Очень хорошая книга, которая совсем расклеилась

↑

▷ Содержание

⇐ ПредыдущаяСтр 26 из 37Следующая ⇒

То, что книга может расклеиться, – дело обычное. Книги ведь все на клею: так уж их изготавливают. Конечно, для книг обычно самые прочные клеи используют, которые долго держатся, но тут ещё всё от того зависит, часто ли книгу открывают и закрывают. Если часто, то клей ослабевает – и книга вполне может расклеиться, особенно хорошая книга. А наша Книга как раз хорошей и была – её так и звали: «Очень Хорошая Книга». Потому‑то её довольно часто открывали и закрывали.

Но вот однажды эту Очень Хорошую Книгу взяли в руки, а она развалилась – прямо в руках. И все страницы из неё посыпались на пол, а в руках осталась одна только обложка…

Стоявшая на полу не очень чистая Кошачья Миска, увидев такое, осуждающе взглянула на рассыпанные страницы и с укоризной произнесла:

– Соберитесь, милочка! Не дело это – так распускаться.

– Я не распустилась, – виновато прошелестела Очень Хорошая Книга, которая теперь существовала в листах. – Я не распустилась, я просто расклеилась. Многие расклеиваются…

– Конечно, многие, – поддержал Очень Хорошую Книгу Пожилой Обеденный Стол: он давно уже ходил ходуном в разные стороны – причём тоже потому, что был склеен и клей начинал ослабевать, а стало быть, Стол очень хорошо представлял себе, что это значит – расклеиться.

– И вовсе не многие! – горячо, поскольку в неё как раз налили горячего молока, возразила Кошачья Миска. – Я, например, никогда не расклеиваюсь.

– Потому что Вы и не склеены, – отозвался Пожилой Обеденный Стол. – Вы сделаны из цельного куска пластмассы путем продавливания. Вам всё нипочём!

– То‑то и оно! – с гордостью согласилась Кошачья Миска: ей очень понравилось, что она сделана путем продавливания.

– А те, кто не сделан путем продавливания, – продолжал Пожилой Обеденный Стол, – они… они бывают такие невозможно… тонкие. Такие тонкие, что, если жизнь не слишком добра к ним, они могут опечалиться, потерять веру в себя, расклеиться. И потом их очень трудно собрать… Таких и вообще‑то лучше беречь, потому что их легко потерять.

– Подумаешь, какие нежности! – сказала Кошачья Миска. – А вот мой девиз, например: будь собран и дисциплинирован – и всё всегда будет в порядке.

– Это потому, что Вы сделаны путем продавливания, – заверил её Пожилой Обеденный Стол.

А Очень Хорошую Книгу уже пытались собрать, только собрать её было действительно нелегко. Страницы в беспорядке разлетелись по полу – и теперь никак не получалось соединить их друг с другом в одно целое. То и дело можно было услышать:

– Да где же страница двадцать пять… только что ведь была! И страница сорок пропала… А страницы сто восемнадцать и вообще нигде нет!

– Ох, – вздыхала, между тем, Очень Хорошая Книга, – видимо, я и в самом деле совсем расклеилась…

Немудрено: в Очень Хорошей Книге были только стихи – и стихи эти были такие грустные! Тут уж хочешь‑не хочешь, а расклеишься…

Впрочем, наконец все страницы с пола всё‑таки собрали на столе – и стали проверять, в том ли порядке они лежат, в каком были.

– Эти тонкие натуры, которые не сделаны, как я, путем продавливания, требуют к себе слишком много внимания! – заметила Кошачья Миска. – Возись с ними целыми днями… да ещё осторожность соблюдай, – подумаешь! – Тут она фыркнула и, с презрением взглянув на Очень Хорошую Книгу, позволила кошке вылакать из себя остывшее молоко. Потом облегчённо вздохнула и добавила: – А что это вообще такое – стихи?

– Мне трудно Вам объяснить, что это вообще такое, – сказал Пожилой Обеденный Стол. – Будь я Пожилой Письменный Стол, у меня, может быть, и получилось бы. Попросите‑ка лучше Очень Хорошую Книгу объяснить Вам это.

Очень Хорошая Книга не заставила себя просить. Она вздохнула и объяснила:

– Стихи – это просто такие истории, сделанные из души…

– Путем продавливания? – спросила Кошачья Миска.

– О, нет! – возразила Очень Хорошая Книга. – Уж что‑что, а стихи не делают путем продавливания!

– Тогда мне неинтересны стихи! – буркнула Кошачья Миска и укатилась под мойку.

…а Очень Хорошую Книгу положили на Пожилой Обеденный Стол и принялись осторожно листать, замирая над каждой страницей. И потом Один Взволнованный Голос сказал:

– Какие великолепные стихи умели писать когда‑то! Правда, не удивительно, что книга вся расклеилась… Я и сам весь расклеился, пока листал её.

– М‑д‑а‑а‑а, – произнесла из‑под мойки Кошачья Миска. – Этих… расклеившихся здесь становится всё больше и больше. Пожалуй, тут только на одну меня и можно положиться. Поистине, в мире было бы гораздо меньше забот, если бы всё на свете делалось путем продавливания!

– Упаси Боже! – неожиданно для себя воскликнул Пожилой Обеденный Стол и смутился.

САРДИНЫ В МАСЛЕ

Это, между прочим, тоже интересный вопрос: как именно в масло попадают те или иные сардины… Понятно, что до этого все сардины плавают в воде, но потом некоторые из них вылавливаются и попадают в масло. После того как они попадают в масло, их закупоривают в специальные такие банки, где они и живут дальше – называясь теперь уже «Сардины в масле». А остальные сардины продолжают плавать в воде, даже не подозревая, что они тоже могли бы стать сардинами в масле, но не стали.

И вот… вопрос в том, что, видимо, это какие‑то особые сардины – сардины, которые вылавливаются из воды и попадают в масло. Что уж в них такого особенного, трудно сказать, но именно они ведь всё‑таки вылавливаются и попадают в масло, в то время как другие – не вылавливаются и в масло не попадают. Будем считать, что те, которые вылавливаются и попадают, – это самые лучшие сардины, самые сардинистые из всех сардин.

Но о чём я… а‑а, вот о чём: несколько сардинок лежали в масле и вели между собой такой разговор:

– Хорошо тут, уютно… лежишь себе в масле – и в ус не дуешь! – Это сказала Центральная Сардинка, которую поместили между двумя другими – Левой Крайней и Правой Крайней сардинками.

– Согласна с Вами, дорогая моя, – живо откликнулась Левая Крайняя. – Просто мороз по коже дерёт, как представишь себе плавание в холодной и солёной морской воде!

Произнеся такие слова, Левая Крайняя Сардинка даже вздрогнула – обе прочие сардинки вздрогнули вместе с ней. Правая же Крайняя Сардинка еще и вздохнула:

– А ведь родственницы наши так до сих пор и мучаются, бедняги… Наверное, они страшно завидуют нам, но тут уж ничего не поделаешь: мы ведь самые лучшие сардины в мире, самые сардинистые из всех сардин! Потому‑то нас сюда и поместили. И лежим мы тут в масле… хорошо лежим, как Вы совершенно правильно заметили! – Тут она с одобрением взглянула на Центральную Сардинку и шёпотом закончила – словно её мог кто‑нибудь слышать: – Мне кажется, что мы были выбраны как наиболее достойные.

– Хм… – задумалась Центральная Сардинка, – пожалуй. А почему Вам так кажется?

– Потому что, – заговорщически сообщила Правая Крайняя Сардинка, – я слышала, что далеко не все сардинки кладут в масло. Говорят, бывают ещё сардинки в собственном соку… это, наверное, те, которые грешили …

– Которые… что делали? – с ужасом спросила Левая Крайняя Сардинка.

– Грешили! – почти уже совсем неслышно произнесла Правая Крайняя Сардинка и залилась краской стыда. – То есть жили недостойной жизнью. – Почувствовав, что соседки так и не поняли её объяснений, она продолжила: – Жить недостойной жизнью – значит воровать, убивать, обманывать… и так далее.

– Я не воровала и не убивала, и я не обманывала окружающих, – тут же честно призналась Центральная Сардинка.

– И я ничего подобного не делала! – подхватила Левая Крайняя Сардинка.

– За это вас и поместили в масло, – убеждённо ответила Правая Крайняя Сардинка. – А вот если бы вы воровали, убивали и обманывали окружающих, вы бы лежали сейчас в собственном соку!

– Какой кошмар… – в один голос сказали Центральная и Левая Крайняя сардинки. – Лежать в собственном соку – это ещё ужаснее, чем плавать в солёном и холодном море! Вот уж, правда, не позавидуешь этим другим сардинкам… которые грешные.

– Зато нам, безгрешным, наверное, все завидуют! И говорят небось про нас: «Они как сыр в масле катаются!»

– Почему – «как сыр»? – с недоумением спросила Центральная Сардинка.

– Потому что все сыры безгрешные, как мы с вами! – объяснила Правая Крайняя Сардинка. – Ну, сами посудите: вы когда‑нибудь видели сыр, который ворует? Или сыр, который убивает? Или сыр, который обманывает окружающих?

– Нет, никогда! – хором ответили соседки.

– Вот то‑то и оно, – значительно произнесла Правая Крайняя Сардинка. – Именно за свою достойную жизнь сыры и катаются в масле!

И три безгрешные сардинки, гордые своим сходством с безгрешными сырами, облегчённо вздохнули.

Но некоторое время спустя Левая Крайняя Сардинка осторожно спросила:

– А я слышала, что нас с вами съедят, – верно это?

– Разумеется верно! – ответила Правая Крайняя Сардинка.

– Даже несмотря на то, что мы безгрешные? – уточнила Левая Крайняя Сардинка.

– Даже несмотря на это, – сурово и просто сказала Правая Сардинка. – Потому что когда‑нибудь съедают всех – и грешных, и безгрешных.

Три безгрешные сардинки переглянулись… Они были, конечно, огорчены, что их съедят, но утешились тем, что пока они лежат в масле. И чуть позже Центральная Сардинка даже повторила:

– Хорошо тут, уютно… лежишь себе в масле – и в ус не дуешь!

И две другие сардинки опять от всей души согласились с ней.

ОДНО ЗЛОВЕЩЕЕ ЗАКЛИНАНИЕ

Когда очень‑очень старый дом на центральной городской площади отремонтировали, сразу стал виден узор над его дверью. Узора этого прежде никто не замечал – и теперь все, понятное дело, принялись внимательно его разглядывать.

Странный это был узор, прямо скажем! Состоял он из тонких палочек, дужек, крестиков и уголков и ничего определенного не напоминал.

– Как Вы думаете, что этот узор означает? – спросила Табличка, на которой было написано имя владельца дома, у другой Таблички, на которой было написано название площади.

Табличка‑с‑Названием‑Площади задумалась. Она не знала, что и предположить.

– Мне кажется, этот узор изображает птичьи следы, – наконец произнесла она.

– Никогда не видела узоров, изображающих птичьи следы, – призналась Именная Табличка. – Наверное, это всё‑таки не птичьи следы… Наверное, это какая‑нибудь надпись на иностранном языке.

– Пожалуй, Вы правы, – согласилась Табличка‑с‑Названием‑Площади. – Действительно, похоже что надпись. Например, по‑японски. Может быть, это какая‑нибудь очень мудрая мысль… такая, как «яблочко от яблони недалеко падает».

– У японцев мудрые мысли не про яблоки, – возразила Именная Табличка. – У японцев они… про вишни. Например, «вишенка от вишни недалеко падает».

– Какая разница… яблочко, вишенка? – почему‑то обиделась Табличка‑с‑Названием‑Площади и, видимо, не в силах больше бороться с любопытством, крикнула в направлении Узора‑над‑Дверью: – Нельзя ли узнать, что Вы означаете, если не секрет?

– Это… – растерялся Узор, который и сам уже давно забыл, что он означает, – это… этого я не могу Вам сказать.

– Значит, секрет! – шепнула Именная Табличка соседке: обе они висели гораздо ниже, чем располагался Узор, и рассчитывали на то, что он их не услышит, хотя тот, конечно, прекрасно все слышал. – Наверное, это какое‑нибудь зловещее заклинание, которое нельзя произносить вслух!

– Почему нельзя? – спросила Табличка‑с‑Названием‑Площади.

– Ну‑у… – задумалась Именная Табличка, – потому, например, что можно накликать беду.

– Как это – накликать беду? – не поняла соседка.

– Как, как!… Произнесёшь его – и пропал, вот как!

– Куда пропал? – опять не поняла Табличка‑с‑Названием‑Площади.

Именная Табличка вздохнула: какую же всё‑таки тупицу она выбрала себе в подруги!…

– Хорошо… не обязательно – пропал, – скучным голосом сказала она. – Бывают ещё такие заклинания, что произнесёшь – и превратишься в кого‑нибудь… например, в жабу.

– Очень бы не хотелось, – представив себе эту омерзительную картину, произнесла собеседница. – Неприятно, когда жаба на доме висит– вместо таблички с названием площади… или с именем владельца… – Она подождала некоторое время и опять крикнула Узору:

– Скажите, пожалуйста, а если Вас произнести – превратишься в жабу?

Именная Табличка тут же зашикала на неё, а Узор сказал:

– Конечно превратишься. И многие уже превратились! Табличка ойкнула и даже пошатнулась вправо. Между тем Узор продолжал:

– Я самое зловещее заклинание в мире на самом зловещем в мире языке. Потому меня и поместили так высоко над землей… я очень опасен! Если мной неправильно пользоваться, можно даже погубить мир. Сначала подует страшный ветер, потом начнётся ливень и смоет с лица земли всё сразу. И ничего не останется вокруг – ни единого дома, ни единого дерева, ни единого живого существа… кроме жаб, конечно!

Тут Именная Табличка принялась дрожать от страха, застучав по входной двери медным своим лбом.

– Кто‑то стучит, – послышалось из дома, и Хозяин вышел на улицу.

– Никого нет, – сказал он появившейся вслед за ним Хозяйке.

И вместе они с удовольствием окинули взглядом своё отремонтированное жилище.

– До чего же всё‑таки красиво стало! – не впервые восхитился Хозяин. Но на сей раз добавил: – Особенно торжественно выглядят эти римские цифры высоко над входом. Просто поверить трудно, что дом был построен в 1865 году… но поверить приходится: видишь, вот тысяча, потом идут сотни… восемь сотен, потом десятки – шестьдесят… и в конце пятерка – галочкой.

– Тысяча восемьсот шестьдесят пять, – повторила за ним Хозяйка.

Они ещё немножко полюбовались домом и ушли внутрь. В мёртвой тишине Табличка‑с‑Названием‑Площади, снова покачнувшись, прошептала:

– Они произнесли заклинание! Что с ними теперь будет?

– Понятно что… – отозвалась Именная Табличка, снова начиная дрожать. – Завтра утром из этого дома на работу запрыгают две жабы…

– Вот гадость‑то! – чуть не оторвалась Табличка‑с‑Названием‑Площади.

И, в ужасе переглянувшись, обе с нескрываемым отвращением принялись ждать утра следующего дня.

Познавательные статьи:



Психологические особенности спортивного соревнования

Приготовление дезинфицирующих растворов различной концентрации

Занятость населения и рынок труда

Социальный статус семьи и её типология