третий раз в жизни! Сам бы убил при случае...

- Поподробней с этого момента...

- Это я так, к слову...

- Следи за своим словом, парень, не забывай, где сидишь... Ну так вот, после того как подозреваемый Монахов затеял драку, он получил отпор, затем его друзья скрылись в неизвестном направлении, а твоя подруга первой напала на троих потерпевших, а затем налетел ты и докончил дело. Получается, что ты злодей, а не они.

- Да какие же б...ди дали вам такие показания?! Они что, рехнулись совсем?

- Остынь, а то в обезьянник посажу на трое суток!

- Простите, товарищ милиционер, но я смертельно устал, сейчас половина первого ночи, моя подруга чуть не лишилась позвоночника в пьяной драке, за последние четыре дня у меня погибло четыре лучших друга, и поэтому простите, но мне сейчас совершенно до фонаря, куда вы меня посадите и на сколько! Единственное, что меня сейчас волнует, это её состояние и восстановление справедливости. Я хочу, чтобы тот уёбок, который швырнул её на перила, получил по заслугам, а я и мои друзья просто защищали свою постылую жизнь. Мы невиновны! Точка.

Старлей некоторое время помолчал, пристально глядя в красные от усталости Лёхины глаза. Потом сказал:

- Парень, дело вот в чём. По логике вещей я прекрасно понимаю, что ты не долбо..., чтобы в одиночку нападать на троих-четверых жлобов. Что ты не похож не то что на убийцу, а даже на драчуна. Монахов на допросе даже не вспомнил, как тебя зовут и как ты выглядишь, потому что он пьяный в дюпелину, и с ним ещё долгий разговор предстоит. Но дело в том, что тебе в драке повезло больше, и ты победил. А если так, то с тебя и спрос – сам понимаешь: где, почему, зачем, сколько вас было и так далее. Я видел убийц, насильников и простое быдло, которому лишь бы нах...риться и подраться, неважно с кем. Пострадавшие больше на них похожи, чем ты и тем более твои подруги, но смотри: двое в больнице, третий вообще в реанимации и не факт, что выживет. А если он выживет, то тебе же будет лучше, если тебя посадят за решётку, потому что если он тебя ещё раз встретит, в реанимацию попадёшь уже ты. Понимаешь?

- Да, понимаю, - сказал Алекс, немного помедлив.

- Человечек этот на Арбате далеко не первый год, его тут все знают, он у нас в отделении частый и желанный гость, и если он на тебя стукнет, тебя посадят намного быстрей, чем его. Усёк?

- Усёк...

- Ну а если он сдохнет, то самооборону тебе вряд ли удастся доказать. Ты и сам сказал, что напал первым.

- Я кинулся за девушкой, которая полезла в драку за этого Монаха, будь он неладен...

- Да кого это е...т? ты напал – значит, ты злодей. Показания свидетелей сходятся. И там уже пох..., сказали они правду или просто испугались этого хорька, который баб на перила бросает. Тем более, если ты не знаешь Монаха, а твоя подруга не может давать показания, то всё выглядит именно как нападение, а не как защита человека, который побежал защищать другого человека, с которым ты вообще не знаком.

- Что с ней? Как она? – вскинулся Лёха.

- Жить будет. Смещение двух позвоночных дисков. Инвалидность отменяется.

- Да что ж вы раньше молчали?

- Те щас о себе думать надо. К тому, что я сказал, ещё одна фигня. У тя регистрация временная, родился ты в другой стране, а это уже прямой намёк на этническую преступность. Короче, дело такое же скользкое, как наши законы. Плюс от тя шмонит бухлом на километр. Я понимаю, что ты заливаешь грусть и всё такое, но грусть к делу не подошьёшь. В общей сложности те может грозить до семи лет тюрряги. Оно тебе надо? Всю жизнь себе сломаешь.

- Конечно, не надо...

- В общем, я те предлагаю такой вариант. Ты всё валишь на свою подругу, и садится она. А ты остаёшься чистенький. Ну максимум пятнадцать суток посидишь за хулиганство и битые бутылки. Потом будешь дальше учиться.

Лёха оторопело посмотрел на следователя. Он уже хотел вывалить на него весь вал многоэтажного русского мата, которым владел, но в горле будто застрял комок. Он опустил глаза в пол, затем поднял их на стол, где лежал лист с его показаниями, машинально перечитал их вверх ногами. Внутри него всё как будто скручивали гвоздодёром. Ему уже было на всё наплевать, но подставить Оксану вместо себя он не имел права, считал это вообще невозможным в принципе. С другой стороны, окончить свои дни в тюрьме ему казалось недостойным в высшей степени.

«Когда всё это кончится? Зачем нам всем такие испытания? За что? Какого дьявола небеса выбрали именно нас? Откуда на свете такая вопиющая несправедливость? ЗАЧЕМ МНЕ ТАКОЙ ВЫБОР, МАТЬ ТВОЮ?!!! Неужели уже ничего нельзя сделать иначе? Садиться из-за того, что на свободе этот ублюдок меня грохнет в подворотне со своими дружками? Или подставлять эту дурёху, которая поскакала защищать урода, изнасиловавшего её лучшую подругу? Не по вине наказания... За такую вину нас только молниями небесными можно карать, а не земной парашей в камере! Ладно, пох... Но кое-что я всё-таки сделаю напоследок...»

Он поднял глаза на старлея и заговорил, медленно и чётко, чеканя каждое слово:

- Товарищ Крапивин, я принял решение.

- Разумное?

- Более чем.

- Ну так что, продвигаем дело твоей подружки?

- Не совсем. Вы знаете, я пожелал бы вашим детям огромной удачи, когда они у вас будут. В чём я сомневаюсь – с зарплатой в восемь тысяч рублей много крапивят не настрогаешь. Но если даже и так, то они, во-первых, никогда не последуют по вашим стопам в выборе профессии, увидев папочкин пример, а во-вторых, познают на себе ровно столько же, сколько вашими стараниями получим мы с Оксаной, и даже ещё больше. Мои родители сдохнут от инфаркта один за другим, узнав, во что я вляпался в свои восемнадцать лет, а Оксанкина мама просто усохнет от горя стараниями вашими и таких, как вы. Ваш, с позволения сказать, коллега, когда три дня назад мы пришли к нему по поводу нашей подруги, которая захлебнулась в собственной блевотине, выпроводил нас через десять минут, сказав, что у них Новый год и им пох... на то, что очередной алкашкой стало меньше. Вы поступаете намного хуже, чем этот подонок. Вы хоть понимаете, ЧТО вы мне предлагаете? Вы мне предлагаете написать признательные показания, которые будут гласить, что девчонка восемнадцати лет напала в одиночку на четверых уголовников, которым она еле до плеча достаёт, и лихо так отправила двоих в больницу, а третьего в реанимацию? Вы в своём уме, старлей?! Мы что, в китайском боевике живём или в реальной жизни? Нет, мы, видимо, живём в американской мелодраме с судами, где всё должно быть по закону, б..., и точка! А где здравый смысл, где честь, совесть, справедливость? Почему человека должны упечь на десятку в колонию просто за то, что он не позволил четверым долбаё...м убить свою лучшую подругу? Почему мы должны страдать только за то, что нас однажды закрутила эта б...ская помойка под названием Арбат? Почему вы приезжаете только когда ваших корешей лупят, а на нас, заблудших людей, вам насрать и размазать, и настоящих убийц вам ловить западло?! Я не желаю вам зла, но помните: вы можете нас сейчас хоть расстрелять, но если вы сочтёте виновными двоих подвыпивших подростков, а не четверых уродов уё...щных, по которым давно нары плачут, вы себе этого не простите всю вашу оставшуюся поганую жизнь! Неспроста вас мусорами называют, потому что для вас люди – мусор! А теперь сажайте меня куда хотите, п...дите меня со своими дружбанами, мне наплевать. Я пятый день смотрю смерти в лицо, и вам меня не испугать!

Алексей умолк, но его глаза были уставлены прямо на следователя, и этот взгляд был красноречивее любых многословных тирад. В нём можно было прочитать всё что угодно, только не страх и не желание спасать свою шкуру. Старлей встал, достал из пачки сигарету и некоторое время молча курил, расхаживая по кабинету. Докурив, он раздавил окурок в пепельнице, снова сел и начал машинально перебирать свидетельские показания, лист за листом. Затем он посмотрел на Алексея, и тот заметил, что в его взгляде мелькнула какая-то недобрая искорка, но Лёха чувствовал, что нацелена она была не на него. Затем следователь неожиданно встал, подошёл к Лёхе, рывком поднял его под мышки, пхнул его коленом под пятую точку и сказал:

- Вали отсюда, философ х...в, чтоб я тя больше не видел! И подружку свою забери, как её там... Марина, что ли? Давай, роняя кал!

Он открыл решётчатую дверь КПЗ, теми же движениями выкинул оттуда Марину и выставил обоих молодых людей за двери отделения.

- Слышь, герой, твоя баба в Склифе валяется! Всё, идите на х... оба!..

И закрыл двери за собой.

- Ну чё там эти джедаи, Димон?

Старлей оглянулся на вопрос и ответил, как бы неожиданно для самого себя:

- Закрываем за отсутствием состава преступления... Если чё, план алкашами доберём...

Марина посмотрела на Алекса выжидающе-вопросительно. В её глазах читалось, что она всё понимает, но хочет услышать подтверждение своим догадкам из первых уст. Окулярная перестрелка продолжалась около минуты.

- Что ты ему сказал, Лёш?

- Правду, Мариш. Только правду и ничего кроме правды.

- Да-да, я знаю, ты умеешь...

- Марина, давай помолчим, а? Час ночи, на метро мы уже опоздали, наговориться ещё успеем за ночь...

- Хорошо... Я просто хотела сказать спасибо...

- За что?

- За то, что ты такой у меня есть.

- Тебе тоже, принципиальная моя, - и крепко обнял её.

Так они простояли молча около пяти минут. Неожиданно Алексей вскинул голову наверх, взглянул в звёздное зимнее небо полуоткрытыми глазами и произнёс:

- Есть Бог на свете...

Без конца.

Ночь выдалась очень холодной – злющий ветер будто бы испытывал на прочность любого случайного прохожего, имевшего несчастье оказаться в такой час на открытом пространстве, без крыши над головой. Весь Арбат продувался насквозь, и алкоголь потихоньку выветривался из организма двоих таких случайных прохожих, непонятно чьей милостью застрявших далеко за полночь в самом центре города. Позади и впереди них раздавались нередкие звуки нетрезвых компаний, начавших отмечать грядущий Новый год задолго до его наступления, но двое молодых людей даже не думали ускорять шаг, а пробивались сквозь эту симфонию ночных звуков мерным, твёрдым шагом людей, не боящихся ни Бога, ни чёрта.

Все магазины были закрыты. Лёха и Марина шли под ручку, словно влюблённая парочка шестнадцатилетних подростков, ещё не вполне оформившихся психологически и поэтому счастливых. Другими были только походка и отсутствие любовного щебетания, которое полагается в подобных случаях – они молчали, словно бы дали соответствующий обет или играли в молчанку на нечто очень ценное. Говорить было бессмысленно – всё и так уже было произнесено.

Пройдя всю улицу вдоль и поперёк, двое снова подошли к закрытому «Макдональдсу» и уже собирались было идти обратно, как вдруг Лёха вновь свернул на привычную колею:

- Слушай, мне уже холодно, да и тебя жара не мучает, как я погляжу...

- Все магазины закрыты, дорогой мой, да и днём в них водка не продаётся...

- Я только что вспомнил про «Седьмой континент», он же круглосуточный. Там есть всё, что душа попросит...

- Ты предлагаешь мне потратить всю степендию до конца?

- Не угадала. Мы потратим до конца мою степуху, а твою оставим на крайняк.

- В сущности, ты прав, я реально замёрзла, да и за многое нужно выпить нам с тобой...

- Осталось нас двое в строю...

- Ладно, поэт, показывай своё Эльдорадо.

- Ну эт я мигом...

Алексу действительно пришлось потратить всё до конца, если не считать поганого полтинника, оставшегося на карточке. 0,7 водки, сок, закуска – два батона с майонезом, так называемый «Арбатский БигМак» - всего двести пятьдесят рублей как с куста, даже в крупнооптовом супермаркете.

- Ну что ж, пойдём к Алексан Сергеичу, позорить его монумент своим гадостным присутствием!

- Пошли скорей, трепло, куда угодно, токо побыстрей. Ух, холодрыга...

Солнце русской поэзии принял нежданных ночных гостей не очень дружелюбно – ставший пустынным дворик тоже продувало, хоть и не так сильно, как открытую улицу. Алекс уселся на прихваченный откуда-то журнал, Марина ни говоря ни слова опустилась к нему на колени и приникла к его обветрившимся губам. Поцелуй был долгим и весьма страстным, отчего ещё больше контрастировал с окружающим царством стремительного холода. Оторвавшись от губ молодого человека, Марина отёрла рот и этак по гусарски щёлкнула пальцами:

- Наливай по первой, мой котёночек, гыгы...

- Что с тобой, поросёночек?

- Да дурачусь я, лягушоночек. Лапки у тя ледяные... А я сошла с ума, какая досада, - и накрутила прядь своих светлорусых волос на нос, подражая известному мультипликационному персонажу.

- Лучше выпей и заткнись, моя любимая...

- Давай выпьем... за что же первым пить-то? За счастье, за капитализм или за Фёдора Михалыча Достоевского?

- Давай ты лучше перестанешь кривляться и поговорим о чём-нибудь серьёзном. Мне сейчас не особо до шуток...

- Алекс, какого дьявола! У меня от этих серьёзностей башня разлетается на куски! Всё, хватит с меня их! Нас осталось двое, понимаешь, двое!! И ты мне предлагаешь ещё раз прогрузиться на эту тему? Ну что ж, я согласна с тем условием, что с утра ты сам отвезёшь меня в Кащенко!

Алексей удивленно-настороженно посмотрел на неё. Он искренне не понимал, шутит она или всерьёз пытается расстаться на время с разумом. Не понимала этого, похоже, и сама Марина.

- Ладно, успокойся. Давай выпьем за нас – на брудершафт.

- Хорошо, Лёш, давай, - ответила она, и очень вдумчиво посмотрела на Лёху. Потом продела свою руку с пластиковым стаканчиком под его запястье и наклонилась к нему, едва ли не касаясь своими губами его губ:

- Я люблю тебя. Я всегда буду рядом. Ты веришь мне?..

Лёхе редко задавали вопросы подобной сложности. После сегодняшнего дня он уже сомневался во всём мирском, а моментами – и в горнем. Он внимательно посмотрел в зелёные и прекрасные глаза, ещё четыре дня назад бывшие для него совершенно чужими. Даже не чужими, а – обычными, ничем не выдающимися из массы женских глаз, которые он за свою не столь долгую и такую уже бесконечную жизнь видел бесконечный океан. Он почему-то вспомнил глаза Оксаны, являвшие собой полную противоположность очам Марины – чёрные, блестящие, искрящиеся витальным фейерверком, живые и подвижные, имевшие в своём выражении всего два оттенка – радость и боль, но они оба были настолько искренними, свежими и чистыми, что в них невозможно было не влюбиться. Чисто автоматически он сравнил их с глазами Марины, спокойными во всём – в радости, горе, апатии, напряжении, эмоциональном взрыве и полном, до амебального состоянии расслаблении. Иногда они казались пустыми, особенно при полуопущенных веках, но это было лишь минутное впечатление, на самом же деле её ровный, пристальный взгляд хранил на себе печать долгой, упорной и напряжённой работы над собой и над другими. Интраверт в чистом виде... какая глупость и банальщина! Просто очень умная и всегда немного печальная девушка. Одним словом, настоящая женщина, какой её описывали все патриархи словесности, от Гомера до Бегбедера.

У Алексея зарябило в глазах – нет, не от количества выпитого, а оттого что глаза двух его дам сердца вдруг начали мелькать друг за другом, словно слайды или картинки в калейдоскопе. К горлу прихлынуло давно дремавшее ощущение – осознание всеми фибрами души неправильности и неестественности происходящего в его личной жизни. Да, он любил их обеих, сам не зная, почему его сердце смогло разделиться ровно напополам. Он любил их каждую по разному, и на вопрос о причине мог привести огромное количество достоинств у каждой, мог восхищаться обеими, то есть его душа, призванная быть заполненной одним образом, сумела вместить в себя два. И отнюдь не от кобелиной сущности – Лёха, мягко говоря, не чурался женского пола, но с девушками ему крайне не везло всегда. Он вроде бы всем нравился, но чем дальше, тем больше понимал, что все его никчемные и подчас идиотские усилия в амурном направлении были бессмысленны и, по сути, бесцельны, то есть он искал непонятно что, непонятно где и непонятно зачем. Он осознавал, что настоящая любовь должна найти его сама – и вот она, да сразу в двойном экземпляре! Но он не спешил открывать по этому поводу шампанское. Его вдруг посетила очень гадкая и поганая мысль: Окси лежит в больнице, а Марина здесь, совсем рядом, в – 50 сантиметрах от него, и ближе чем были уж вряд ли возможно... но он отбросил её. В конце концов, он был честный человек.

Все эти душевные стенания заняли не более десяти секунд, а что-то отвечать было необходимо. И он ответил – насколько мог, честно:

- Марина, я верю только Господу Богу. Тебе я всего лишь доверяю.

И, чтобы избежать возможного эффекта от этой фразы, снова приник к её губам.

- Погоди-ка, а ты-то мне веришь?

Теперь настал черёд задуматься уже Марине. БЫ. Она всегда знала, чего ей хотелось. Или думала, что знала.

- А зачем я, по-твоему, здесь и сейчас?

- Наверное, для того чтобы пережить меня максимум на полчаса, хехехе! – засмеялся Лёха на пару секунд, и вдруг его лицо приняло какой-то нечеловеческий оскал. Который бывает лишь тогда, когда некто всем известный забирает с потрохами купленную у кого-то душу.

Марина в ответ молча опрокинула пятьдесят грамм, не отрывая глаз от Алексея. Тот последовал её примеру. Закуска и запивка не понадобились.

- Наша смерть будет далека от заветной подушки, - произнесла красавица, и её взгляд сделался просто ужасающим, пронизывающим до костей своим ДЬЯВОЛЬСКИМ спокойствием. Лёха молча обнял её, чтобы не смотреть хоть минуту в эти глаза. Теперь он понял, почему их осталось только двое и КТО является их действительным противником. И почувствовал ту самую, страшную и удивительную, прекрасную и леденящую мысль: у этой сущности на земле только двое здоровых и вменяемых оппонентов. Третья лежала в институте Склифосовского и временно не могла принять участие в борьбе...

Лёха разлил следующую порцию прозрачного горючего, вдвое больше прежнего.

- Выпьем за наших погибших друзей и пожелаем здоровья ещё живущим!

- Не чокаясь, - добавила Марина традиционное и опрокинула почти полный стакан водки себе в горло. И даже не поморщилась. Лёху аж передёрнуло, но он последовал примену своей любимой. Немного отогрелись. Закурили. На дворе было половина третьего ночи.

ЕГО конца нельзя было бы избежать.

Но они хотели.

Лёха ощущал смертельную усталость. Глаза слипались, ветер вызывал слезливую реакцию, идти никуда не хотелось. Спиртное не действовало иначе как согревающая внутренности субстанция, и на душе было ощущение обжигающей тоски и полной моральной измотанности. Марина слегка подрагивала, нервно прижимаясь к его плечу. Он гладил её по волосам и думал, думал, думал...

«Всего пять дней, даже четыре с половиной – и целая жизнь... Оксанка в больнице, Толик в психушке наверняка, Женя, Санёк, Инка и Костян – на том свете... И воскресенье наступает, ознаменование новой жизни и Нового завета... И нас двое... Во вселенной только мы одни... Интересно, а Васильев бывал в подобной ситуации? Не думаю... Как бы он после ЭТОГО гнул свою линию? И какую бы он линию гнул? Линию вен бритвой или линию верёвки мёртвой петлёй? А я знаю, что я должен жить. Несмотря ни на что, должен. Спасти этих двух дур от самих себя, дать им что могу, да и себя не забыть... А как это сделать, если спасать требуется меня самого? Какое право я имею замахиваться на искоренение мирового зла, если оно до сих пор владеет мной самим? Не сожрёт ли оно меня до того, как я сумею что-нибудь сделать?.. Завтра католическое рождество... День рожденья Христа, две тысячи седьмой подряд... Начало новой жизни... А вокруг меня только горе и смерть. В мирное время это кажется ещё страшнее. Я больше так не могу, я настолько устал... Только любовь бессмертна – даже такая странная. Буду надеяться, что она отмерит мне хоть ещё немного... Я уже столько видел, у меня гигантский, в основном отрицательный, жизненный опыт, я знаю людей как свои пять пальцев, наконец, я люблю, я видел смерть не единожды... А мне всего восемнадцать лет...»

Ночь и водка подходили к своему логическому завершению. Ветер начал стихать, небо – прочищаться. Облезлые деревья, нетронутые дыханием жизни, представляли визуально редкий частокол, укрывавший от внешнего влияния и проникновения влюблённую парочку восемнадцатилетних стариков. Редкие шаги в отдалении не нарушали идиллии бессонной нетрезвой ночи. Это была ночь из разряда тех, которую потом несколько дней проклинаешь как грандиозную ошибку, но к повторению которой потом инстинктивно и целеустремлённо движешься. Вечная андеграундная кислотная романтика. Некромантика... Игра ощущений и нездорового разума, аналитичность которого разбавлена больной обстановкой в семье, запавшими глубже некуда детскими воспоминаниями и комплексами, депрессией, давлением мегаполиса и траффика, общей криминогенной обстановкой, одиночеством, отсутствием ориентиров, утратой веры в Бога и человека, мельканием перед глазами самых различных молекулярных полимеров, от гамбургеров и прокладок до милиции и правительства, и наконец сигаретами, спиртным, а если совсем психопат – наркотиками. И никаких треволнений! И каждое утро ты просыпаешься не потому, что солнце защекотало тебе нос и ты радуешься новому дню ещё за пять минут до пробуждения, а потому, что сегодня днём, при выходе из дому ты испытаешь сразу два знакомых ощущения: победа над родителями путём вранья на предмет времени возвращения домой и полуосознанное, на бессознательном почти уровне впрыскивание в кровь адреналина оттого, что ты не знаешь, когда ты вернёшься домой и вернёшься ли, где проведёшь эту ночь. Это происходит не оттого, что ты асоциальный элемент и неуспешный гражданин, а только оттого, что тебе просто тошнит, выворачивает наружу от вида происходящего в твоей жизни, в городе, стране, мире, но ты не считаешь себя способным изменить что-то в одиночку, поэтому то, чем дорожит большинство – свобода, карьера, материальная независимость, равенство перед законом и общественный прогресс – для тебя не более чем суррогат реальности, поскольку ты своими глазами видел, как свобода превращается в вакханалию деяний и умов, карьера – в постыдную для самодостаточной личности подмену своих жизненных и моральных установок интересами корпорации, материальная независимость – в ошеломляюще наглое, глупое и позорное денежное рабство, которое хуже любого другого, ибо прикрывается свободой и самовыражением, равенство всех перед законом – в господство кучки тёмных персонажей над оголтелой и полностью внушаемой толпой, которое некий остроумец поименовал демократией, а общественный прогресс – в царство гиподинамии, тотального идиотизма, массового зомбирования и интеллектуального тупика. Ты прекрасно осведомлён, что это – лишь игра в реальность, что весь этот страшный бред, который тебя учили называть жизнью – не единственное, что есть в жизни, что есть что-то ещё, но ты этого не видишь. И ты тоже начинаешь играть – в счастье, любовь, совесть, честь, память, доброту, силу, обходительность, братство и взаимопонимание. Понимая, что ты играешь, ты терзаешь себя разрывающими психику иллюзиями, что всё это вот-вот кончится, что из этого получится нечто настоящее, стоящее, самоценное и непреходящее. Но его не возникает. И ты уходишь от этой игры в двойную реальность в реальность третью, заключительную. В бутылку. Поначалу для тебя это только игра, но потом ты получаешь отнюдь не игрушечные нервные срывы, а периодически – взаправдашние удары. После этого ты хочешь доказать, что ты ни того, ни другого не боишься и тебе на всё начихать – и снова идёшь, просто бежишь в эту реальность. А потом тебя убивают – сначала морально, затем материально и, наконец, физически. Ты обречён на то, чтобы быть раздавленным этой реальностью, если ты будешь убегать от неё. Чем быстрее ты бежишь, тем больше у неё шансов тебя догнать. И так будет всегда.

В конце концов ты приходишь к тому, с чего начал, ибо траектория твоего движения – замкнутый круг. У тебя нет ни настоящей любви, ни друзей, ги цели, ни жизни, ни смерти, ни окружающего мира. У тебя есть только чан с вонючей жидкостью, крайне напоминающей дерьмо, в котором ты плаваешь, пока смерть не разлучит вас. Все благие помыслы в нём тонут, поскольку они обращены в твою игровую реальность, а не в настоящую жизнь. В итоге ты становишься ещё хуже тех карьеристов, пустозвонов и жополизов, которых ты до глубины души презираешь. Они хотя бы стригут со своих «достоинств» вполне вещественные материальные блага. А ты – пустое место без настоящего и будущего. Ты никто и зовут тебя никак. А всё от той первоначальной ошибки, от которой гибнут все лучшие умы человечества – ты заменил одну гнилую игру на другую вместо того, чтобы узнать настоящую жизнь. Ты решил построить такой же по принципу квест, как тот, который ты так ненавидел, но правила игры решил написать сам. Решил создать собственную иллюзию, а получил в ответ всем известный жест. Поскольку эта демократическая параша, в которой нынче всё гниёт, создавалась столетиями, а ты решил всё переменить по-своему за пару лет. И именно после таких неудавшихся попыток рождаются такие поганые идейки, как та, согласно которой один в поле не воин. Создание параллельных реальностей превращает тебя в нелепую и смехотворную тень тех людей, которые создали и управляют нынешним Чистилищем умов и душ, ты становишься таким же как они чудовищем, но намного более мелкого масштаба. Ты вступаешь в их иерархию с самого последнего места, да там навсегда и остаёшься. Ты в рядах тех, кто хотел сразиться и убить дракона, но и монстра не умертвил, и сам стал таким же, как он, только помельче и послабее, и работаешь ты точно также, как и он, а конкуренции он не терпит, и поэтому ты будешь раздавлен и распят, а он напитается твоей энергией и станет ещё сильнее, ещё непобедимее. Ты хочешь изменить мир, а заканчиваешь у пивной палатки...

Алексей и Марина настолько устали, что начали ворковать друг с другом, то есть позволили себе окончательно расслабиться.

- А помнишьтакую же ночь три дня назад? У нас всё только начиналось...

- Да, конечно. Ты была тогда потрясающе красива и очаровательно хмельна...

- Как будто ты трезвый не стал бы со мной встречаться... Ведь стал бы?..

- С твоей стороны бесцеремонно задавать такие дурацкие вопросы...

- Да ладно, я же шучу...

- Ты мне пошути, красотка Мэри!

- Ладно, не сердись, солнышко...

- Рыбка, зайчик, попугайчик... Откуда такие телячьи нежности?

- Мне просто хочется хоть на пару минут представить, что у меня есть простое человеческое счастье... Без смерти, без горя, без слёз...

- Куда ж вашему бабскому племени без глаз на мокром месте?

Марина вскинулась на него.

- Перестань, пожалуйста... Я тебе очень прошу... Убери свой сарказм, цинизм, иронию... Пожалуйста... пожалуйста...

Её глаза были полны слёз. Настоящих, из реальной жизни. Она вся была скроена из реальности. За это он её и полюбил.

- Конечно, конечно, прости меня, солнышко... Давай помечтаем с тобой. Как будто у нас всё хорошо... всё уже позади... и мы только вдвоём, и ничего уже нету вокруг нас, и никто нам больше не помешает, и мы сильнее всех... всё вытерпим, всё преодолеем... Я тебя очень люблю.

- И я тебя люблю... до зубовной боли в сердце... – и тихо, очень трогательно заплакала. Алекс обнял её трясущиеся плечи, прижал к себе. И от этого зрелища сам чуть не заревел. Эта очень сильная, очень умная и такая ещё молоденькая девушка была перед ним как на ладони – откровенная, чистая и любящая. Он чётко всё осознал. Теперь они были вместе. До самого конца.

До самого конца.

Устав плакать, Марина уснула. Лёха не стал её будить. Он знал, что она смертельно вымотана за эти гомерические сто двадцать часов, что она женщина, что ей необходимо ощутить себя слабой и нуждающейся в опеке и опоре. Почему-то вспомнилась фраза из «Сталкера» Тарковского: сила и чёрствость – спутники смерти, слабость и беззащитность – жизни; рождаясь, человек является слабым и нуждается в защите, умирая, он силён и огрублен жизнью. Он знал, что слабость – действительно непременный и достаточный атрибут жизни, начала нового этапа. Но потом приходится становиться сильным, дабы противостоять жизненным неурядицам. И вскоре умереть – во цвете силы и могущества. Так умирали царь Синнахериб и царь Соломон, Александр Македонский и Юлий Цезарь, Марк Аврелий и Цинь Шихуанди, Август и халиф Омар, Карл Великий и Вильгельм Завоеватель, Чингисхан и Тамерлан, Мехмед Фатих и Елизавета Тюдор, Кромвель и Иван Грозный, Людовик XIV и Робеспьер, в общем, почти любой заметный деятель мировой истории, действия которого изменили её ход. Исключение – Наполеон, но это уже совсем другая история, как говорится в пошлых романчиках. Не поэтому ли секта катаров почитала земной мир обителью дьявола? Пространством, где всё решают сила, деньги и власть – настоящие сподвижники смерти, её настоящие и главные первоосновы? А ведь её разгромили почти восемьсот лет назад, притом кто – собственные сограждане-французы, ведомые католическими епископами, благословлённые самим предстоятелем Святого престола! Защитники веры и вожди Христова воинства, главные учителя жизни всю свою историю действовали методами, противными самому понятию жизни! А потом, на последнем издыхании, исторгли из себя уродливейшую ментальную конструкцию в истории – протестантскую этику. Этот чудовищный комплекс идей породил и капитализм, и демократию, и нацизм, и самое ужасающее своё детище – постмодернизм, царство денег, иллюзии, фальши и всеобщей глупости, тотальное зомбирование масс людьми, которые были избраны этими массами в свои вожди. Сила убивает, и пока она существует, не наступит на Земле Нового Иерусалима, и не будет второго пришествия Мессии. Человечество будет обречено на поклонение не Богу, а силе, то есть, по сути, смерти: силе денег, силе убеждения и внушения, силе иллюзии и обмана, силе глупости, избранной силой ума в свои патроны, силе порока и разврата, силе мысли и силе гедонизма, порождающей силу прогресса. Мир силы – ад на Земле, мир же слабости – по крайней мере надежда на возможность наступление рая. Истинная сила – в слабости.

Ибо сила – это явление, которое в наибольшей мере способно проверить, достоин ли человек этого высокого звания. Слабый духом человек, заполучающий силу, начинает сеять вокруг себя хаос просто оттого, что не знает, куда её девать. Человек, сильный духом, осознаёт, что сила – наибольшая в этой жизни ответственность, и ею надо делиться с окружающими, а не строить на ней своё превосходство. Но увы, все наперечёт кукловоды нашего планетарного социума относятся к первой категории. Без своей силы они – полные ничтожества. Но с нею они становятся повелителями мира. И так будет всегда, пока человек уважает силу и пренебрегает слабостью. В этом мире человек обречён. Нет, необязательно на физическую гибель. Но на гибель моральную, нравственную и ментальную – стопроцентно. Ибо сила, однажды взойдя на вершину ноосферного пьедестала, непременно должна довершить до конца своё дело – покорение всего мира, целиком, без остатка, и будет неуклонно стремиться к этой цели, но никогда не достигнет её, не убьёт человечество физически, поскольку когда убьёт, сама станет бесполезной, поскольку у неё исчезнет точка приложения. Поэтому никогда не будет Апокалипсиса и Второго Сошествия, пока существует сила, и не будет Третьей Мировой и ядерной зимы, и именно поэтому после изобретения ядерного монстра сильные мира сего остановили технический прогресс, ибо поняли – Апокалипсис уничтожит Силу, сделает её бесполезной, ненужной и никчемной, то есть покажет её истинное лицо. И поэтому методы завоевания мира стали совершенно иными – Интернет, радио, кино, мультимедиа, СМИ, культурная экспансия на весь мир и навязывание ему своих стандартов. Третья Мировая давно уже идёт, господа, но пока господствует Сила, она никогда не закончится. Тех, кто считает, что в её ходе его убьют, просьба не беспокоиться: все останутся живы, поскольку Силе нужна точка приложения. Нас просто превратят в мыслящих свиней.

Главная причина и основание всех грехов человеческих состоит в том, что соблазнённые искусителем люди стесняются и комплексуют из-за своей слабости и пытаются скрыть её посредством приобщения к силе, искренне не понимая, что сила заводит их в тупик, заслоняя и вытесняя квинтэссенцию всех благих намерений человека и устремляя их не на улучшение и совершенствование личности, а на достижение господства и плотского благополучия. Сила использует своим главным оружием желудок и половую систему, слабость – голову и сердце. Увы, пирамида потребностей начинается именно с удовлетворения первых двух факторов бытия, а вторые два человеком насыщаются постольку поскольку, по своеобразному остаточному принципу. Как ни печально, без любви и без мозгов человек прожить может достаточно легко, а без жрачки и секса – никоим образом. И эта несоразмерность, безусловно, подстёгивается извне всей современной «культурой», всей господствующей цивилизацией – естественно, в пользу анимализации человека разумного, в возможно большей мере, вплоть до состояния автоматизированного механизма, нуждающегося только в топливе и воспроизводстве. При этом усиливается электронный и непосредственный контроль со стороны властей, возможности которого не снились ни Гитлеру, ни Пол Поту, ни Мао, ни Ким Ир Сену. Это – СИЛА. Это – МАТРИЦА. И МАТРИЦА ИМЕЕТ ТЕБЯ.

Лёха сам уже чувствовал, что засыпает. Ему не удавалось по-человечески заснуть всю эту неделю, и он чувствовал, что, несмотря на опасность быть обворованным, он должен поспать хотя бы пару часов, пока схлынет первый утренний наплыв пассажиров в метрополитене. Марина спала ровно и спокойно, её тело, покоящееся на его коленях, прикрывало все его брючные карманы, так что он решил не беспокоиться. Он откупорил бутылку, на дне которой плескалось ещё граммов сто пятьдесят, отхлебнул пару глотков, поморщился и закрыл её, а затем и глаза. Думать уже не хотелось, стенать, ругаться и жаловаться самому себе на горькую долюшку – тем паче. Он продел руки в перчатках Марине под пальто, положил голову ей на плечо и вскоре блаженно захрапел. Было около половины пятого. Очень холодно. И так тепло на душе.

Бесконечно тепло. Наконец-то.

- Вставай, красавчик! Ку-ку, я сказала! Уже одиннадцать утра, проспишь всё самое интересное!

- Ты нашла что-то интересное в этом гадюшнике? Поздравляю... – проворчал Лёха, протирая глаза и держась за лоб. – Как же башня трещит, ёлки зелёные... Пить надо меньше...

- Слушай, ну хватит! Всем прекрасно известно, что пить ты не будешь ни меньше, ни реже! Зачем весь этот трёп?

- А теперь я говорю: хватит! Мне с утра только твоих нотаций не достаёт, б... Ты что... всю водку допила?.. А чем же я буду... Марина!

- Ну извини, кто первый встал, того и водка... В конце концов у нас есть мой крайняк...

- Сколько там?

- Секрет! Во всяком случае, на сегодня хватит. Ты не хочешь позавтракать?

- Где это ты собралась завтракать?

- Дорогой, ты туп? За углом Макдак!

- Точно, блин, совсем не варю с утреца... Чё это ты такая бодрая?

- Ну должен же быть кто-то бодрый из двоих... правда ведь? – и крепко поцеловала его в губы. – Пошли? 

 - Токо давай сначала за пивом, а? Надо бы подлечиться...

- У, алкоголик! Ладно, пошли.

- Сама дура! – и, обняв её за плечо, двинулся по привычной колее.

На улице светило солнце, небо было совсем чистое, без единого намёка на облачность. Ультрафиолет, отделяясь от светила, искрил по глазам в отражении от купола церкви, к которой примыкал дворик. Это было на удивление тихое и уютное место в самом сердце старой Москвы, забитом автотранспортом, офисными помещениями, казино, барами, ресторанами, закусочными, небоскрёбами, кофейнями, щербетными, клубами, бистро и простыми кабаками, в целом, любыми заведениями, где можно купить или продать скуку.

Двор находился как раз посередине между Старым и Новым Арбатом, и если на Старом развлечения были сравнительно недороги, на Новом – самыми дорогостоящими не только в городе, но и во всей Европе, в этом дворе они были почти бесплатными. В конце концов, должна же быть золотая середина. Без гармонии в таком важнейшем деле, как покупка веселья, не обойтись.

В Москве этих лет было всё, чего душа попросит, не было только двух вещей – тишины и спокойствия. Двадцать четыре часа в сутки, а иногда и дольше носились по широкополосным шоссе автомобили, дорогие, средние и совсем бросовые, между автомобилями и офисами носились работники в статусе курьера, совсем бросовые, документы они передавали офисным работникам – средним, а те доносили их до начальства, дорогого. По ночам весь центр мегаполиса, вплоть до самых дальных закоулков и вонючих клоак, светился неоновыми огоньками, зазывая дорогих людей и их отпрысков в клубы – дорогие. По утрам открывались бистро, кофейни, закусочные и запивочные, приглашавшие уже просто ярко раскрашенными названиями своих каждодневных посетителей – средних. А по вечерам в пяти злачных местах, а иногда просто в центре, шатались в поисках того же самого неформалы и обычные бытовые пьяницы, совсем бросовые. Все человеческие чувства, все оттенки и грани бытия сузились до двух наиболее примитивных составляющих, коими являлись деньги и скука, скука и деньги. Утром человек шёл на работу, дабы вечером, вдоволь наполнившись скукой, на заработанные деньги пойти её разгонять, если у него имелись на это силы. Если человек не работал, он шёл ликвидировать свой хронический сплин на деньги выпрошенные, как правило, у родителей или случайных прохожих. И общественная мораль усиленно клеймила и шельмовала тех самых аскеров, сшибающих копейки у пивного ларька, но не видела ничего предосудительного в действиях мажоров, обувающих своих родителей на намного более внушительные суммы, хотя суть действия одна и та же. Разница только в том, где оно происходит. Одно дело, когда твой папаша вдоволь наворовал за блаженные девяностые, и у него можно аскать деньги десятками и сотнями тысяч, не всегда рублей. И, конечно, совсем другое, когда это постыдное действие совершает сын или дочь тех, кого обворовывали в это лихое десятилетие, и улов исчисляется металлической мелочёвкой. Давно пора понять, что сколько бы ни было денег в кармане или на кредитке, наша молодёжь будет заниматься в свободное время одним и тем же, только с разной степенью комфорта и в разных местах. Поскольку деньги являются главным мерилом действительности, те, у кого они есть, полагают комфорт высочайшим мерилом счастья и бросаются на него при первой возможности, поступая точно также, как американские индейцы, выменивавшие реальное золото на бросовые стеклянные побрякушки. Те, кто деньгами небогат, а то и вообще обделён, на данное мерило плевать хотели весело и долго, за что получают от первых плевки в ответ. Так и была разделена напополам наша молодёжь, наше будущее, наша плоть, кровь, душа и разум. Ей внушили, что разные её части – это разные расы, люди с разных планет и галактик, которые не в состоянии даже говорить на одном языке, испытывать схожие эмоции, улыбаться, грустить и радоваться по одному поводу и прочее. Одна раса считает, что свободна, потому, что у неё есть деньги, другая – потому что их у неё нет. И кто знает, чего мы лишились из-за этого фантастического в своём идиотизме противоречия, сколько отличного общения потеряли, сколько великих дел упустили из-за этого Богом проклятого платёжного эквивалента, который из всей истории нашей страны стал для нас определяющим в жизни фактором только двадцать лет тому назад... В общем, как говаривал старик Маркс, бытие определяет сознание. Наши лучшие кадры для ближайшего будущего, те, кому сейчас от 15 до 25, разделены фатально и навсегда. И другой молодёжи у нас нет и не будет. Придётся мириться с тем, что есть. То есть с людьми, которые не умеют ни работать, ни развлекаться, первое – потому что видят в этом лишь способ набить потуже пищеварительный тракт, второе – потому что самые броские вывески скрывают за собой, как правило, самое большое дерьмо на свете, которое называется прожиганием жизни. И позиция неформалов, честное слово, как-то ближе и честнее – они хотя бы называют вещи своими именами.

Если неформалы – вполне открытое сообщество, с радостью принимающее в свои ряды кого угодно (другой вопрос – зачем), то «высший свет», состоящий наперечёт из откровенного быдла и карьеристов, идущих не только по головам, но и по душам – совершенно закрытая корпорация, с огромным недоверием пускающая в свои ряды любых чужаков. Для того чтобы стать там своим, нужно отвечать нескольким непременным требованиямм – иметь большие деньги и крайне высоко их ценить, презирать своего ближнего и относиться к нему только как к возможному источнику дохода или удовлетворения иных потребностей, не иметь чести, быть успешным, быстрым как стрела и острым на язык, и главное – забыть, что такое совесть и стыд, заменив эти понятия силой и властью. Рифма любовь – деньги была придумана как раз для них. А стать частью неформальной тусовки можно, сделав всего три вещи: прийти, познакомиться и выпить. Правда, делать это приходится слишком периодично, поскольку даже в этом социальном унитазе есть своя иерархия – «старики» и «пионеры», но к этому быстро привыкаешь... Два полюса, две расы, два менталитета. Два мира. И что с этим всем делать, далеко не всегда понятно.

Двое таких представителей низшего в социальном плане полюса крепго осели в одном из заведений сети бесплатных туалетов, как метко именуется «Макдональдс».

- Ну чё, вкусно?

- Я каждый раз заставляю себя не думать о том, из чего всё это сделано.

- И как, успешно?

- Нет. Я даже прочёл в И-нете статью на эту тему. До сих пор удивляюсь, почему я всё ещё сюда хожу...

- Голод не тётка... Так из чего же это сделано?

- Тебе лучше не знать. Спокойнее спать будешь.

- Ну-ну... Я думаю, у меня есть много других поводов для того, чтобы мучаться от бессонницы...

- Да уж... А что в этой «Кока-коле» намешано, я вообще молчу...

- Ты задался целью испортить мне аппетит?

- Эт не я, это «Макдональдс».

- А ведь когда-то это было доступно только избранным...

- Ну да, а теперь здесь бомжи спят и бухают. Город богатеет.

- В отличие от страны...

- Это правда, к сожалению... И они ещё удивляются, как русские могут смешивать столько несовместимых продуктов в салате «Оливье». Неча на зеркало пенять...

- Ну да, огурцы, помидоры, сыр, зелень, котлета и какая-то сраная булка. Очень красиво. Гамбургер, ёб твою...

- Здесь только картошка по-деревенски более-менее съедобная...

- Ты забыл про вафельный рожок.

- А, ну да. Кстати, чё ты его не заказала?

- Мне хватило мороза этой ночью, чтоб его ещё и жрать сейчас.

- Понял, не дурак...

- Обидно, что вся эта дрянь влетает в копеечку... Потом придётся пить «ВД» и «Оболонь».

- Как будто до этого мы пили «Шардоннэ» и «Хеннесси». И кто-то ещё говорил, что я алкоголик...

- Мы ведь два сапога пара, не забывай.

- Так выпьем же за то, чтобы никто из нас никогда не отделялся от коллектива!

- Какого коллектива, милый? Нас всего двое...

- Были бы бабки на бухло, а коллектив найдётся. А вообще я цитировал «Кавказскую пленницу».

- Я поняла. Ты опять меня недооцениваешь. Мне просто снова взгрустнулось...

- Ты так скоро станешь меланхоликом. Терпеть не могу этот тип...

- А какой тип тебе нравится?

- Конечно же, мой собственный. Сангвиник.

- Эгоист! – поцелуй в губы. – Вообще-то ты холерик.

- Я знаю. Когда я проходил тесты, холерик и сангвиник были примерно поровну.

- А я не проходила этих дурацких тестов. Вообще чушь всё это. В каждом есть что-то от каждого из четырёх темпераментов.

- Согласен.

- Ты когда-нибудь бываешь несогласен?

- А тебе становится со мной скучно? Просто я люблю тебя... Если хочешь, уходи к другому...

- В тебе просыпается холерик...

- Да не просыпается, он уже просыпался!

- А теперь сангвиник! – поцелуй в губы. – Вообще-то мне плевать, будь ты хоть маразматик, всё равно я тебя люблю.

- У маразматиков в межполовых отношениях проблема с увертюрой.

- В их возрасте – скорее с финальным залпом.

Лёха засмеялся.

- Ну-ну. Похоже, ты сворачиваешь на излюбленную молодёжную тему, о которой говорят, когда поговорить уже не о чем.

- Ну я же не монахиня. В конце концов, блондинка я или нет? – пафосное лицо, тупо-металлические нотки в голосе, устремлённые в потолок глаза, бурная жестикуляция. – Почему мне нельзя поговорить о сексе?

Лёха так и прыснул со смеху.

- Тебе бы в театре играть. Такой талант пропадает.

- Но я же играю саму себя! Ой, у меня ноготок сломался... Какой бдыщ! У тебя нету лака, дорогая? Только розового с перламутровыми блёстками, «Мэйбеллин Нью-Йорк», у меня от другого аллергия, а это так негламурно! – сказала Марина, обратясь к соседней девушке. Лёха чуть под стол не съехал. Но это действительно произошло, когда соседка Марины со словами «Сейчас, дорогуша!» полезла в сумочку любимого цвета Пэрис Хилтон и достала оттуда... розовый с перламутром лак фирмы «Мэйбеллин Нью-Йорк». Алекса сначала скрутило пополам, а потом, когда Марина ответила тем же тоном «Спасибо, дорогая, щас будет бдыщ!», он просто упал со стула на колени, одной рукой прикрывая рот, а второй держась за живот.

- Что это с твоим бой-френдом? – поинтересовалась добродушная обладательница лака.

- Котлетка плохая попалась, не видишь? Ой, это не айс, в Инфинити клёвее жрачка...

- Марин, прекращай... – выдавил из себя Лёха, вставая из-под стола и еле сдерживая очередной приступ хохота. – Пошли.

- Да подожди, щас лачком помажусь и будет айс! Подожди меня у выхода, - и подмигнула ему. Лёха понял, что сейчас ему действительно лучше уйти.

Выйдя на улицу, он захохотал как сумасшедший. Да, так его очень давно не веселили. Через пятнадцать минут появилась Марина, со сверкающими ногтями, достала из кармана купюру в тысячу рублей и повертела ею перед Лёхиным носом.

- Ну и кто из нас глава семьи и добытчик?

- Откуда это у тебя?

- Да эта дура дала. Я сказала, что тебе в аптеку надо, кредитки там не принимают, а наличка у нас – бдыщ! – и загоготала так, что её наверняка услышало пол-улицы. Через мгновенье Лёха присоединился к ней.

- Ой, ёб твою мать! Воскресная схватка двух якадзун! – и хохотали ещё минуты две, не меньше. – Бля, сегодня ж воскресенье! – и Лёха снова упал на колени, перегнувшись от хохота.

- Ладно, пошли отсюда... в аптеку! – и их обоих снова скрутило пополам. – Седьмой континент ждёт нас! А там кредитки «Виза Маэстро» принимают? – и снова тридцать секунд аута. – У меня на другие... аллергия! – ржач стал просто неприличным.

- Пошли, Ксения Стульчак! А то эта интеллектуалка увидит, как мы угораем от её аптеки!

Так произошёл контакт двух полюсов. Аве Мария!

- Давай после бутылочки хорошего винца замёрзнем и пойдём в «Кружку»? Там уютненько, насколько я успела заметить.

- Наверняка там всё занято сегодня. Но можно прокатиться до Охотного ряда или до ЧП...

- До Чистых Прудов? Ты с ума сошёл?

- Ну почему же, там довольно миленько, виды красивые, лавочек много...

- Ты прекрасно знаешь, что туда ходят не видами любоваться! Я многое повидала в жизни, но это... выше моих сил...

- И слабее твоих слабостей, не так ли? Поскольку недавно выяснилось, что ты была готкой, ты просто обязана была не пройти мимо этого местечка. По крайней мере, несколько лет назад там тусовались сплошные готы и эмбрионы эмо.

- Вот-вот, несколько лет назад! А щас там тусуется такое быдло... хотя с кем я об этом говорю! Ты же пьянь подзаборная, дерёшься, как гопник, в подворотне, материшься как сапожник и наверняка дня четыре не мылся...

- Пять...

- Ну тем более... Говорят ведь – любовь зла, - поцелуй в губы. – Мы ещё долго будем ходить между этими... лекарствами?! – и снова прыснула со смеху.

- Как тебе не стыдно, а? Интеллект – это ответственность, а не привилегия!

- Скажи это Саньку и остальным.

- А ты даже бодрее выглядишь, чем надо... Не даёшь расслабиться... Ладно. Три литра «Изабеллы» пойдут?

- Я бы не отказалась от белого...

- Тогда тетрапак муската. Пошли за хавчиком... в «Инфинити»! – и опять вспомнили былое взрывом хохота.

- ...Я заметил, что у нас деньги какие-то волшебные – сколько их ни трать, они прибавляются...

- Да, дорогой, только не в наших карманах.

- В чьих же, господин Вебер?

- Ну как вам объяснить... Вот посмотри в сторону МИДа на трассу. Видишь рекламный щит с «Золотой бочкой»?

- И слепой увидел бы...

- Вот именно. Чем наглее и объёмнее реклама, тем больше вероятность, что рекламируемый товар обязательно раскупят. Такова психология человека.

- Да знаю я... Ещё Гитлер говорил: чем наглее и беспардоннее ты врёшь, тем легче тебе все верят.

- Короче, мы все читали Бегбедера! – усмехнулась Марина.

- Ты никогда не рассказывала, что увлекаешься этим Мидасом наоборот.

- Увлекаться и читать – разные вещи. В принципе, мне нравится, но автор сам по себе дерьмо как человек, а таких людей читать неприятно.

- А Сартр приятнее?

- Ну не перегибай... Даже читать не хочу.

- Я тоже. Я бы с удовольствием прочёл Макса Фрая.

- Так в чём проблема? Трать степуху на книжки, а не на бухло.

- Увы, любимая, это ничего не изменит.

- Эт-то правда.

Воцарилось некоторое молчание.

- Давай не пойдём к Пушкину, а то там алкашня на наше вино слетится.

- Ну давай тогда прогуляемся до Библиотеки. Ближе нигде не присядешь...

- А как же «Кружка»?

- На Охотном она больше раза в черыре.

- Ну пошли... Ты знаешь, о чём я подумала?

- Опять о сексе?

- Иди в жопу! Пошляк...

- Ой, кто бы говорил!

- Так тебе интересно или нет?

- А ты подумай.

- Я думаю о том, что за последние дни мы настолько привыкли к смерти, что ей пора бы отвыкнуть от нас.

- Ну... не знаю... Мне кажется, человек легче всего привыкает к смерти на войне, а на войне всякое бывает. Шальные пули, осколочные снаряды и всё такое.

- А воюем-то мы с кем?

- Я бы сказал, со всем миром и с собой в первую очередь.

- И кто же победит?

- Я сказал бы, что это зависит от нас, но сейчас я уже ни в чём не уверен.

- Я тоже... Мне начинает казаться, что от нас вообще ничего не зависит и зависеть не будет уже никогда.

- Ну почему же? Мы можем выбрать себе смерть, какую пожелаем. Только в её момент мы не будем знать, что мы сами её выбрали.

- Опять ты о смерти! Неужели нельзя от неё отдохнуть хотя бы денёк?

- Смерть никогда не отдыхает. Если мы с ней боремся, мы тоже должны быть неустанны.

- Но борясь со смертью, мы не очень-то приближаемся к жизни...

- А это и не обязательно. Если ты посвятил свою жизнь борьбе со смертью, у тебя никогда не будет жизни.

- Но борющийся с жизнью её и обретает, вот парадокс!

- Это оттого, что заглядывающий в бездну каждый раз забывает, что и бездна вглядывается в него. Напитавшись её энергией, он становится живее всех живых и сам превращается в бездну... Такие люди и правят нами, пока мы боремся за выживание. И нам никогда их не одолеть, пока мы боремся со смертью. Борющийся с жизнью всегда побеждает.

- С тобой страшно говорить...

- Почему?

- Потому что ты ДЬЯВОЛЬСКИ прав, Лёша.

- Это моя работа – учить всех жизни и не уметь жить самому.

- Значит, ты не создан для семьи и брака, потому что последнее умение в браке необходимее всего...

- Во-первых, хорошее дело браком не назовут. А во-вторых... Кто сказал, что я вообще создан для жизни?.. Таким, как я, лучше умирать во младенчестве или становиться абортом. Меньше было бы вони в окружающую экологию.

- Ты ещё и шутишь...

- А х...ли делать? Без юмора я бы давно уже сдох, как собака.

- От чего?

- Ты знаешь, от чего. Голова бы треснула от объёма обрабатываемой информации. И от тоски... неустроенности... нелепости бытия... и себя...

- А мне плевать. Я тебя всё равно обожаю.

- Это меня и беспокоит.

- Я тебя не понимаю...

- А что тут непонятного? Я запрограммирован на героическую гибель в бою с самим собой. А тебе я хочу жизни и счастья, которые со мной категорически несовместимы

- Мне плевать на жизнь и счастье, если ты будешь рядом. Ты ведь не робот, дорогой мой. И единственный, кто тебя программирует – это ты сам. Внушишь себе мысль о смерти – будет смерть, жизнь – значит, жизнь.

- Я бы с тобой согласился, Мариш, если бы не последние пять дней. Кто-то из них вообще думал о смерти? Рефлексировал ежедневно, размышлял о бренности и никчемности своего бытия? Они просто бухали, дорогая, и вообще ни х... ни о чём не думали. Пойми наконец, что мы на войне, и на войне смерть, приходя, не спрашивает, думаешь ты о ней или нет.

Эти доводы заставили Марину замолчать на время.

Лёза же не унимался.

- Ты в курсе, какая категория населения у нас лидер по средней смертности? Мужчины от 25 до 45! Во цвете лет! В тот период, когда о смерти думаешь меньше всего, и с каждым годом смертность потихоньку молодеет. Сама догадаешься, какая категория чаще всего гибла в Великую Отечественную? Во-во! Они же. Цвет нации, без которого не будет воспроизводства потомства. Ещё доказательства нужны?

- Мне всё страшнее говорить с тобой... У тебя воистину ДЬЯВОЛЬСКАЯ логика. И это не комплимент. Не с НИМ ли ты сражаешься? Не ОН ли в тебя вглядывается?

Лёха от этих слов даже остановился.

- А ты разве не тем же занята?

Теперь остановилась Марина.

- Я всего лишь женщина, любимый. Я могу из себя строить кого угодно – лидера, сухаря, вожака, Цербера душ человеческих, но в первую очередь я – слабая женщина. Судьба свела меня с человеком, который занят... гм, определённой борьбой. Я люблю этого человека, я готова отдать за него жизнь, но я сначала хотела бы узнать, во имя чего он готов отдать свою. Ты-то сам это знаешь?

- Конечно. «Это» стоит передо мной.

- Ай, перестань, ты же знаешь, что я не об этом...

- Зато я об этом. Я люблю тебя, Марина...

- ...всё сильней день ото дня... Старая песня – люблю, люблю... А тебе ясен смысл твоих действий?

- Будешь искать смысл – обретёшь смерть!

Марина посмотрела на него своим знаменитым взглядом. Лёха ответил своим не менее эффектным оскалом. Так они простояли не меньше двадцати секунд.

- По-моему, мы созданы друг для друга. Мы друг друга уравновешиваем.

- Не забывай, третий противовес лежит в Склифе. Завтра её надо навестить.

- Да, ты права. Ну, пойдём, мы почти пришли.

Так они дошли до памятника Фёдору Достоевскому.

Автору «Бесов» и «Преступления и наказания».

То-то Фёдор Михалыч бы обрадовался...

- И охота тебе каждый раз спускаться в ад? Неужели нельзя жить, как все нормальные люди?

- Ты о стучании на компе в офисе и боулинге по воскресеньям? Нет, этого мне неохота.

- Ты циник.

- А ты циник вдвойне, раз говоришь, что любишь циника.

- Как ты всё-таки умеешь заткнуть человеку рот! Даже не знаю, что сказать...

- Иногда лучше жевать, чем говорить. Кушай чипсики, блондинка.

- Сам дурак.

Выпили по стаканчику.

- Думаешь, мне так кайфово?

- Да я всё знаю... Мы ведь на этом и сошлись, по сути дела...

- Тогда зачем спрашиваешь?

- Хочу застать тебя в тот редкий момент, когда ты относительно трезвый и вроде бы никого не спасаешь, не спрося разрешения.

- Ты считаешь меня безответственным?

- Как тебе сказать... Раз уж мы перешли на полную откровенность, я скажу, что не позавидовала бы твоей жене.

- А я – твоему мужу.

Оба засмеялись.

- Да и к тому же – мы щас сидим у ног человека, жене которого завидовали только гении и сумасшедшие.

- М-да... Но это – две крайности одной и той же сущности.

- Как Бог и дьявол? В самом деле, всё зависит от угла зрения...

- Ты ведь так не думаешь.

- Конечно, не думаю. Эйнштейна за его теорию относительности убить было мало, а он умер в своей постели.

- Зато в конце жизни он понял, куда приводят мечты – то бишь прогресс.

- Да, я слышал об этом... В никуда... Да и какой может быть прогресс, если нас воспитывали либо наши бабки с дедками, либо вообще никто, потому что родителям вечно было некогда! А потом они удивляются – откуда такие дети-сволочи появляются! Всё от самообразования.

- А брак вообще вымирает как институт...

- Ты всё о камельке и колыбельке?

- Ну я же женщина...

- Как говорил один умный француз, секс – это то, за что мужчины расплачиваются браком, и то, чем женщины платят за брак.

- Очень похоже на Бегбедера...

- Так это он и есть! Молодчина!

- Стараюсь... Так как насчёт ада?

- Ты протрезвела и захотелось поговорить о вечном? Ну изволь. Мне этого не избежать, как не избежать этого никому, потому что ад и рай, как известно, в нас соседствуют...

- Ну да, а жизнь – это огромный фильтр, пройдя через который человек определяется высшими силами либо туда, либо сюда. Эту банальщину мы уже слышали.

- На банальностях мир построен. Без них никуда. Когда-то то, что ты щас поименовала банальностью, называлось универсалией...

- Кончай лекцию, дорогой. Я тоже умные книжки читала... когда-то.

- Так зачем спрашиваешь, если тебе и так всё известно?

- Я просто хочу понять, верна ли моя гипотеза... Убеждаюсь, что верна.

- Какая гипотеза?

- Гипотеза о том, что твои нынешние воззрения и твоя борьба происходят не из глубин души, а из увлечённости виртуальным миром литературы люциферианской направленности. Ты книжек плохих перечитал, по ходу...

- И это мне говорит бывшая готка!

- Вот именно, бывшая! У всех бывает, да не у всех проходит. У меня вроде прошло, а у тебя – нет.

- Ну, у меня в качестве вразумляющего начала не было своего Монаха...

- Заткнись! Идиот!

- Эх, Марина... В четырнадцать лет этим только балуются, а мне уже не четырнадцать, и задумываться над этим всерьёз я начал всего пару лет назад. В том возрасте, когда те, которые баловались, уже подумывают о том, чтобы забросить это к чёртовой матери и ореспектабеливаться.

- Чего?

- Ореспектабеливаться. Становиться респектабельным.

- Ну и что?

- А то, что, взрослея, человек теряет свежесть восприятия, присущую ребёнку. Становится черствее, сильнее и злее. В общем, ореспектабеливается. И ему начинает казаться, что те вопросы, которые интересовали так называемых «романтических подростков» - смысл жизни, добро, зло, мироздание – это вопросы детские, а следовательно, недостойные размышления. И он начинает заниматься более сложными и важными, взрослыми делами – какую купить мебель, куда съездить в отпуск, на что копить – на «Хонду» или «Шевроле», в каком районе приобрести квартиру и прочее. Получается сухарь. Без мозгов и стыда за нелепость этого мира. Нас покупают взрослостью и социальной престижностью – и мы становимся идиотами. В этом ты права. Я непременно скоро стану идиотом – юность закончится. ОТВЕТСТВЕННОСТЬ наступит. И вместо менталитета будет сухаритет.

Марина усмехнулась.

- Ну вот, уже улыбаешься. Прости за Монаха, я не сдержался. Уж очень хочется научить тебя уму-разуму.

- А мне тебя. Ты меня тоже прости. Мы ведь два сапога пара.

- Так выпьем же за это! Чё-то мы медленно пьём...

- Нам спешить некуда. Мобильники сели или вырублены, так?

- А нам никто больше и не треба, - сказал Алекс и, наклонившись к Марине, впился в её уста минуты на полторы, а затем осушил свой пластиковый кубок до дна.

- Жуй-жуй, глотай, всё равно на халяву считай досталось. Ну ты отожгла, хехе!

- Что умеем, то умеем. Так что ты там говорил про универсалию?

- Я говорил, что всё дело в пропорциях и мере проникновения вглубь. Как человек основательный, я вынужден, чтобы помочь человеку, вывернуть ему душу наизнанку, а потом собрать её заново.

- Но таким образом ты берёшь на себя функции Господа Бога! Спина не чешется?

- Я всего лишь даю людям надежду, как я её понимаю, а их дело – слушать меня или нет. Вроде никто не жаловался, что я ему херню посоветовал.

- Да я понимаю, что ты умён, как мало кто умён. Мне хочется знать, чем всё это кончится...

- Смотря для кого. Для Марины-человека это кончится физической смертью, притом очень скорой, но Марина-женщина испытает лучшее чувство в своей жизни, и умирать ей будет нестрашно – я так думаю.

- Почему очень скорой?

- Потому что такие как мы, любовь моя, долго не живут, - ответил Алексей и, не отрывая глаз от девушки, осушил очередной стакан муската. Затем взял её руку в свою и поцеловал её. Марина невольно отдёрнула руку.

- Я всё больше убеждаюсь, что знаю, с кем имею дело.

- С кем же?

- С бесом. Ты говоришь, что борешься с дьяволом и одновременно уверяешь, что борешься с самим собой. Дальше подсказки нужны?

Лёха опустил глаза на некоторое время. Потом поднял их и сказал:

- Дьявол – самая запрограммированная сущность на свете. У него нет ни одного оттенка чувств, ни одной грани, у него всё прямолинейно. А я умею любить, Марина... Ещё подсказки нужны?

Его глаза начали наполняться слезами. Это было невозможно подделать.

- Прости меня! Боже мой, что я несу... я так устала, я схожу с ума... я уже съезжаю с катушек...

Лёха обнял её.

- Да нет, любовь моя. Ты как раз возвращаешься к разуму. Боюсь только, что нам недолго осталось...

Достоевский вертелся в гробу вертолётом.

Тьма накрыла этот мир, господа. И нелегка дорога обратно к свету.

Но нет ничего невозможного, если Вами правит любовь.

- Ты знаешь, меня всегда интересовал вопрос, зачем бесу праздные умы? У тебя есть точка зрения на этот счёт?

- Дорогой, это очень опасный вопрос.

- Почему?

- Потому, что он о нас... Мне будет трудно объективно ответить.

- Всё же постарайся.

- Мне думается, что отсутствие дела легче всего заполнить именно такой субстанцией.

- Ты считаешь, что занятой человек бесу неподвластен?

- Да нет, напротив. Просто занятые люди ни черта не смыслят в высоких материях, у них есть дела поважнее, как ты справедливо отметил. Поэтому их легче использовать втёмную.

- Да уж... Полезные идиоты, как говорил Ленин. Столбовой дворянин и очередной праздный ум.

- Вот ты сам на свой вопрос и ответил. Праздные умы куют идеи, за которыми затем поплетутся занятые. Эти идеи перемалывают миллионы жизней, а им хоть бы хны. Идеи, идеи, идеи...

- Сзади нас тоже сидит ходячая идея. Вот уж парадокс, едрёна мать – рядом стоят памятники проповеднику Христа и антихристу. Такова психология нашего народа... Но вопрос действительно опасный. Мы ведь не знаем, чем окончится эта борьба.

- Может, она уже окончилась, и ты проиграл?

Лёха недобро посмотрел на свою спутницу.

- Тогда зачем ты здесь?

- На такие вопросы может ответить только смерть – она не оставляет чувства незавершённости действия.

- Кажется, мы меняемся ролями. Теперь ты начинаешь учить меня жизни.

- Ты сам говорил, что мы прекрасно дополняем друг друга. Вот и кушай, не подавившись, любую критику.

- Мне об этом можно не говорить.

- Я знаю, но вдруг ты расслабишься, забудешь слова и выйдешь из роли? Тебе понадобится суфлёр.

Алекс чуть не выронил стакан, налитый до половины.

- Ты чё несёшь? Какая, на х..., роль? Ты в своём уме?

- Я-то да. А роль обыкновенная – властитель дум, борец с дьяволом и гений логики. Сбрось маску, Фантомас. Без неё ты привлекательнее и естественнее.

- И что же под маской? – выдавил из себя Лёха, всё больше свирепея.

- Восемнадцатилетний пацан, который бухает, прогуливает универ и желает самовыразиться в корыстных плотских целях. Я что-то упустила?

Это был удар кастетом ниже пояса. От неожиданности Лёха на несколько мгновений замер на месте со стаканом, остановившимся на полдороги ко рту. Затем выхлебал оттуда всё содержимое, достал сигарету, закурил её, сделал пару тяжек и вдруг стремительно, с разворота на сто восемьдесят градусов, залепил Марине пощёчину.

- Тварь! – только и выдавил он из себя, смял стакан в руке, встал и направился к переходу, ведущему к вестибюлю метро.

- Ты всё-таки подавился критикой, дорогой! – услышал он сзади громкий и выразительный голос Марины. – Так какая же тут борьба, если ты не можешь победить слабую женщину и бежишь, задрав портки, наверняка дальше бухать! Куда тебе, грешному?

Алекс остановился, постоял немного спиной к девушке, затем обернулся и посмотрел на неё. Её лицо было вызывающе спокойным и уверенным, только левая щека покраснела от удара. Он принял единственно правильное, как ему казалось, решение. Подойдя к Марине снова, он присел на корточки и произнёс каким-то сдавленным хрипом:

- Ударь меня в ответ. Мы будем квиты, и ты меня больше никогда не увидишь... Бей!

- Я тебя ударю, но с условием, что ты меня потом выслушаешь. А дальше – иди, куда хочешь.

- Я не намерен тебя слушать... мразь! Ты меня провоцируешь! Бей, и я ухожу к ё...ной матери!

- Вот именно, потому что тебе идти больше некуда. У тебя нет ни дома, ни работы, ни друзей, ни подруг, ни родных, ни близких. У тебя есть только пьянка и базарные разговоры на околовсяческие темы. Плюс к этому ты не мужик, раз позволяешь себе бить женщину, которую, как говоришь, любишь. Ты просто мудак и ничтожество, дорогой.

Это уже был удар в самое сердце. Лёха уже занёс было руку для второго удара, но рука бессильно опустилась. «Она ведь права. На двести процентов права. Я и есть мудак и ничтожество. Подзаборная пьянь, дающая всем советы, как жить дальше. Но... это просто возмутительно! Для этого... я даже не могу слов подобрать! Это говорит мне... она!!!!! Сейчас!!! Кем же нужно быть после этого? И зачем такой дьявольский сарказм? Она вообще любить способна? Видимо, нет. Себя она не любит, а кто не любит себя, не полюбит никого. Ну, щас я ей устрою карусели...» Он сделал как можно более спокойное лицо и заговорил:

- А ты, детка, просто стерва и прошмандовка. Да ещё и алкоголичка. Спишь, как бомжиха, на улице – с немужиком, пьянью и воображалой – лишь бы штаны были рядом! Е...шься с бабами, а про твоих мужиков я вообще молчу. Слушай, а когда тебя драл Монах, ты стонала? Подмахивала, чтоб поглубже? Или только клитором тёрлась? Надо ему руку пожать, что он меня опередил – я-то, по крайней мере, к тебе точно не притронусь после этого не то что х...м, а и ногтём! Неохота триппака заработать от такой пигалицы. И эта грязноп...дая дрянь мне ещё мораль читать будет! Смех с тобой, моя сучка!

Таким ударам человек ещё не подобрал названия. Противники стоили друг друга. Марина встала и со словом «П...дун!» носком сапога засветила Лёхе прямо в глаз. Он не стал отражать удар, только прикрыл глаз рукой, чтоб он не вытек. И, откатившись в сторону, плюнув на боль, быстро поднялся, обхватил Марину за шею, сделал подсечку и повалил на каменный приступок постамента. Скрутив ей руки, он посмотрел ей снизу вверх прямо в глаза и прохрипел:

- Ну что, обмен любезностями окончен? Можем поговорить спокойно?

- Отпусти мои руки, дурак.

- Ага, чтоб ты мне ещё раз врезала! Мне драк на этой неделе хватило.

- Отпусти, сказала! Честно, не буду бить... Ну Лёша! Связался, в натуре, с бабой. Пусти, дурак! Слезь с меня, ещё належишься!

Лёха поймал себя на мысли, что к этим невероятным выкрутасам он уже начинает привыкать. «Ладно уж, ёб твою... Чё я, не понимал с кем связываюсь? Теперь терпи, Лёша, терпи...»

Он слез со своей возлюбленной, она подобрала край пальто и уселась на приступок. Налила себе из краника стакан и выпила его залпом. Лёха поймал себя на мысли, что повторяет за ней все действия. Он тоже осушил стакан и воззрился на неё вопросительно-выжидательно.

- Я требую объяснений.

- Чего?

- Вот этого говна, которое ты на меня вывалила. Мне пришлось отвечать адекватно.

- А разве не понятно? Мы просто сказали друг другу правду, вот и всё.

Марина замолчала и начала уплетать чипсы за обе щеки, будто ничего не произошло.

- То есть как – всё? А на х..., позвольте спросить, мне такая правда?

- А ты не догадываешься?

- Ты меня уже достала со своими ё...ными загадками! Колись!

- Я поняла, что ты прав, Лёша. Нам действительно недолго осталось, и если ты это чувствуешь разумом, то я – сердцем. Поэтому нужно испытать всё – в том числе и такую правду. Без неё мы бы сдохли непонятыми друг для друга.

Лёха отвернулся от Марины и уставил глаза в брусчатку. Тысячи ощущений и мыслей начали смешиваться в нём. Он знал, что такие душевные физрастворы обычно заканчиваются образованием коктейля Молотова с последующим выбросом вовне в виде удара кулаком по столу или битья головой о стену, но он не хотел контролировать себя.

«Доигрался, ублюдок... Она, похоже, реально сходит с ума. А у меня ведь действительно больше никого нет – я всех от себя отвадил, несчастный идиот. Все эти игры в творца, который выше и Бога, и дьявола, и всего остального, никогда добром не кончаются. Мы уже и подрались. Сегодня вечером наверняка займёмся сексом – просто так, чтобы всё испытать напоследок... Господи, скажите мне, что я сплю и всё ЭТО – всего лишь кошмар, бред сумасшедшего, который скоро кончится... Да нет, это жизнь. Даже если бы я и спал – всё равно это жизнь, как она есть... И другой у нас не будет...»

- Ты в высшей степени странный человек, любимая. Но, несмотря на всю очевидную бредовость происходящего, я понимаю, что ты где-то права.

Марина оторвалась от чипсов и обернулась на Алекса. Она долго молча смотрела на него. Её глаза постепенно наливались слезами.

- Лёша, ведь это не игра. Я прекрасно знаю, что ты не играешь, потому что сама не играю. Я знаю, ты меня не простишь за это, но... когда я говорила тебе все эти гадости, я... в них верила...

- Ну почему же? Я тебя прощаю. Вернее, тут даже прощать не за что. И я тебе за это даже благодарен.

- Да? Почему?

- Потому что я тоже кое-что понял. В отношениях между людьми обычно господствует одна тональность – либо плохо, либо хорошо, либо никак. После того, как одна тональность переходит в другую, старые отношения прекращаются, начинаются новые – либо дружеские, либо вражеские, либо чужие. При этом обе стороны как бы становятся другими людьми по отношению друг к другу, даже другими особями другого вида. В этом настоящая шизофрения нашей жизни. У нас сейчас было наоборот – ты и я остались прежними, даже после ссоры и драки. Когда ты оскорбляла меня, ты была тем же человеком, той же особью, что говорит мне «люблю». Ты одновременно любишь меня, ненавидишь и презираешь. В равной степени. И я тоже. Правда, это в три раза удлинняет признание... Ну ладно. Марина, я люблю, ненавижу и презираю тебя! Звучит, а?

- Лёша! – и кинулась ему на шею. Он обнял её, как маленького бездомного котёнка, которого он нашёл и подарил ласку. Она действительно напоминала взъерошенного жизнью зверька, запутавшегося в электрических проводах и не имеющего возможности выбраться самостоятельно. Но никаких покровительственных чувств к ней он не испытывал, Боже упаси. Они были равны во всём, и впервые в жизни ощутили себя новой генерацией, новым видом Человека Разумного.

Восемнадцатилетние подростки... Как страшно иногда усмехается жизнь...

Вино подходило к концу. Марина уже явно дрожала, как соломинка на ветру.

- Ну чё, пойдём в Кружку? Ты уже замёрзла вся.

- Знаешь что... Поехали ко мне домой.

- Как – домой? Там же у тебя родители...

- Мне плевать. Я люблю тебя, и мне хочется... гм...

- Того, о чём я думаю?

- В этом наши мысли трогательно совпадают

- А проблем не будет? Меня не выставят за дверь?

- Доверься мне, я всё устрою. Ну так что, едем?

- Едем! – воскликнул Лёха и вскочил как подброшенный. – Только винище надо допить.

- Допьём по дороге, а у меня в районе закупимся ещё.

- Постой, но это же просто хамство... по отношению к твоим шнуркам. Может, им тоже хочется...

Марина как-то странно посмотрела на него.

- Значит, будет не дом, а траходром! Поехали. Они моей жизнью давно не интересуются, так я их просвещу.

Лёха балдел от этой девушки всё больше и больше. Отказываться было нелепо. Он вытащил целлофановый пакет с вином из упаковки, положил его в сумку «Седьмой континент», и двое молодых людей торжественно проследовали к вестибюлю.

Дорога до станция Кунцевская занимала около получаса. По Филёвской линии пустили новёхонькие поезда взамен старых «консервных банок», как их называл Лёха. Зимой в новом поезде было намного теплее, чем вне его по ходу движения, так как линия проходила большей частью по открытому воздуху, а летом стояла ужасная жара и духота, особенно в час пик, ибо кондиционирование в них напрочь отсутствовало. Сделано в России...

Лёха и Марина уселись в ближайший к переходу вагон. Бегать никуда не хотелось, спешить было некуда. У Лёхи возникло странное ощущение – чувство ложной стеснительности, микшированное с радостным предвкушением грядущей наглости. Такое ощущение возникает, когда человек производит запретное или нежелательное в общественном понятии действие и процентов на восемьдесят уверен, что ему за это ничего не будет – парковка на стоянке возле Госдумы, обгон на скорости сто километров в час на участке с максимумом в сорок, курение и распитие горячительного в здании университета, справление нужды за ближайшей палаткой, когда сзади проезжают десятки отполированных до блеска авто, и прочие действия, на несколько секунд совершающие революцию в мозгу нарушителя общественного порядка и вызывающие желание продолжать плевать высоко и долго на этот общественный порядок, хотя бы из стремления самовыразиться.

Молодые люди молча допивали мускат из пакета, глядя в окно вагона. Мимо проплывали пейзажи с намёком на государственность и капитализм – офис компании «Нокия» с одной стороны и здание Правительства РФ. Лёха привычно показал в сторону последнего неприличный жест, чем вызвал сдержанную улыбку Марины.

- Ты думаешь, им есть дело до твоих факов?

- Нет, зато мне есть дело. Это самое невинное, чего заслуживает эта контора.

- Но и самое большее, что ты можешь им сделать.

- Ну почему же? Если движение нельзя развалить, его необходимо возглавить.

- Тогда тебе придётся так или иначе работать на НЕГО. Становиться полезным идиотом или ковать новые идеологии. Уверяю, у тебя получится, но не понимаю, как ты это сможешь совмещать со своим взглядом на проблему.

- У меня одна большая проблема, и ты знаешь, какая. А насчёт совмещения... Совмещаются же как-то в нас три отношения друг к другу сразу. Я думаю, и с этим дерьмом можно как-то разобраться.

- Нет, Лёш, это совсем другое. У нас с тобой произошедшее совмещение – результат абсолютной откровенности, доведённой до абсурда...

- Абсурда с точки зрения формальной логики.

- Ну да, я это и хотела сказать. А здесь – работа на того, с кем ты борешься. Не важно, что ты там будешь делать и о чём будешь думать во время исполнения задачи – главное, ты будешь работать на НЕГО. И чем дальше ты будешь продвигаться вверх, тем ближе ты будешь к тому, чтобы возглавить это движение – то есть фактически стать ЕГО правой рукой. Ты об этом не подумал, мой аналитик?

Лёха задумался и замолчал. «Да, она умеет заткнуть рот человеку не хуже меня. Но дело не в эффектности фразы, за которой ничего не стоит, кроме семантической игры. Всё как раз наоборот – она права. Я не юрист и не журналист, а ведь это две самые бессовестные профессии, главные ЕГО подручные в мире социальной занятости. Но я историк. И если адвокаты и журналисты не понимают, на кого они по-настоящему работают, то я от них отличаюсь лишь тем, что понимаю, до какой степени ни черта не понимаю. Я ещё такая мелкая сволочь, и по возрасту, и по психологии, а на что замахнулся... Но с другой стороны, кто, если не я? Кого вообще это интересует? Я не знаю, наверняка кого-то, но я с ними не знаком. В конце концов, все, кто проникся этой идеей, придут к одинаковому решению и исходу. Что сила и воля – это тлен, тысячеглавый убийца-дракон, способный только разрушать».

- Мне думается, что опорой мне будет вера. Она не даст мне скатиться в подручные беса.

- Но если ты захочешь возглавить это движение, при продвижении наверх тебе придётся пользоваться методами, которые противны твоему естеству, твоей сущности. Бездна будет вглядываться в тебя.

- Не может быть, чтобы бес, падший ангел, был сильнее Бога!

- Может, Лёша, может. Это как раз следует из того, что ты говоришь. Дьявол – сильнее, а Бог – добрее. Следовательно, дьявол всесилен, а Бог – всемилосерден. Недаром Иисус принял смерть на кресте, дабы показать нам всем, что добро побеждает силу. Но побеждает только через смерть. Смерть – это искупление грехов, навороченных силой.

- Марина, ты оправдываешь самоубийц. Они ведь кидаются из окон не от хорошей жизни. У тебя получается, что каждый из них сознательно искупает свои грехи смертью. У тебя даже Христос получается самоубийцей, притом главным самоубийцей в истории! И все мученики за веру, все герои, погибшие за идею и свою землю – тоже самоубийцы. Которые своей гибелью в бою искупают грехи своего правительства, втравившего так или иначе в войну свою страну и свой народ. Какая чушь!

- Нет, дорогой, это не чушь. И ты прекрасно это знаешь. Ты не задумывался, почему все отрицательные герои в любой книге так боялись смерти, а положительные шли на неё с лёгкостью? Как раз таки поэтому. Человек, отягощённый злом, смертельно боится уйти из этого мира, потому что он тоже отягощён бесом. А человек, в котором преобладает Бог, никогда не боится смерти, поскольку на подсознательном уровне ощущает, что смерть – это дорога к благоговению и ключ к двери, ведущей к началу новой, божественной, если угодно, райской жизни, а не конец жизни. Ты со мной не согласен?

Лёха оторопел. Обмер и застыл в замешательстве. Она опять была смертельно, фатально права. Но у него одновременно возникло ощущение, что где-то он уже это слышал. Глядя на Марину, он начал судорожно рыться в памяти, перебирая все известные ему религиозные течения и ереси, и вдруг его осенило:

- Солнце моё, ты почти дословно цитируешь основные постулаты ереси катаров, или альбигойцев. Секты, которую разгромили восемьсот лет назад на юге Франции, в 1244 году разрушили замок Монсегюр. Ты возвращаешься на восемьсот лет назад!

- Ну и что? Идеи бессмертны, друг мой. Они появляются то там, то там, на совершенно разных территориях и в разное время. К слову, катары ничего нового не предлагали, а только творчески переработали учение манихейцев, которому вообще тыща шестьсот лет. Видишь, я тоже знаю историю.

- И восемьсот лет спустя возникло учение катаров. А ещё восемьсот лет спустя сидит на перегоне Александровский сад – Крылатское вот такая вот новая альбигойка Марина и втирает мне принципы своего учения! Может, избранной ещё назовёшься? У катаров они тоже были.

- Я знаю. Это издержки любой религии – вождизм. Любой догме нужен свой первосвященник и клир – будь то катары, католики, нацисты или идеологический партотдел ЦК КПСС.

- Хм, это верно. Да и ересью это учение стало только после того, как папе римскому Иннокентию III и французскому королю понадобились земли Лангедока для организации там церковных и светских феодов...

- Вот-вот. Так кто же после этого еретики – правоверные катары или правоверные католики?

- Если ты имеешь в виду, кто был более прав в конфликте – конечно, катары. Но что касается идеологии... в голове не укладывается сразу... Хотя в этом что-то есть... Да и все мои выкладки к этому ведут. Возможно, ты и права. Но в таком случае... в таком случае нет ни ада, ни рая, вернее, земная жизнь – это ад, а загробная – рай. Но умирают-то все, и плохие, и хорошие. Как же быть с отягощёнными злом, если уж пользоваться терминологией Стругацких? Куда они деваются, куда деваются их души?

- Алекс, ты же хорошо разбираешься в истории религий. Вспомни индуизм, вишнуитов и шиваитов...

- Реинкорнация?

- Бесконечная реинкорнация, Лёша. Вплоть до Страшного суда.

- Ну Марин, это уже дурная синкретика. Ты соединяешь кислое с длинным.

- Не забывай про коллективное бессознательное. Люди на всей планете, в принципе, верят в одно и то же, только называют и трактуют это по-разному. Так или иначе весь комплекс человеческого менталитета основывается либо на вере в высшее первоначало, либо в отсутствии веры.

- Бутусов... А как быть с даосизмом и конфуцианством?

- То же самое. Первооснова любой китайской религиозной системы – инь и янь. Кроме того, сама страна называется Поднебесной – то есть священной, райской и единственно правильной землёй. Это происходит от вековой изолированности и, как следствие, доведённой до абсурда самодостаточности.

- Это называется спазмом самолюбования. Ну ладно, убедила. Но всё равно... христианская догматика любого толка считала веру в переселение душ страшной ересью.

- Вот именно – догматика! Догматика традиционных, господствующих автокефалий, которые в силу большей приверженности методам сам знаешь кого сумели вытеснить все остальные на периферию, либо вообще уничтожить, как альбигойцев. Но катары ушли в небытие, а идеи остались. И они мне близки, дорогой... Мы, кстати, приехали.

«Мне они тоже становятся близки, чёрт побери... Ах, Марина... Куда же нас с тобой приведут эти игры разума? Известно, куда...»

Через полчаса двое молодых катаров подошли с двумя пакетами эйфории к двери Марининого подъезда. Девушка щёлкнула магнитным ключом в канавке домофона, и дверь открылась. Они поднялись на пять ступенек и вызвали лифт.

- Единственное, что от тебя требуется, это сделать непроницаемое лицо и сказать «здравствуйте». Всё остальное я беру на себя.

- А пакеты?

- Они непрозрачные. Да и для них не секрет, что я знаю, что такое алкоголь. Впервые я его попробовала в семье, на Новый год. Шампанское. Бокальчик.

- И сколько тебе было лет?

- Двенадцать.

- Ууууу...

- Что – у? А тебе сколько лет было?

- Пятнадцать.

- Салага! Хрр – тьфу! – сплюнула она по-матросски на сторону через уголок губ. Лёха усмехнулся.

- На каком этаже живёшь?

- На шестом.

- А номер квартиры?

- Двадцать шесть.

- Ууууу... Тринадцать на два! Это мы удачно с тобой заблудились.

- Всё, заходим.

Ключ повернулся в двери.

- Привет, мам! Это мой друг Лёша, я его попросила помочь мне по сессии.

- Здравствуйте, - произнёс Лёха свой текст, подавив ядовитый смешок.

- Ты где пропадала, моя родная? Какого у тебя мобильник выключен? Я тебе его для чего покупала?

- Для того, чтобы мои друзья не звонили на домашний. Это бесполезно – ты всё равно постоянно на нём висишь.

- Ну-ну... Ладно, потом поговорим. Лёша, вы голодны?

- Ээээ...

- Спасибо, мам, мы ни в чём не нуждаемся. Мы пойдём ко мне в комнату. Не буди нас с утра, нам торопиться некуда. Первый экзамен – после Нового года. Мы почитаем книжечки, посмотрим кино, выпьем чайку, и Лёша по правилу кавказского гостеприимства останется у нас до утра. Утром мы пойдём куда глаза глядят – готовиться к сессии дальше. Зайдём в библиотеку, или посидим в Интернете, или просто съездим в универ. Завтрак я приготовлю сама. Можете спокойно уходить на работу. Всё. Пока.

Лёха прошёл в комнату, следом за ним Марина и закрыла за собой дверь.

- Ну ты даёшь, мать!

- А чё их бояться? Что они, молодыми не были? И вообще – в общении со шнурками главное – темп, как в шахматах. Не нужно виновато улыбаться, ступорно мычать и опускать глаза в пол. Нужно не дать им по возможности ни слова произнести. Ввести их в некий транс, чтобы создать перерыв в несколько секунд, чтобы до них дошла переданная информация. А за это время можно шмыгнуть в комнату и до утра исчезнуть.

- Браво! – сказал Алекс и зааплодировал. – У меня опыт подобного общения менее удачен. Я в основном молчу.

- Ну и дурак! Чем больше ты говоришь со своими родителями, тем меньше они вмешиваются в твою жизнь и, следовательно, меньше о тебе знают. А когда ты с ними молчишь, ты весь как на ладони. Я-то своих уже давно построила таким образом.

- Давай за это и выпьем. Доставай.

- Замётано, мой добрый катар!

- Не надо! А то мне кажется, что ты меня называешь желудочной болезнью.

Марина засмеялась.

- Да уж... Коньяк-то должен быть хороший?

- Сам выбирал. Уж в спиртном-то я толк знаю – зелёный змий!

- Ты по всем змиям спец, любимый, - сказала она и приблизилась к нему так, чтобы он чувствовал её запах, но не мог её коснуться, и тряхнула головой, так что её волосы обдали Лёхино лицо и на это мгновенье заслонили от него весь остальной мир. Её глаза смотрели прямо на него, и в них уже не было тройственности отношения. Только любовь. В чистом виде.

- Я люблю тебя, моя родная... моя красавица... моя умница... моя волшебница...

- Я люблю тебя ещё сильнее, чем возможно любить человека и чем может любить человек. Мне больше ничего не нужно, только будь рядом...

- Я буду рядом... каждую секунду... Мне не скрыться от тебя. И от себя. Да я и не хочу...

- Каждую секунду, говоришь? – её глаза вдруг стали какими-то хитренькими, как у маленькой лисички.

- Что ты опять задумала?

- Я вспомнила, что уже два дня не была в душе.

- И что? – Лёха начал догадываться о её намерении, одновременно отгоняя эту догадку от себя.

- Ты не согласился бы потереть мне спинку? – её глаза стали просто наглыми и, мягко говоря, раскрепощёнными.

- Ты сумасшедшая! Это же... это просто неприкрытое хамство! – но глаза его тоже начали загораться тем же огоньком. Огоньком, который затем обычно разрастается в бешеный и неудержимый пожар страстей и пир Эроса.

- Ну пожалуйста, ммм? – она повернулась к нему спиной, присела на корточки, прислонилась вплотную к его ногам и, прогнувшись вперёд и обернувшись на Лёху, начала медленно, с кошачьей пластикой подниматься, проводя ягодицами по тому месту, которое вызывает к жизни основные морфологические корни русского мата. Поднявшись на ноги, она обхватила его руками за шею сзади и закрыла ему рот поцелуем, одновременно начав двигать тазом и животом, неспешно описывая восьмёрку и останавливаясь снова в том самом месте. У Лёхи внутри всё закипало, а снаружи – реагировало подобающим образом. Но затем Марина перестала описывать «восьмёрочку» и, выпустив Лёхину шею и прогнувшись вперёд, начала производить движения взад-вперёд, всё быстрее и быстрее. Лёха терял самоконтроль и самообладание. Но неожиданно она остановилась, повернулась к нему лицом и сказала:

- Ну что, потрёшь мне спинку или мне взять длинную... мочалку?

- Стерва! – произнёс Лёха. Его глаза горели желанием обладать этой женщиной целиком, каждой её клеточкой. – Пошли.

- Ну пошли.

Они зашли за угол и прошли в ванную.

- Мам, мы руки помоем, - крикнула Марина, и Лёха заметил, что на её лице мелькнула гадостная улыбочка, какая бывает у малолетних сорванцов, готовых на совершение любых проказ.

Детям до 16 и дамам после 50 не рекомендуется.

Задвижка на двери ванной щёлкнула. Марина включила воду и сняла с себя шерстяную кофту, оставшись в лифчике и джинсах. Она снова повторила свой поцелуй со спины, но в этот раз её правая рука начала движение от Лёхиной шеи и начала спускаться всё ниже, остановившись в известном районе. Не отрываясь от её губ, Алекс левой рукой обхватил её молочные железы третьего размера, а правой опустился к ней в соответствующий своему район. Из горла девушки вырвался сладострастный рёв. Это упражнение продолжалось около минуты, затем Марина стремительно обернулась к Лёхе лицом, быстро сняла с него свитер и рубашку и медленно – свой бюстгальтер. Лёха чувствовал, что если он сейчас ею не завладеет, его просто разорвёт на части от вожделения. Но Марина привыкла всё брать в свои руки. Она с силой толкнула Лёху на дверь ванной и начала облизывать его, опускаясь всё ниже и ниже. Наконец она подняла на него глаза, прикоснулась губами к его ширинке и зубами расстегнула молнию на джинсах Лёхи. Тот уже ничего не соображал – тестостерон заполнил ему весь мозг, не оставив лазеек для интеллектуальной деятельности. Пальцы Марины быстро справились с пуговицей на поясе и ремнём, и вот, началось... Девушка проявила себя настоящей мастерицей данного искусства. Её руки с коготками царапали легонько Лёхин живот, грудь, бока, спину... Вверх-вниз, вверх-вниз, и по кругу, и наискось, и восьмёркой, и языком, и глубоко, глубже самих гландов... Лёху колбасило и плющило, кидало из стороны в сторону, вело вперёд и назад от удовольствия, он начал потихоньку постанывать, а затем двигаться нижней частью тела вперёд-назад, сначала медленно, потом ускоряясь... Он схватил её за голову, вцепился ей в волосы, и начал, уже не помня себя, раздирать ей горло. А она всё крепче сжимала губы и всё быстрее работала языком. Её пальцы оторвались от Лёхиного торса и прошмыгнули к ней под джинсы, продолжая труд, начатый Лёхиной рукой., всё стремительнее, всё безумнее, всё жёстче... Наконец Лёха вколотил последние несколько движений, и по ротовой полости Марины разлилась густая солоноватая жидкость. Она глотала её и глотала, большими глотками, облизываясь и слизывая остатки. Сглонув всё, она поднялась с колен и прямо-таки запихнула язык в уста Алексея, затем оторвалась от них и шаловливо-вызывающе посмотрела ему в глаза. Он всё понял без слов. Расстегнув пряжку на её брюках и затем кинув через голову стринги с бабочкой, он приподнял девушку и усадил её на край ванной, которая уже набралась на треть. Затем он сделал сильное движенье руками в стороны от себя и проник в самое потайное место любой женщины. Картина повторялась, с точностью до наоборот. Лёха сильно сжимал её груди и лихорадочно, как механизм, работал языком. Марина задышала чаще, потом начала постанывать, затем откинулась назад, выгнула спину и, упёршись руками в противоположный край ванной, начала двигать тазом вперёд-назад, по дуге и по замкнутой, постепенно переходя на крик. Лёха не стал её одёргивать, его это возбуждало ещё больше, как внутри, так и снаружи. Марину начало кидать и бить во все стороны, она двигалась всё быстрее, всё туже выгибалась её спина... Влага оросила лицо Алекса синхронно с последним, самым громким криком девушки. Она пыталась отдышаться, улыбнулась, и Лёха поцеловал её так, что аж за ушами затрещало. Оторвавшись от её губ, он легонько столкнул её в ванную, она засмеялась, и, когда она встала на ноги, вошёл туда сам, провёл рукой по её телу, от грудей и ниже, выдернул затычку и включил душ. Вода оросила волосы обоих молодых людей и начало маленькими струйками стекать вниз. Основательно намокнув, он неожиданно обхватил её за таз, приподнял её ногу, опоясал ею своё тело и вошёл в неё. На лице Марины отразилась вся гамма эмоционального надрыва, которую может испытывать живое существо. Она посмотрела ему прямо в глаза и начала, не отрывая взгляда, двигаться с Лёхой в такт, описывая разные фигуры и всё глубже насаживаясь на его возбуждённое до предела естество. Её снова начало выгибать, а Лёза продолжал движения, всё ускоряясь. Она не помнила себя и ничего не соображала, она только орала в голос и всё быстрее двигалась. Эта бешеная работа длилась уже больше пяти минут. Неожиданно Алекс вышел из неё, развернул на 180 градусов и вошёл в неё сзади. Ничего более сексуального он в своей жизни не наблюдал. Девушка двигалась просто божественно, в высшей степени следуя эстетике похоти – мотала его туда-сюда, чертя в воздухе все возможные геометрические фигуры, а в конце концов просто начала танец живота на раскрасневшемся друге Лёхи. Ему всё это надоело. Он схватил её за волосы, притянул к себе, обхватил её руками за грудь и талию и начал её просто и банально драть. Всё сильнее и мощнее врубался в неё, всё громче были крики, наконец она обессиленно повисла на нём, но он не останавливался и продолжал её трахать, трахать и трахать... Она уже не кричала – она выла, ревела, рычала, в общем, могла издавать только животные звуки, потом вконец охрипла и начала уже хрипеть постепенным переходом на какой-то гортанный рокот. Лёха не отставал – вконец озверев, он включил в дело весь таз и схватил её за волосы. Она подмахвала, надсаживалась и ревела, как раненная медведица, ревела, ревела... Наконец он вошёл в неё глубже чем возможно в принципе, как это казалось, и внутри у девушки брызнул фонтан, словно открыли бутылку шампанского...

- Вот это да!.. Зверь! Лев! Мой ласковый и нежный зверь! – поцелуй в губы. – Я люблю тебя, Лёша.

- А я тебя обожаю, моя тигрица!

Всё-таки использовав ванную по назначению и чуть не скатившись снова в «бездну страсти», молодые люди вышли, Лёха – как-то виновато улыбаясь, Марина – улыбаясь совершенно непристойно и беззастенчиво. Они вошли в комнату и распаковали коньяк. Лёха прислушался – родителей Марины не было слышно.

- А куда твои шнурки подевались?

- Погулять, наверное... Погода хорошая, да и мать, я думаю, догадывается, как мы руки споласкиваем.

Оба засмеялись.

- У тебя мировая мама... Слууушай, Марина!

- Что?

- А если ты залетишь?

- Ну и что? Сделаю аборт, чтобы нищету не плодить. Да и вообще, вряд ли это произойдёт...

- Почему?

- Потому что я «Постинор» пью, хихихихихи! – и повертела перед его носом пачкой противозачаточного.

- Ф-фуу, Марина! Ты так больше не пугай.

- Ты, как и все парни, смертельно боишься стать отцом?

- Нет, не боюсь. Но от такого долба...а как я, лучше детей не заводить. И не спрашивай почему.

- Да, я понимаю... Мне тоже не нужны дети. Мы сами ещё дети, а взрослыми стать вряд ли успеем. Каждое поколение повторяет ошибки своих родителей...

- Я тоже читал Бегбедера. Грустно другое – то, что после нас ничего не останется, кроме надутых поз и громких слов. Ни книг, ни трудов, ни дома, ни детей, ни памяти – ни черта не останется. Мы сами начинаем бороться с жизнью, не желая её никому давать. На свет производим одни слова.

- Ты неправ. У нас есть любовь. Которая в самое сердце – и не только! – поразила ещё двоих. В её библиотеке сохранится ещё один слайд – с нами!

- А Оксанка?

Марина перестала улыбаться и отвернулась к окну.

- Окси – это то, что меня увязывает с этим миром, а ты – с грядущим.

- А ты, значит, медиум. Я – призрак, она – плоть. Клёво, мне нравится.

- Дурак ты, а не призрак...

Она поцеловала его, и Лёха разлил по напёрсткам коньяк.

- Ох, хорош, чёрт, пробирает... Да, не обшибся я с качеством напитка. Тебе нравится?

- У меня совершенно нет вкусовой памяти. Впрочем, как и культуры пития. Я просто стараюсь не ужираться в хлам, но пью всё что горит.

- Я тоже. Но у меня есть вкус на хорошие и плохие напитки. Этот – не вах, но и не ой ёб твою.

- Меня всегда восхищала твоя способность давать меткие и красноречивые определения.

- Хм, в общем, качество среднее, как и цена.

- Стемнело уже...

- Ну так чё ты хотела? Скоко мы в ванной провели, хехе!

- Лёша, я не об этом. Пятый день на исходе. Кто следующий?

- Так... опять понеслась п...а по кочкам.

- Мне страшно, любовь моя. Не за себя, а за тех, кто ещё остался в живых и не знает всего того, что мы с тобой уже выяснили. Они ведь совершенно беззащитны, Лёша... Как мы были бы беззащитны сейчас, если бы не наплевали на страх и поклонение силе, если бы не поняли, что смерть – наш единственный выход из этого мира – а они ведь боятся её! Все боятся! Все наши преподы, твои кореша с площади, мои одногруппники – идиоты, мои и твои родители – все!

- Они в чём-то правы. В отличие от нас, они ценят мгновения счастья, яркие вспышки в океане проблем. А мы это счастье просто пробуем, как торт «Наполеон» или вот этот коньяк. Мы его пьём рюмками, бутылками, ящиками, цистернами, зная, что нам недолго осталось, и мы можем себе позволить всё что угодно. Мы можем быть катарами, террористами, солдатами, алкашами, сексуальными маньяками, убийцами, угонщиками, баптистами, птицами, червяками, слонами, жабами, крысами, ангелами, бесами, дьяволом и Богом, если повезёт, но они-то не могут! Мы – другие особи. Нас не берёт алкоголь, у нас нет страха, нет инстинкта самосохранения, мы можем заткнуть рот любому, мы не обращаем внимания на смерть в мирное время, мы желаем и готовы к своей смерти, мы не спим сутками, нам почти не нужна еда, мы одновременно любим, ненавидим и презираем друг друга. Мы – мутанты этого мира. Мы – другой вид. А они – обычные люди из плоти и крови, и всё перечисленное им кажется ненормальным, безумием, асоциальным поведением. И нам сейчас нужно решить одно – как провести время, которое нам отпущено. Просто сидеть, бухать и ждать смерти нельзя – иначе она не придёт. Искать её тоже бесполезно – она сама найдёт нас, как нашла наших друзей и чуть не нашла Оксану. Мы должны что-то делать.

- Что ты предлагаешь?

- Я бы предложил помогать людям, если бы, во-первых, не знал, что они не станут нас слушать, а во-вторых...

- Что – во-вторых?

- Во-вторых... даже не знаю, как сказать... В общем, я боюсь ошибиться.

- В чём?

- А вдруг наше с тобой катарство действительно заденет многих, и они поймут это превратно – и начнётся непредсказуемое?

- Эпидемия самоубийств, ты хочешь сказать?

- Нет, война. Гражданская война. Революция. В сердце нашей страны. Бардак и массовые погромы хачей, жидов, ментов, людей в галстуках, лакированных ботинках, на «Лексусах» и «Ломбарджини», в очках и в шляпе. Война всех против всех. Вот тогда точно придётся признать, что мы стали бездной, в которую проваливаются люди, судьбы и жизни.

Марина усмехнулась.

- Ты думаешь, мы способны были бы такое провернуть?

- В здоровой стране – разумеется, нет, но разве у нас здоровая страна? Без ориентиров, света в глазах, без смысла, как роботы... Впрочем, я всё это уже говорил. Ладно, давай трахаться дальше, а поговорить сможем и потом.

- Ну давай, а то мы начнём повторяться и так и не провернём того, зачем пришли, - сказала Марина, снимая халат и оставшись в чём мать родила. Лёха подошёл к ней и без лишних слов толкнул её на кровать. Через десять секунд он разделся и тяжело опустился между широко раздвинутых ног Марины.

- Мой зверь! – застонала она, когда он входил в неё, и обхватила его обеими ногами за поясницу

- Тигрица! – ответствовал Лёха и задвигался быстрее. Она ощущала мощь, силу и пылающее желаиие, и от этого её любовь ещё быстрее сублимировалась в страсть. Она начала кричать совсем уж пошлое «Давай, давай!», но сейчас ей было плевать на оригинальность, изобретательность и инновационность вместе со всякой прочей хреновиной. Им было хорошо, до смерти хорошо, и хотелось иследовать каждый квадратик тела друг друга, запомнить все трещинки и песенки, и трахаться ещё, ещё и ещё – может быть, в первый и последний раз.

Странное дело – человек по своей психологии на очень значительный процент является механизмом. Помимо моторных функций и системы органов, механизмом также является наше сознание, только принцип его действия иной. Если человека в чём-то пытаешься переубедить, в особенности если он отягощён комплексами высшего образования и положения в обществе, это очень редко приводит к успеху, а если и приводит, то через несколько дней разум твоего оппонента вернётся к исходной точке отсчёта. На этом принципе и построена идеология воспитаня – укладывается в голове надолго лишь то, что многократно механически повторяется, вводя человека в некую трансовую оболочку, создавая смысловую атмосферу, в которой человек должен надышаться определёнными субстанциями, после чего желаемое внушение наконец достигнет результата и укоренится в сознании на длительный период. После этого значительные изменения в человеческом сознании способны вызвать только два варианта развития событий – либо какой-либо эксцесс вроде автомобильной аварии или смерти близкого человека, либо многократное механическое повторение других, противоположных предыдущим истин. Поскольку первое происходит чрезвычайно редко и управлять данным процессом практически не представляется реальным, манипуляторам сознания для вколачивания абсолютно любого комплекса ценностей приходится пользоваться вторым вариантом. Но насколько он действенен, чёрт возьми! Даже самые развитые в интеллектуальном плане члены общества, способные сравнительно легко поставить психологический блок против потребительского мышления, не могут устоять перед многократными повторениями. Комбинация этих явлений даёт просто убийственный социальный эффект – убийственный во всех смыслах. Разжижающее мозги дерьмо с экранов телевизоров, рекламных постеров, огромных щитов с плакатами, Интернета, даже с книжных полок и корпусов общественного транспорта – этим у нас никого не удивишь. Но по-настоящему никого и не разозлишь. Это может обескуражить, но не настроить на борьбу, подавить голос разума и чувства, заменить их инстинктами и позывами, но не дать человеку почувствовать себя истинно независимым, самоценным и самодостаточным. Понятие свободы выбора ограничивается выбором йогурта или собачьего корма в супермаркете, а политическую власть нация выбирает себе по тому же принципу, что йогурт и собачий корм – по броской этикетке. Даже эти строки, дабы их хоть кто-то прочёл необходимо хорошенько промаркировать, упаковать и снабдить штрих-кодом, иначе кассир на прилавке не пробьёт и мне не удастся купить ваши души, потому что они – тоже товар. А вы как думали? Почему говорят – человеческая душа бесценна? Да просто потому что любой уважающий себя риэлтер или рекламный агент затруднится (или не захочет, или постыдится) выдать главную коммерческую тайну современного маркетинга – сколько денег уходит на покупку человеческой души. Думаете, я несу ахинею? Да я бы и рад, если так! Однако сумма выходит невероятная. В стоимость вашей души входят все деньги, которые уходят на рекламные компании, мониторинг рынка, оптовые поставки, производство, сортировку и маркировку продукции на протяжении всей вашей жизни – в среднем около семидесяти лет. Если на одну рекламу по всему миру в год уходит более 500 000 000 000 долларов (в рубли пересчитайте сами), то за всю вашу жизнь, если не брать колебания курса валют, будет потрачено... 35 000 000 000 000 американских президентов. Тридцать пять триллионов долларов за семьдесят лет. И все эти затраты, любой эпитет к которым в обозначении их величины будет бледным, это всё – только ради вас! Голодает Африка, в Латинской Америке бесконечные перевороты, в Азии гражданские войны, Европа стонет от наплыва эмигрантов – и всё это для того, чтобы вы никогда, слышите, НИКОГДА, НИ В КОЕМ СЛУЧАЕ НЕ ПРЕКРАТИЛИ ПОТРЕБЛЯТЬ. Вся глобальная мировая экономическая система горбатится на то, чтобы был сыт ваш желудок и пуста ваша голова. Мир превращён в гигантскую жральню, где на верхнем этаже посетителей уже фонтаном блюёт от обилия пищи, на нижний с верхнего через щели в полу падают объедки, а в подвале дерутся за горелую корку и стакан воды. Канализация и сортир в этой жральне отсутствуют, поэтому срать и блевать приходится под себя. Чем выше этажом, чем сытнее посетители, тем больше воняет и смердит. И обитатели верхнего этажа затыкают нос, морщатся, мучаются, зеленеют, но жрать не прекращают и срать – тоже. Поскольку они наверху, на нижние этажи вместе с объедками попадает и дерьмо, заливая всех остальных, кто жрал меньше или не жрал вообще. И при этом верний этаж, запихиваясь устрицами и морща нос от смрада, выдумал философию, согласно которой верхний этаж – единственный носитель общечеловеческих ценностей и светоч свободы, а его обитатели – единственные, кто похож на людей и должен жить по-человечески, и что срать на нижних и под себя и запихиваться, пока другие голодают, при этом их презирая – это не только правильная, но и единственно возможная система взаимоотношений с миром, и нижних в этом нужно убедить, дабы они сами прониклись к себе презрением и либо перебили друг друга в экстазе самопожертвования тому, чтоб верхним хорошо жралось, либо начали проветривать наверху окна и чистить за верхними дерьмо. Вот это, как вы уже догадались, и называется глобализация. А теперь спросите себя и ответьте честно: вам охота жить в таком мире? Решение оставляю за вами.

Вас жрут, а вы кланяетесь, благодарите и просите ещё. Вам пихают в глотку говно, а вы облизываете губы и спешите за добавкой. Вами виляют как мелким рогатым скотом, а вы зовёте это демократией и исправно ходите на выборы. Вас клонируют, как овцу Долии, среди вас нет ни одного разного и неординарного человека, а вы всё ищете друг в друге различия, дерётесь за пайку и топчете друг друга, в то время как на ваших переживаниях, нервах, прижимистости, комплексах, инфарктах и церрозе печени делают суммы, по сравнению с которыми те средства, тысячи и миллионы, за которые вы боретесь не жалея себя всю вашу Богом проклятую жизнь, кажутся металлической мелочью, случайно упавшей из кармана у прилавка. Вы – мусор и труха этого мира. Вы – безмозглый кирпич, на котором строится Великий Ад, который вы полагаете раем. И вас ничто не заставит свернуть с этой дороги. ПОТОМУ ЧТО ТАК ЛУЧШЕ ЖРЁТСЯ!!!!!

Ваша душа не стоит трамвайного билета. Все ваши метания и стенания, которые вы считаете определяющими для судеб мироздания – это кусок железа, по которому без устали лупит молоток потребления. Вас купили до самого последнего вонючего микроба в вашей кишке. Вы – товар с головы до пят. Вы – навоз с глазками. Потому что вы сами так захотели. И вас не изменит ничто. Кроме Апокалипсиса.

Познавательные статьи:



Психологические особенности спортивного соревнования

Приготовление дезинфицирующих растворов различной концентрации

Занятость населения и рынок труда

Социальный статус семьи и её типология