Политический ислам и Россия — взаимодействие идентичностей

↑

▷ Содержание

⇐ ПредыдущаяСтр 10 из 24Следующая ⇒

▷ Похожие статьи

Термин «исламская угроза» стал привычен и скучен. Беспощадные янычары, башибузуки, угонщики самолетов и стражи исламской революции потерялись где-то в давней и недавней истории. «Хезболлах» и «Исламский джихад» расцениваются как зловредные, но все же очень локальные очаги, а «Аль-Каида», напротив, — как глобальная, но полумифическая сеть. Но насилие отнюдь не является единственным измерением исламской политики. О сути политического ислама и его этнической составляющей размышляет Гейдар Джемаль.

— Политический ислам обычно воспринимают как сетевую структуру. Как соотносятся сетевая и государственная идентичности?

— Ислам — это четко выстроенная система идентичности, в которой имеется несколько уровней. Первый — принадлежность к умме (общине) Авраама, в которую, конечно же, включаются и ахль аль-Китаб — люди Писания. Эта идентичность противопоставляет единобожников языческому миру и характеризуется исповеданием веры в пророков, вышедших из лона Авраамова, происходящих от Исаака и Исмаила.

Второй уровень — это собственно ислам. Хотя следует оговориться, что мусульмане принципиально считают исламом всю религию единобожия, данную пророками. С точки зрения мусульман, религии Моисея и Иисуса — это тоже ислам. Но есть и религия пророка Мухаммада (мир Ему), в которой выделено то, что составляет суть исламской идентичности.

Итак, фундаментальная характеристика идентичности в исламе — это иман, вера, как состояние сознания; это то, во что мусульманин должен верить — в Аллаха, Его ангелов, в пророков и их писания, в Судный день и воскресение из мертвых; а также то, что должен делать мусульманин — соблюдать пять столпов ислама: молитву, пост, хадж, закят и, в первую очередь, — само исповедание веры. Эти фундаментальные требования не являются благопожелательными, человек не может сказать: я мусульманин, но ни во что не верю и ничего не делаю.

Такова принципиальная часть, но есть и практическая. Люди — создания, сделанные из праха, не могут жить на уровне постоянного горения. Они не являются активными носителями Имана. Как пылинки, пляшущие в свете луча, они вовлечены в этот луч, но они не формируют фотоны, благодаря которым он существует.

Человек, погруженный в быт, может не помнить ежеминутно о том, что он — мусульманин, но перечисленные мной принципы живут глубоко в его сердце в виде как бы свернутого заархивированного файла. И если он слышит, как оскорбляют ислам, у него возникает чувство протеста. И тогда он ощущает себя мусульманином. Он задается вопросом: а кто такой мусульманин? — и заархивированный файл начинает разворачиваться…

Существует мнение, что этнические мусульмане — это неверный термин, ибо мусульманином следует считать только человека, практикующего ислам. На это утверждение у людей, посвященных в данную тему, существует отповедь со ссылкой на Коран: когда Моисей решил вывести евреев из Египта, фараон сказал ему: «Многие из них приняли нашу веру, зачем тебе их трогать? Оставь их и выведи только тех, кто следует за твоими словами». Но Моисей ответил: «Нет, я выведу всех своих». Он вывел всех евреев, а дальше, когда они стали обращаться к золотому тельцу, он вручил оставшимся верными мечи, и они перебили отпавших.

То есть если кого-то коснулся луч пророческой традиции, противостоящей натуральному человеку и натуральной традиции, то этот человек вписан в этот луч и не может из него выйти, он может быть только наказан за отступничество.

С точки зрения ислама человек является рабом Божьим. И это — не фигуральное выражение. Он в буквальном смысле является инструментом воли Господней. А это значит, что вера и принадлежность к исламу безмерно важнее человеческой жизни и всех ее ценностей. Коран говорит: «Ваше имущество и ваши дети — это только растопка для огня». Каждый мусульманин является носителем идентичности, базирующейся на структуре, которая не может быть предметом дискуссий, ибо она связана с манифестацией Откровения.

— Что дает соединение двух идентичностей — политической и религиозной?

— Политический ислам — это ислам, прежде всего исходящий из названных предпосылок. Если чисто конфессионально очерченный ислам, есть соблюдение предписаний в надежде на милость Всевышнего и жизнь вечную, то для ислама политического это еще и осуществление провиденциальной мысли Бога о назначении человека — быть наместником Всевышнего на земле.

Политический ислам есть соединение практической деятельности, в центре которой — необходимость осуществления воли Всевышнего, с высокой теологией, наделенной бездонной творческой глубиной, и мистической загадочностью, построенной на утверждении нетождественности всего всему — то есть не на великой идентичности, а на принципе различения.

Это различение начинается внутри человека, в котором есть искра духа Божьего, и кончается различением Всевышнего от всего, что не есть Он. Это вектор, противостоящий динамике и пафосу натуральных религий, тому, что так любят многие философы начиная от Шеллинга и заканчивая Соловьевым, — великой всеобщности и всеединству. Идентичность ислама утверждается в противопоставлении принципу универсального, она обращена на уникальность творца. Это антипантеистическая духовная динамика.

Что же касается власти, то мусульманин признает только власть Аллаха. В его глазах любая иная власть легитимна лишь постольку, поскольку она легитимизирована принципами, изложенными в Откровении.

Кроме того, мусульмане смотрят на иудеев и христиан как на людей, которые причастны к Откровению, но должны признать превосходство мусульман, после чего могут попасть под защиту исламских законов. Это означает, что в мусульманском обществе им гарантированы неприкосновенность жизни, имущества, бизнеса, религии — то есть жизнь по законам их веры. Если человек не попадает под законы ислама — то есть его не судят шариатским судом, его должны судить церковным судом христианской общины. Это фундаментально. Но всякое иное государственное установление, из каких бы принципов оно ни исходило, — Великой французской революции, римского права или Декларации прав человека и гражданина, является куфром, то есть неверием, и, соответственно, не может быть легитимным. Человек, исповедующий ислам, не идет на компромисс в вопросах легитимности власти.

Мусульманин может исходить из того, что плетью обуха не перешибешь, и не бодаться с властью там, где господствует режим, который невозможно свергнуть, но это не означает, что он с ним солидаризируется. Если же он искренне служит такому режиму, то становится лицемером, а это — страшное обвинение для любого единобожника.

Следует понимать: ислам — это не религия упертого сектантского фанатизма, предпочитающая соблюдение буквы, даже если ради него может быть упущен дух. Поэтому временные союзы возможны, если они целесообразны с точки зрения движения к торжеству ислама.

— В свете сказанного — следует ли властным структурам секулярных стран воспринимать миграционные потоки из исламского мира как фактор дестабилизации?

— Императивом номер один для ислама является отрицание сложившейся глобальной ситуации, мирового порядка. И в ситуации противостояния глобализму Россия и ее государственность оказываются объективным союзником мусульман.

Я говорю столь откровенно обо всех аспектах ислама, делающих его бескомпромиссным, жестким следованием спиритуальному теологическому принципу, именно для того, чтобы указать площадку, на которой возможен диалог и сотрудничество, потому что политический ислам выстраивает свои приоритеты, исходя из того что является не легитимным и принципиально неприемлемым. Сегодня это — глобальный мировой порядок с его тенденцией к антидемократизму, уничтожению человеческих свобод и прав, господством олигархического капитала, бюрократии, попиранием ментальной и психической свободы человека.

Этот порядок является важнейшим врагом ислама. Если мусульманин, не осознавая этого, попадает в ловушки противостояния и используется в качестве инструмента для подрыва структур, являющихся его союзниками в противостоянии глобальному миропорядку, то это означает, что он находится вне политики, что он — заложник некой интриги.

Я приведу пример: как правило, у татарских мусульман политика и ислам разведены — политика связана с национальным самосознанием, а ислам — с конфессиональным. Но при этом воля к власти и воля к легитимности переживается ими как аспекты некоего этносолидарного плана. И посредством артикуляции данного плана можно противопоставить татар региональной администрации или сделать их антироссийской силой, что на уровне сиюминутного сознания может выглядеть как отстаивание этносом своих прав. Но с точки зрения политического ислама это было бы тягчайшим просчетом! Ибо мусульмане должны исходить из того, что они являются частью мировой уммы, сознавать, с каким именно противником они имеют дело, и формулировать свои интересы в соответствии с этими императивами.

Таким образом, если Россия геополитически является союзником исламского мира перед лицом американского диктата, то задача мусульманина, проживающего на территории России, — укреплять потенциал этого геополитического образования.

Бескомпромиссность политического ислама — залог того, что его носитель будет союзником российской государственности. Очевидно (и это не изжито даже постсоветским периодом), что с 1917 г. Россия является необходимым фактором в политической жизни уммы как ресурс ее стабильности.

На мой взгляд, российская государственность заинтересована в развитии политического ислама, поскольку он позиционирует себя как самостоятельный субъект, как метасубъект большой истории и именно в этой роли оказывается единственным компетентным союзником России, с которым можно вести продуманный диалог.

— По мнению американского публициста-политолога Даниэла Пайпса, на Западе политический ислам пытается осуществлять контроль над миграционными потоками из мусульманских стран, контролируя мировоззрение и политическое поведение иммигрантов. Как вы оцениваете это суждение, и каким образом российский политический ислам взаимодействует с миграционными потоками из мусульманских государств?

— Естественно, политический ислам всегда будет стремиться влиять, организовывать и направлять, это характерно для любой политической силы. Другой вопрос — как и в какую сторону.

Например, политический ислам на территории нашей страны обнаружил себя в общественно-легитимной форме в 1990-м году, в момент создания Исламской партии возрождения (ИПВ), объявившей себя фактором сохранения Союза. В партии шла борьба, в ней существовали фракции, тяготевшие к различным российским политическим силам, но в целом руководство ИПВ выступало за Союз. Более того, оно выступало за сохранение общесоюзного статуса партии уже после его распада. К сожалению, сделать это не удалось, и лидеры фракций в республиках пошли за предложенной им приманкой — возможностью участвовать в политической жизни республик и даже прорваться к власти. Это ярко проявилось в Таджикистане, где представителям партии было предложено в коалиции с демократами возглавить правительство, что в итоге привело к гражданской войне, жертвам и бегству партии из республики.

Но руководство российской партии осталось на интегристских позициях. И сейчас, когда перед лицом новых вызовов возникает тенденция к консолидации евразийского пространства, взгляд мусульман на постсоветскую геополитику и на способность уммы играть позитивную роль в регенерации этого пространства, представляет интерес для тех, кто хотел бы содействовать сплочению Евразии.

К сожалению, мусульмане могут оказаться за бортом новых комбинаций и новых союзов. Это обрекло бы диаспоры, существующие на территории России, на нелегитимность и противопоставило бы их основному населению.

Одним из мощных средств стабилизации миграционных процессов в постсоветском пространстве является расширение перспектив восстановления союза с республиками СНГ. А самым плачевным я считаю подход, при котором в случае восстановления союза России, Белоруссии, Армении и Казахстана Соединенным Штатам будет предоставлена возможность делать на территории Средней Азии все, что угодно. Такой раздел постсоветского пространства привел бы к дестабилизации.

Борьба против американского присутствия идет уже сегодня. И она будет расширяться. Возможно, единственное, что сдерживает ее — надежда на то, что Москва системно и институционализированно начнет вытеснять американцев из постсоветского пространства напоминанием о сроках и условиях, на которых они были туда допущены. Если же мусульмане поймут, что Москва отказалась от участия в жизни мусульманской части СНГ, на территории Средней Азии, а возможно, и за ее пределами может начаться широкомасштабная партизанская война.

— Одна из первоначальных задач мультикультурализма заключалась в интеграции выходцев из азиатских стран. Как представители ислама относятся к политике интеграции людей, близких им по взглядам?

— Где начинается интеграция и где она кончается? Али Шириати, один из признанных идеологов исламской революции в Иране, большую часть жизни прожил во Франции, преподавал в Сорбонне, был другом Жана-Поля Сартра. Тем не менее, он стал одним из мощных факторов революционизации иранской молодежи. Это мультикультурализм? Лично я посвятил много времени изучению немецкой классической философии, не будучи чуждым и русской литературе. Это мультикультурализм? И как это сказывается на том, что я являюсь идеологом политического ислама?

Если это — мультикультурализм, то он только укрепляет политический ислам и делает его более привлекательным для внеисламским кругов. Благодаря ему изрядная часть европейской интеллектуальной элиты сегодня приемлет ислам. Причем именно как духовный ответ на маргинализацию по отношению к катку глобализма. Люди, обладающие значительным интеллектуальным ресурсом, чувствуют, что по ним прокатывается бульдозер современной истории, давящий то, что было наработано за последние столетия в плане свободного человеческого самоощущения. И они обращаются к исламу, напрямую связывающему человека с силой, противостоящей второму началу термодинамики.

Космос давит на тебя, но есть Всевышний, делающий тебя центром космоса. При условии, что ты проявляешь политическую и духовную волю, являясь носителем Имана.

ВЫВОДЫ:

1. Человек, погруженный в быт, может не помнить ежеминутно о том, что он — мусульманин. Но если он слышит, как оскорбляют ислам, у него возникает чувство протеста.

2. Императивом номер один для ислама является отрицание сложившейся глобальной ситуации, мирового порядка.

3. Политический ислам, позиционирующий себя как метасубъект большой истории, именно в этой роли оказывается единственным компетентным союзником России, с которым возможен продуманный диалог.

Опубликовано в журнале Со-Общение № 3. Март 2003

“НАИБОЛЕЕ ДРАМАТИЧЕСКОЙ СИТУАЦИЕЙ ЯВЛЯЕТСЯ ВБИВАНИЕ КЛИНА МЕЖДУ РОССИЕЙ И ИСЛАМСКИМ МИРОМ”

Интервью Гейдара Джемаля интернет-изданию Портал-Credo.ru. 25.10.2002

— Как вы считаете, можно ли чем-нибудь оправдать террористическую акцию в Москве 23—26 октября?

— Было бы ошибочным называть эту акцию террористической, потому что неправильное употребление термина ведет к неправильному пониманию картины и, соответственно, ошибочным шагам. В данном случае следует вести речь о военной акции сражающейся стороны, которую надо квалифицировать как глубокий рейд на территорию противника. Такого рода рейды являются профессиональными функциями роты дальней разведки спецназа ГРУ, а также разведывательных управлений армий России и других стран — это чисто военная акция. Терроризмом называются действия, осуществляемые не сражающейся, а политической стороной в мирное время для достижения не военных, а политических целей.

— А вы тут видите не политические цели, а военные — можно ли тут отделить одни от других?

— Я вижу здесь две цели. Одна цель — военная, которую преследует непосредственно чеченская сторона, стоящая за группой коммандос. А другая цель — политическая, которая преследуется теми, кто помогал осуществить эту идею, кто согласовывал ее, кто также стоит за этой акцией — а это уже не чеченская сторона, и она преследует не те цели, которые декларируют чеченцы.

— А что это за сторона, что вы имеете в виду?

— Я говорю о той стороне, который не входит в круг, объединяемый понятием “противоборствующая чеченская сторона”. Помимо этого есть еще другая компонента.

— А что это за компонента?

— Это та компонента, которая ставит перед собой цель нанести удар по режиму президента Путина, добиться падения этого режима и свержения президента.

— То есть вы разделяете версию о том, что к этому имеет отношение Березовский?

— То, что он имеет к этому отношение, — это, во-первых, очевидно, потому что фактически он об этом сказал, но не прямо, а косвенно. В том комментарии, который он дал в ночь после совершения этого события на “Эхо Москвы”, где он обозначил рамки задач, которые соответствуют его политическому проектированию: по его словам, благодаря взрывам президент Путин пришел к власти, а благодаря нынешней акции он может уйти. За этим содержалось не высказанное, но прочитываемое утверждение: во время взрывов Березовский был заместителем секретаря Совета безопасности, фигурой имеющей отношение к спецслужбам, к организации безопасности страны и он неоднократно заявлял, что располагает информацией о том, что это осуществлено со стороны России.

— Вы думаете, он принимал участие в организации взрывов или это без его согласия?

— Это не могло быть без его согласия и участия, он был одним из элементов системы. Он прямо говорит две разных вещи: 1. Я привел президента Путина к власти; 2. Взрывы были осуществлены для того, чтобы привести к власти президента Путина. Если поставить между этими высказываниями стрелку, то получается: “Я организовывал эти взрывы для того, чтобы привести к власти президента Путина”. И теперь, если человек говорит о том, что существует некая симметрия: через что был приведен президент к власти, через то он и уйдет, то возможно логическое допущение, что Березовский организовал и то и другое. Это допущение напрашивается хотя бы потому, что 17 мая этого года в Турции должен был пройти 4 съезд чеченской диаспоры, на котором должен был присутствовать организатор этого съезда Борис Абрамович Березовский. Власти не дали разрешение на проведение съезда. Тем не менее я думаю, что этот съезд и не должен был состояться, а был отвлекающим маневром, и уже тогда было принято решение о содействии этой акции. Чеченцы, которые в ней участвовали, были искренними. Но у тех сил, которые взаимодействовали с чеченскими организациями, были совершенно другие цели и задачи, которые не имеют ничего общего с прекращением войны, так как падение режима Путина не означает прекращения войны. Цель этой акции — компрометация режима, который был построен на том, что на памяти людей жестко дал обязательства покончить с “чеченским терроризмом”, а сегодня власть выставлена в смешном свете. И обратите внимание на то, какие комментарии присутствуют в тех изданиях, которые имеют отношение к Березовскому. Например, “АПН.ру”, комментарии которого носят двойной оттенок: с одной стороны, издевательство над властью, которая ничтожна и, скорее всего обречена, и, с другой стороны, — подстрекательство Путина к резким действиям и немедленному удару по ДК, к штурму. Совершенно очевидно, что штурм с гибелью всех лиц, там находящихся, станет незаживляемой раной в памяти людей и огромным пятном на имидже Путина. Такие советы давал, в частности, Коротченко, который на АПН представлен военным экспертом “Независимой газеты”.

— Коротченко все-таки работал в “НГ” еще при Третьякове, а Третьяков по многим вопросам расходился с Березовским…

— Но он же не ушел к Третьякову, а остался в “Независимой газете” Березовского.

— Возможно, хотя к Третьякову нельзя уйти, потому что просто некуда.

— Да, совершенно верно, но я могу вам назвать по крайней мере одного человека, который работал там и который ушел, — редактор “НГ-религий” Максим Шевченко. Моя точка зрения такова: опальный олигарх выполняет посредническую роль между тем, кто хочет падения режима Путина внутри России, и тем, кто хочет падения режима за пределами России, и захват заложников в Москве — одна из попыток добиться падения режима Путина.

— А вы как на это смотрите, было бы вам жаль режим Путина, если бы он пал после этого?

— Мы должны понять, что, каким бы он ни был, если этот режим рухнет, то ему на смену придет старокремлевская команда. А эта команда будет вести совершено проамериканскую политику, которая, естественно, должна быть антиисламской.

— Разве сейчас, оглянувшись на события последнего года, вы можете назвать политику Путина не проамериканской или антиамериканской? Разве политика Путина не выгодна США?

— Путин не является проамериканским политиком целиком и полностью, поскольку он идет по течению, это оппортунист, который принимает конформистские решения, но который понимает, что полная сдача позиций не приведет ни к чему хорошему.

— А если придут к власти в России “враги” в вашем понимании, то по сравнению с сегодняшними оппортунистами хотя бы наступит какая-то ясность, будет понятно, где враг США, а где друг?

— Я хочу напомнить, что разрушение СССР стало своеобразной “атомной бомбой” для народов Евразии, когда погибли сотни тысяч людей. А сегодня повторение той же ситуации может стать “водородной бомбой”, потому что в этом случае произойдет появление на территории России нескольких суверенитетов этнографических структур.

— Вы думаете, сейчас возможен в России такой проамериканский, “либерально-западнический” реванш, который, естественно, будет антимусульманским?

— Я боюсь, глядя на Проханова, что этому либеральному реваншу готовы подключиться так называемые патриоты.

— А вы, получается, в данном случае на стороне Путина, первый раз в жизни вы на стороне власти?

— Я прошу меня правильно понять, я не на стороне власти, но я на стороне того, чтобы сохранить существующую ситуацию в мире. Потому что сейчас США поставили своей целью перекроить карту Ближнего Востока, в частности, разделить Саудовскую Аравию на три части.

— Какие это составные части?

— Хиджаз, Недж и восточное побережье.

— Какие есть факты, доказывающие наличие таких планов у США?

— Эти факты уже вышли наружу, на уровне публикаций в журнале типа “Ньюсуик”, а перепечатку я видел в журнале “Профиль”.

— Получается, что действительно США стали таким последовательно антимусульманским государством? Раньше Саудовская Аравия была самым близким союзником США среди мусульманских стран…

— Да, но союзником была не Саудовская Аравия, а саудовский режим, правящая династия. А сейчас США объявили крестовый поход против мусульманского мира. США решили, что союзники им больше не нужны, и они решили перекроить карту. Причем перекраивать будут не только Саудовскую Аравию, но и Ирак, где уже сейчас де факто создано курдское государство. Пока Курдистан не признан, но это может произойти.

— Неужели курды пользуются поддержкой США?

— США абсолютно прагматично подходят к ситуации и оказывают или убирают поддержку в зависимости от целесообразности.

— Кто же из мусульманских стран остался союзником США, только Турция?

— Турция не является мусульманским государством. Турция — страна, управляемая антиисламской элитой, так называемой Республиканской партией, партией Ататюрком, которая ставила изначально политической, социальной и исторической целью освобождение страны от ислама, превращение Турции в светское государство европейское типа. Турция — это страна, в которой до середины 1960-х гг. все мусульманские организации были на нелегальном положении, во всяком случае, там все религиозные структуры подавлялись с большей интенсивностью, чем в СССР при Хрущеве. Только после 1960-х гг. произошла определенная контролируемая либерализация. Тем не менее до сих пор в Турции в тюрьмах находятся десятки тысяч мусульманских деятелей и представителей мусульманского духовенства.

— Сейчас там лидирует партия фундаменталистского толка, и уже стоит вопрос о ее запрете. Как вы думаете, чем все это закончится?

— Это партия, которую запрещали уже многократно, и она всегда восстанавливалась под новым названием. Дело в том, что в Турции если на парламентских выборах побеждают исламские партии, то военные обязательно вводят чрезвычайное положение и распускают парламент. И это продолжается до тех пор, пока новые выборы не выиграют неисламские силы.

— Как вы рассматриваете проблему ваххабизма? Является ли учение Мухаммада ибн Абд-аль-Ваххаба господствующим в Саудовской Аравии? Является ли ваххабитское учение неотъемлемой частью ханбалитского масхаба?

— Для того чтобы ответить на этот вопрос, надо понять, что вы вкладываете в понятие ваххабизма. Учение Мухаммада ибн Абд-аль-Ваххаба возникло за 200 лет до возникновения Саудовской Аравии. С тех пор многое изменилось. И что сейчас, кроме направленного против них черного пиара, объединяет так называемых ваххабитов?

— Тем не менее кое-что общее все же есть. Ханбалитский масхаб господствует в Саудовской Аравии, ОАЭ, Кувейте, Катаре, сильные позиции имеет в Бахрейне и Омане. И во всех этих государствах запрещено появление и существование профсоюзов, партий, общественных организаций любой направленности (в том числе исламской), практически везде абсолютные монархии, никакие выборы не проводились ни разу за всю историю стран.

— Это вряд ли можно считать каким-либо определяющим признаком ханбалитского масхаба, так как есть и другие исламские государства, в которых имеется абсолютная монархия и отсутствуют демократические институты.

— Какие, например?

— Марокко.

— А кроме Марокко?

— Довольно жесткий режим в той же Сирии.

— В Сирии все-таки проходят выборы.

— Да, но там президентское правление, оно не означает либерализма. Мы Африку не трогали черную. В Пакистане есть исламские партии, но при том, что их поддерживают 90% населения, они тотально проигрывают все выборы.

— Может быть, не 90%, но симпатизирует им действительно большинство — во всяком случае, более 60% населения Пакистана не одобряли тот факт, что президент Мушараф был союзником США против талибов.

— Нельзя доверять этим цифрам, поскольку они корректируются в сторону политкорректности, проходя расстояние от института общественного мнения, работающего в поле, до опубликования. По моим оценкам, которые основаны на общении с людьми, долго жившими там, где-то порядка 80% жителей Пакистана поддерживают исламские партии, с учетом того что крупная буржуазия и чиновничество связаны с режимом и, соответственно, не могут поддерживать исламские партии. Таким образом, во многих мусульманских странах общественное мнение и выборы не имеют никакого значения, потому что силовой ресурс перевешивает все, что угодно. Поэтому антидемократизм на Аравийском полуострове связан не столько с ваххабизмом или определенным масхабом, сколько с диктатурой определенных династий и элит. Поскольку, вообще-то говоря, салафитское движение — это движение исламской демократии, которое опирается на джамааты.

— Насколько можно ставить знак равенства между салафитами и ваххабитами?

— Знак равенства в какой-то степени, может, и нельзя ставить, но есть ваххабизм бешеных, имеющий сектантские и маргинальные проявления, а есть движение салафитское, ориентированное на восстановление первоначального ислама Пророка и его сподвижников.

— Правильно ли я понимаю, что салафитское движение действует в основном в рамках суннитского ислама?

— Дело в том, что салафиты и шииты очень сходны по своим целям и расходятся по методам. Шииты считают, что необходимо восходить из первозданного ислама, из самой позиции Пророка. Салафиты тоже стремятся к восстановлению первозданного ислама, но с позиции не четвертого халифа Али, а с позиции первых трех халифов, а так есть серьезные разногласия.

— Но они сейчас политическое какое-то значение имеют?

— Это вопрос того или иного подхода к божественной легитимизации власти. Та или иная модель легитимности. Шииты исходят из того, что власть никоим образом не может покоиться на выборных началах. Если идет деградация власти и общества, то имам должен принять на себя правление. Сунниты же считают, что власть покоится на коллективном решении людей.

— То есть сунниты, получается, большие демократы, чем шииты?

— В некотором роде. Но там есть некоторые парадоксальные аспекты, которые…

— Опять же если говорить о ханбалитском масхабе, то в нем и следа демократизма нет..

— Да, потому что я вам говорю о ситуации в общем. Ни в одном масхабе не существует монархии, потому что монархия — абсолютно неисламский строй.

— Неисламский с точки зрения суннизма или вообще?

— Вообще неисламский. В лучшем случае некоторые улемы могут говорить о том, что республика или монархия являются формами, которые не влияют на содержание. Но очень многие исламские богословы говорят, что монархия вообще противоречит самой сути ислама, который рассматривает власть как атрибут Всевышнего.

— Может, тут различие можно сформулировать так, что в шиитском исламе духовные лица стоят над светскими, а в суннитском — духовные должны подчинятся королям или президентам?

— В исламе нет духовных лиц, в исламе есть мусульмане, как и в ранней христианской общине, где тоже не было духовных лиц, все были братьями и стремились служить Богу. Так же и в исламе нет духовных лиц, другое дело, что они по факту появляются.

— Если вернуться на совсем российскую мусульманскую почву, то у нас в России существует раскол среди мусульман или, во всяком случае, муфтиев. Как минимум, тут можно назвать три крупных организации: Координационный центр Северного Кавказа, Совет муфтиев и Центральное духовное управление.

— Это почва малоинтересная, поскольку она относится не к исламу, а к последствиям советской опеки мусульман.

— Ну а все-таки, с каким известным муфтием ваши взгляды совпадают чаще всего?

— Не думаю, что имеет смысл вообще сравнивать мои взгляды со взглядами муфтиев, хотя я лично знаю их всех и поддерживаю с ними нормальный человеческий контакт. Однако нормальный человеческий контакт — это одно, а идеолого-теологический, а тем более совпадение взглядов — совсем другое.

— То есть, контакты поддерживаете и с Гайнутдином, и с Таджуддином, и с Ашировым, и с другими, несмотря на то что между собой они не всегда ладят.

— Да можно так сказать. Когда я вижу этих людей, мы приветливо здороваемся и т.д. Просто я Талгата вижу реже, поскольку он в Уфе находится.

— То есть эта видимость, что вы вроде бы чаще находитесь рядом с Советом муфтиев — только потому, что он рядом находится географически?

— Да я не уверен, что я так уж и рядом. Думаю, что это сильное преувеличение, которое не понравится и им.

— То есть они тоже стараются от вас дистанцироваться?

— Это люди, которые просто являются определенными чиновниками.

— Как вы относитесь к тому факту, что все муфтии на протяжении последних лет постоянно заявляли о поддержке действующей власти, никто ни в какую оппозицию к власти не входил?

— Ну, муфтии для того и существуют, чтобы поддерживать действующую власть.

— Вы имеете в виду, что во многих арабских странах муфтии назначаются светскими властями?

— Во всех арабских странах муфтии назначаются светскими властями. Само понятие “муфтий” — довольно позднего времени. Если мы говорим о салафитах, о шиитах, то у них вообще нет муфтиев. Если говорить о первоначальном исламе, то тогда не было ни муфтиев, ни алемов, существовали только сахабы — современники Пророка, привилегией которых было только то, что они жертвовали своими имуществом и жизнью.

— А шейхи — это что такое?

— Шейхи — это старчество, которое больше имеет отношение к мистическим орденам в исламе.

— То есть к суфиям?

— Да, конечно, шейх — это в первую очередь суфийское понятие.

— А в шиитском исламе шейхи существуют?

— Шейхов нет, потому что практически нет мистических орденов.

— А исмаилиты?

— В мировом мусульманском сообществе существует некий консенсус, который рассматривает исмаилитов, друзов, ахмадитов, бабитов (бахаев) как неисламские секты, вышедшие из ислама.

Беседовал Михаил Тульский

СУДЬБА ПОНЯТИЙ

Познавательные статьи:



Психологические особенности спортивного соревнования

Приготовление дезинфицирующих растворов различной концентрации

Занятость населения и рынок труда

Социальный статус семьи и её типология