Германских истребителей не видно

↑

⇐ ПредыдущаяСтр 4 из 14Следующая ⇒

Затишье перед бурей

Признаки неизбежного наступления русских становились все явственней. Утром 28 февраля мы совершили еще один маневр против противотанковых позиций русских. Иваны уже предприняли еще одну попытку установить противотанковую пушку. Согласно данным пехоты, они уже соорудили бункер в насыпи у железнодорожного переезда.

Русские не позволяли себе отвлекаться на наши прямые удары. Каждый вечер они строили что-нибудь новое, прямо как кроты. Без сомнения, русские превосходили нас в строительстве полевых инженерных сооружений. И все благодаря наполовину природному таланту и наполовину усердной подготовке. Они всегда успевали окопаться, прежде чем мы их замечали. Следует также отметить, что русские противотанковые орудия не ввязывались в дуэль с нами. Орудийный расчет обычно снимался со своего места, прежде чем мы успевали занять хорошую позицию.

Несколькими днями позднее к нам поступило донесение из корпуса о том, что перехвачена русская радиопередача. В ней говорилось о запрете на огонь фронтовыми подразделениями из противотанковых орудий и танков на плацдарме. Отсюда было ясно, что они не хотели обнаруживать свои позиции. Лишь в случае атаки немцев на плацдарм им было разрешено открывать огонь.

Этот приказ выявил две вещи. С одной стороны, иваны, конечно, побаивались наших танков. С другой стороны, было ясно, что они уже расположили свои танки на плацдарме. Это ясно указывало на намерение атаковать. Танки можно было представить в атаке. Они совершенно не подходили для обороны в заболоченных лесах, которые исключали смену позиции. Не требовалось также особого стратегического таланта, чтобы понять: русские пойдут на любой риск, чтобы атаковать доставляющий хлопоты плацдарм на Нарве с юга.

Нам ужасно не везло в тот вечер. Пайки уже были распределены, и мы болтали с товарищами, когда боевым строем появились русские бомбардировщики. Как правило, нам не было нужды особенно беспокоиться здесь, за линией фронта. Но на этот раз, когда иваны сбросил свои бомбы явно с недолетом, некоторые из нас заползли под танки, остальные поспешно разбежались.

Значительное число бомб упали среди русских. Одна угодила прямо за одним из моих танков. Оба члена экипажа под ним были убиты на месте ударной волной. Людей, сидевших на танке, сдуло с него, они избежали смерти, но получили контузию. Этот прискорбный случай стал для нас еще одним уроком, научившим оставаться настороже даже в относительно спокойные периоды. Когда мы потом лежали в своем бункере, все еще переживали потрясение от этого события. Старая поговорка о том, что беда одна не ходит, подтвердилась вскоре после этого.

Мы не пролежали и часа, когда нас разбудил караульный. Мы услышали подозрительный треск и шуршание. Несколько идиотов из другой части, которые ничего не понимали в русской системе отопления, разожгли печь в помещении над нами.

От искр соломенная крыша сразу же воспламенилась. С большим трудом мы выбрались из горящего дома, который сразу после этого рухнул. Иваны, естественно, открыли огонь по хорошо различимой мишени. Что и говорить, не было в природе такого явления, как хотя бы наполовину спокойная ночь.

Следующий день принес новые сюрпризы. Первое, что мы сделали утром, – ликвидировали вражескую противотанковую пушку, после чего русские ничего не выставили на позицию. Наблюдения показали, что они также подтянули артиллерию и тяжелые минометы к самому фронту и время от времени поливали нас огнем. Вечером, после того как наш воздушный «дежурный унтер-офицер» снова отдал приказ выступать подразделениям своих бомбардировщиков, мы оттянулись назад. Нашли маленький заброшенный бункер на лесном пятачке в форме почтовой марки. Он находился к северу от трассы и в 1000 метрах к западу от сгоревшего дома. Он стал теперь для нас местом отдыха в ночное время.

Танки были поставлены и хорошо замаскированы между деревьями, и мы были более или менее удовлетворены. Однако в ту же самую ночь часовой сообщил нам, что виден свет большого пожара в направлении опорных пунктов нашей пехоты и что подразделения подвергаются интенсивному обстрелу. Мы немедленно выехали и увидели издалека, что усадьба и два других опорных пункта охвачены ярким пламенем. Русские обстреляли их зажигательными снарядами, чтобы уничтожить наше последнее укрытие. Я давно этого опасался.

Меня всегда расстраивало, что между тремя опорными пунктами не устроили хотя бы траншеи, если нельзя было сделать ничего иного. Естественно, нашим солдатам приходилось вылезать из своих убежищ во время пожара. Они лежали на открытой местности. Потери были бы еще большими при свете дня. Предполагаемая атака русских так и не произошла. Вероятно, они просто хотели улучшить обзор. К счастью для нас, дома в секторе Нарвы имели каменные фундаменты. Они и обеспечивали укрытие. На следующую ночь фундаменты пришлось покрывать новыми балками. Такая ситуация означала, что мы были совершенно открыты для обзора. Нам приходилось постоянно наблюдать за железнодорожной насыпью, с тем чтобы русские не застали нас врасплох. Пока что они не проявляли желания втягивать нас в интенсивную перестрелку. И это также указывало на намерение перейти в масштабное наступление.

К раннему утру мы перевезли тяжелораненых обратно за «детский дом». Мы уже стали для пехотинцев «мастерами на все руки», избавив их от еще больших потерь. Однако личный состав роты уже сократился до 10–12 человек. Почти каждую ночь я ездил на командный пункт полка за «детским домом» и просил командира укреплять позиции на нашем участке и рыть с этой целью по ночам траншеи.

К сожалению, мои предложения не встречали одобрения. По моему мнению, все уже и так видели, что здесь – самое слабое место нашего фронта. Но майор Хаазе всегда беспокоился только о двух своих батальонах в «ботинке», а ведь он должен был видеть, что далее на восток нам приходится прикрывать пограничный участок между двумя дивизиями. Противник любит выбирать такие участки для наступления.

После того как дома сгорели до тла, ситуация становилась практически безнадежной для пехоты в случае наступления русских на автодорогу из «восточного мешка». Отныне эти три дома могли рассматриваться как развалины трех домов.

Я, наконец, смог организовать размещение взвода из четырех хорошо замаскированных штурмовых орудий на одном уровне с «детским домом», но к востоку от него. Три 2-см счетверенных зенитных орудия также заняли позицию в 100 метрах за нашей усадьбой.

Когда вышел из строя радиопередатчик, мы поехали к «детскому дому» и взяли взамен новый. Мы также рискнули взять провизии при лунном свете. Я мог слишком увлечься этим делом. Все было бы кончено, если бы мы потеряли машину во время этого предприятия. Но что мне оставалось делать?

В конце концов, я должен был помочь людям настолько, насколько возможно. Они были благодарны за это и передавали нам свои наилучшие пожелания по прошествии долгого времени после этого, когда мы действовали уже на совершенно другом участке.

Мы также беспокоились за своего верного Бирманна. Каждое утро он пунктуально появлялся с горячим кофе, несмотря на то что рисковал головой, отправляясь в такую поездку. У нас просто язык не поворачивался сказать ему, что мы предпочли бы отдохнуть, а не пить кофе. Дело в том, что русские сопровождали каждую поездку Бирманна порциями ураганного огня. Однажды утром ему еле удалось спастись. В поездке он попал под два взрыва. В конце концов он послушался моего совета и стал обходиться без «опасного» кофе. Пехотинцы и зенитчики тоже были довольны. Ведь всегда проходило добрых полчаса с тех пор, как появлялся автомобиль Бирманна, до того момента, как иваны снова успокаивались и прекращали палить, как ненормальные.

Во время одной из таких ночей в нашем бункере произошло интересное событие. Я сам стал центром внимания. Надо сказать, что каждую ночь нас посещал «незваный гость», так называемый «калека», или «швейная машинка». Так мы называли русские бипланы. Эти самолетики летали взад-вперед за фронтом, причем так низко, что мы почти могли дотянуться до них рукой. Помимо ручных гранат и мин они сбрасывали небольшие бомбы.

Эти машины можно было также назвать «бомбардировщики-колымаги», потому что мотор всегда начинал вибрировать перед тем, как летчик что-либо сбрасывал. Он крепко зажимал между колен ручку управления, когда делал это. Поэтому мы уже знали: сейчас что-нибудь будет сброшено – и готовились к этому, если, конечно, не спали.

Однако как-то ночью мы крепко спали, когда показалась одна из этих странных «птиц». Случайно одна из бомб, упав прямо у края бункера, подняла большое облако пыли. Двое ребят были легко ранены осколками. Все выскочили из убежища, но, увидев, что меня нет снаружи, вернулись. Они обнаружили, что я лежу, как убитый, и стали раздевать, чтобы посмотреть, не задело ли меня. И пока они меня раздевали, я проснулся. На мне не было ни царапины. Я спал так крепко, точно убитый. Так может спать только совершенно вымотанный человек.

Сегодня все это может показаться невероятным, но даже самого недоверчивого легко убедит мой фельдфебель Кершер. Даже сегодня он все еще любит вспоминать этот, в сущности курьезный, случай. Фронтовикам не нужны ни кровать, ни снотворное, чтобы крепко спать.

Жизнь в танке неделями кряду не является чем-либо особенным, о чем нужно много разглагольствовать. Достаточно лишь немного фантазии, чтобы представить себе, как это было в реальности. Ограниченное пространство и дикий холод скоро дают о себе знать. Наше здоровье подвергалось невероятным испытаниям. Мы и не хотели в этом признаться даже самим себе, однако результаты проявились позднее.

Влага от нашего дыхания вскоре замерзала и превращалась в толстый белый ледяной нарост. Если кто-нибудь из экипажа засыпал и прислонялся головой к стенке танка, то волосы фактически примерзали к ней, когда он просыпался. До определенной степени мы могли согреться, съежившись и дрожа всем телом.

Пехотинцы на своих позициях едва ли завидовали нам. Наши движения в танке были ограничены, и у нас отсутствовала возможность погреться у печки. Поэтому я не удивился, когда однажды подхватил плеврит, как позднее установил врач. На моей левой ноге, которая часто упиралась в стенку танка, появились пятна обморожения.

Обманчивое затишье перед бурей продолжалось до 15 марта. В тот день в нас попала мина. До сих пор нам всегда удавалось избежать попадания благодаря умелому маневрированию. Я радировал в роту, что пробит и протекает радиатор. К счастью, две машины только что вернулись из ремонтной мастерской и были на ходу. Они смогли вытащить нас на следующее утро. В предыдущие два дня русские появлялись из глубины своего плацдарма каждый раз со все более тяжелым вооружением. Однако они не очень часто открывали огонь, и мы решили, что они просто пристреливали свои орудия. Пехотинцы слышали за линией фронта часто раздававшиеся звуки двигавшихся гусеничных машин. Полагали, что это были тракторы, подтягивавшие артиллерийские орудия. Во всяком случае, поразительная тишина предыдущих двух дней настораживала.

К вечеру фельдфебель Kepшep отбуксировал мою машину назад в наше убежище. На следующее утро, 16-го, обер-фельдфебель Цветти прибыл с двумя машинами, чтобы вытащить нас. Еще до того, как рассвело, я отправился с ним к «крестьянскому дому» и сориентировал его на местности. Затем, буксируемые Кершером, мы отправились по направлению к «дому».

Мы были необыкновенно счастливы, что могли, наконец, несколько дней передохнуть, помыться и вволю поспать. Двигаясь параллельно линии фронта вдоль «западного мешка», мы проехали мимо места, где находились три машины под командованием обер-фельдфебеля Геринга. Это было там, где трасса сворачивала на север, к автостраде.

Его позиция была более выгодной, чем наша в «восточном мешке». Экипажи устроились на ночь на кладбище. Танки были поставлены прямо у кладбищенской стены, и люди ночевали в могильном склепе, который был облицован кирпичами и укреплен балками. С точки зрения человека из мирного времени это можно рассматривать как кощунство. Но законы войны сплошь и рядом попирают законы мирного времени. Люди были рады втиснуться в промерзшую землю любым доступным путем. Тот, кому не повезло и довелось позднее попасть в плен к русским, имел возможность стать свидетелем проявления еще большего кощунства на кладбищах.

Наша база передовой поддержки и командир роты располагались в то время в Силламяэ, городе, расположенном прямо на побережье Балтийского моря, примерно в 25 километрах к западу от Нарвы и к северу от автострады. Прежде всего мы поприветствовали всех товарищей по роте. Мы давно не виделись, и они едва нас узнали с нашими бородами.

Они уже разогрели для нас сауну, которая находилась прямо на берегу. Нам просто не терпелось помыться, чего мы не делали так долго. Потом я был с докладом у командира роты. Его танк стоял рядом с домом перед окном, чтобы защищать от осколков. Он оказал мне не слишком радушный прием.

– Опять вы без галстука. Неудивительно, что мне постоянно приходится кого-то отчитывать, если вы подаете такой плохой пример. Откуда возьмется уважение к нам, если мы позволяем себе так выглядеть!

Следует заметить, что я всегда носил лишь черное кашне. Я знал, что фон Шиллер этого не любил. Его речь нельзя было назвать строгой, но говорил он вполне серьезно. Я сказал:

– Если уважение ко мне подчиненных целиком зависит от того, есть ли на мне галстук, то, значит, со мной что-то неладно.

Я знал фон Шиллера с того времени, когда был новобранцем. Он сразу же предложил мне обращаться к нему на «ты» после того, как мы прибыли в Россию с 502-м батальоном. Он был моим единственным командиром в батальоне, но, фактически, никогда не отдавал мне приказа, зная, что я всегда действую по собственному усмотрению, во всяком случае, когда предоставлен самому себе, а на фронте так происходило все время.

Причиной нашего обращения друг к другу на «ты» было также то, что мне постоянно приходилось находиться на рубеже позиций. В присутствии сослуживцев из нашей роты я соблюдал военный этикет, и «ты» уже не употреблялось. Я всегда находился между ротой и ее командиром и должен был посредничать то для одной стороны, то для другой.

Тот, кто утверждает, что никогда не испытывал подавляющего чувства страха, точно никогда не был на фронте. Предпосылкой для храбрости является страх, так же как страх смерти и неопределенности вслед за земным существованием являются предпосылками для зарождения и существования любой религии. Истинная храбрость состоит в преодолении страха собственной смерти через еще большую решимость быть примером своим солдатам и поддержать их.

Наверное, не было среди нас человека, который бы не боялся. Перед некоторыми боевыми операциями я чувствовал себя не лучшим образом. Но как только танк начинал движение, мне было не до того, чтобы думать об опасности. После того как производился первый выстрел, нервы успокаивались сами собой. Все шло шыворот-навыворот, если мы волновались. В ходе боя я частенько передавал другим свое внутреннее спокойствие шуткой во время краткого сеанса радиосвязи.

Фон Шиллеру не стоило бы удивляться известию, что подчиненные его не любят, поскольку он не смог произвести на них впечатление в бою. Вследствие этого никто не выносил его высокомерия. Вероятно, оно выполняло для него роль своего рода самозащиты. Мы были слишком хорошо знакомы, чтобы друг друга обманывать. Я прощал ему поступки, которые вряд ли мог простить другой близкий знакомый. Нельзя было требовать такой же терпимости от солдат. В конце концов, то, что они воевали на фронте, не щадя самой жизни во имя родины, считалось само собой разумеющимся.

Иногда его критика бывала вполне оправданной. Был постыдный случай, касающийся использования кодов по радио. Фон Шиллер кратко излагал мне ситуацию на плацдарме. Он посмотрел на меня с укором и сказал:

– Этим играм по радио в открытую нужно положить конец! Ты подвергаешь опасности не только своих людей.

Я благоразумно промолчал; он конечно же был прав. Я не умел, или, вернее, просто не хотел привыкать к глупым кодовым названиям. Во время какой-нибудь операции я должен был говорить по радиосвязи: «Ночной колпак», это «Тетерев» и подобные этому послания. Нашим ребятам гораздо больше нравилось обращаться друг к другу по именам. Я, естественно, пользовался кодовыми названиями, когда радировал в батальон и пункт снабжения. Однако к людям на фронте я обращался по настоящим именам. Еще более небрежными были неофициальные переговоры по радио.

По радио часто можно было услышать: «Какой пароль у курильщиков?» Это означало, что сигареты опять стали редкостью, и Отто Кариус должен доказать, что он настоящий друг. Следует заметить, что меня хорошо снабжали из дома. От десяти до пятнадцати пачек сигарет доставляли с каждой почтой. Я тут же раздавал пачки по танкам. На пачках были короткие приветствия каждому. Эти приветствия солдаты тщательно сохраняли.

Русские конечно же подслушивали. Поскольку передача велась открытым текстом, они, слыша имена одних и тех же людей, сразу узнавали, что «тигры» появились в том или ином месте. Кодовые названия менялись самое позднее по прошествии нескольких дней, в то время как наши имена, естественно, оставались теми же. И иваны в любом случае обратили бы внимание, если бы мы, скажем, ушли из Невеля и появились у Нарвы. Мы были у них бельмом на глазу.

Однажды, например, они обратились с помощью громкоговорящей радиоустановки в «восточном мешке» у Лембиту к нашей пехоте с предложением выдать меня им в обмен на тридцать пленных солдат. Они призвали наших солдат усмирить «кровожадного пса», который постоянно заставляет их держать оборону! Мои товарищи из пехоты дали парню поговорить совсем недолго. И когда стало уже совсем невмоготу, расстреляли радиоустановки. Русским, кажется, чем-то понравилось это неуместное выражение «кровожадный пес». Они упорно продолжали вновь и вновь вещать через громкоговоритель, что свидетельствовало об уважении к нашему батальону.

После того как меня ранило у Дюнабурга, русские объявили по радио, что я убит. Советский офицер, представивший утерянный планшет с моим именем в качестве доказательства своего успеха, был награжден. Мой фельдфебель сообщил мне об этом в письме, чтобы меня подбодрить. Ведь всем известно, что тем, кого выдают за мертвых, часто удается прожить дольше других.

Мы, естественно, наслаждались своим неожиданным вынужденным отдыхом. Сауна дала нам возможность снова почувствовать себя людьми, и мы словно заново родились. Благодаря этой возможности я также избавился от своего плеврита и вновь был совершенно здоров. Однако мы не имели понятия, насколько долгим будет наш отдых.

На фронте всегда хочется воспользоваться временными благами, прогоняя прочь мысли о том, что будет «потом» и «как долго». Только мы успели привыкнуть к уютному теплому помещению, как пришло донесение от обер-фельдфебеля Цветти, что радиатор на его «тигре» тоже потек и повреждена ходовая часть второй машины. Наверное, русские были вполне удовлетворены, повредив три наши машины. Известно, что у них был зуб на «тигры».

Пока что Цветти оставался в деревне. В случае боевых действий он, по крайней мере, мог оказать пехоте огневую поддержку. Я пошел к своим ребятам из технической обслуги, чтобы посмотреть, как продвигается ремонт моего радиатора. Я не сомневался в том, что мы просидели без дела достаточно долго.

Работу, которой занимались люди из ремонтного взвода, нельзя описать, используя привычную терминологию.

В наши дни то, что они делали руками, охарактеризовали бы как нечто, находящееся за пределами человеческих возможностей. Эту самоотверженную работу за линией фронта нельзя было организовать одними приказами. Наоборот, она предполагает внутреннюю убежденность и стремление помочь войскам на фронте всеми доступными способами.

Обер-фельдфебеля Дельцайта, командира ремонтного взвода, никак нельзя было назвать человеком, с которым легко поладить. Его положительные стороны были скрыты за очень грубой наружностью. Он часто так донимал своим ворчанием, что его подчиненные старались поскорее переодеться в рабочую форму.

Подобным же образом он относился и к своему начальству, но мы не могли себе представить, что произошло бы, если бы его подчиненные позволили то же самое проделать в отношении его.

Дельцайт, первоклассный профессионал, использовал все свои способности, чтобы привести в норму поврежденную машину. Он был также и хорошим товарищем, который никогда не оставлял своих людей в беде. Положение дел в его взводе было гораздо более благополучным, чем во всех других.

Люди из ремонтного взвода во время боевых действий работали днем и ночью и конечно же не уступали в стойкости солдатам на фронте. Если Дельцайт обещал отремонтировать машину к определенному времени, на него можно было рассчитывать. Люди именно такого склада нужны на фронте. И разве имело большое значение, что кто-то несколько груб от природы? Люди сладкоречивые и любезные не годятся там, где нужно показать, на что ты способен.

16 марта 1944 года наш друг Дельцайт действовал в своей взыскательной и заслуживающей доверия манере. Посетив бункер ремонтного взвода, я узнал, что мой танк будет готов к полуночи.

Это значило, что не оставалось никаких помех для того, чтобы и другие танкисты заступили на смену. Наш «прогул» длился ровно 24 часа, но мы хорошо его использовали. Я сообщил экипажу Кершера, что им не следует полностью распаковывать свои вещи. Напротив, они должны держать все наготове и ложиться, чтобы успеть поспать в комфорте несколько часов.

Тем временем остальные две роты и штаб батальона были направлены в район Плескау (Пскова. – Пер.). Мы остались одни на позиции у Нарвы. И так уж случилось, что мне больше не довелось вновь увидеть майора Йеде.

Он был награжден Рыцарским крестом 15 марта, а затем переведен командовать школой унтер-офицеров в Эйзенахе. Это означало признание заслуг и подъем на несколько ступенек по карьерной лестнице, но отъезд, конечно, дался ему нелегко.

Нам тоже не хотелось, чтобы он уезжал, потому что у нас с ним были такие прекрасные отношения. Товарищи, которые присутствовали, когда одновременно отмечали его Рыцарский крест и отъезд, потом рассказывали мне, насколько тяжело было для Йеде расставание с 502-м батальоном.

Он не мог сдержать слез, когда каждый из сослуживцев пожимал ему руку. После войны я окольными путями узнал, что русские привлекли его к так называемому «суду за военные преступления» в Эйзенахе. Мне так и не удалось получить информацию о вынесенном вердикте. К сожалению, все следы его оказались потеряны.

Вечером мы долго сидели с фон Шиллером за бутылкой доброго шнапса. Он не мог понять, почему я хочу прилечь перед отъездом. Он не сильно ошибся, когда сказал, что мне представится благоприятная возможность отдохнуть на фронте, несмотря на неудобства.

Конечно, иваны тоже кое-что добавляли в этом отношении. Нам было слишком хорошо известно, что обманчивому затишью скоро придет конец. Так что я покинул своего ротного командира и лег спать. Мы собирались отправиться в четыре часа утра. Таким образом, наши товарищи могли заступить на вахту до рассвета и получить свою подлатанную машину не на виду у русских. Я дал указание караульному разбудить меня. К сожалению, я не принял во внимание его «деликатность». Когда сам Кершер в конце концов около пяти часов пришел ко мне, я все еще пребывал в глубоком сне. Караульный упрямо твердил, что будил меня, как было приказано, и я даже ему отвечал, но теперь не хочу в этом признаться. К тому же я был с похмелья. Усугубляя ситуацию, я накричал на ни в чем не повинного караульного и помчался к своей машине. Все уже меня там ждали. Времени было в обрез.

Мы прибыли к позиции Цветти в восьмом часу. Он успел исчезнуть перед самым рассветом. Связь с пехотой оказалась в полном порядке, а комбат сказал мне, что на фронте спокойно, поэтому я сразу же пошел спать. Если бы мы понадобились, то всегда были под рукой. Солдатам на фронте также было спокойнее, когда мы не мозолили глаза рядом, давая русским повод начать бешеную пальбу.

Иваны атакуют

Вскоре после рассвета я был разбужен более грубо, чем мне хотелось бы. Будильником на этот раз оказались русские. Среди голубого неба они создали огневую завесу, не оставлявшую места воображению. Она покрыла весь фронт нашего плацдарма. Только Иваны могли устроить подобный огневой вал.

Даже американцы, с которыми я позднее познакомился на западе, не могли с ними сравниться. Русские вели многослойный огонь из всех видов оружия, от беспрерывно паливших легких минометов до тяжелой артиллерии. Они показали нам, что в последние несколько недель зря времени не теряли, и им было не до сна.

Весь участок 61-й пехотной дивизии был накрыт таким огневым валом, что мы подумали, будто на нас обрушился ад. Мы оказались в самом центре всего этого, и было совершенно невозможно добраться из убежища до своих танков.

Когда мы уже были готовы сделать рывок после очередного залпа, свистящий звук следующего снаряда заставил нас отступить к входу в бункер. Из-за интенсивности огня было невозможно понять, где находилась главная цель атаки. В конце концов, то, что русские атаковали, уже не было секретом. Естественно, линия полевых укреплений пехоты была взломана после того, как интенсивность огня усилилась. Все взлетело на воздух. Мы полагали, что русские атаковали на нашем участке у Лембиту. Но нам также приходилось считаться с возможностью быть окруженными пехотой противника, прежде чем мы успеем влезть в свои танки.

Русские перенесли огонь дальше на север после длившегося добрых полчаса обстрела, показавшегося нам вечностью. Мы запоздало запрыгнули в свои танки. Атака русских, как видно, была в самом разгаре. Небо над нами также ожило.

Самолеты непосредственной авиационной поддержки, которые совсем не давали о себе знать в предыдущие недели, вновь объявилась над нами. Самолеты пролетали так низко, что у нас создавалось впечатление, будто они хотели снять с нас и унести с собой головные уборы. Они с ревом носились вокруг этого района и сбросили дымовые авиабомбы к северу от наших позиций, для того чтобы ослепить артиллерийских наблюдателей.

Судя по всему, иваны запланировали что-то достаточно грандиозное. Вероятно, они хотели в тот день продвинуться к побережью, чтобы отрезать наш плацдарм на нарвском фронте с тыла. Тогда в окружении оказались бы отдельные подразделения бронетанкового корпуса СС, дивизии «Фельдхернхалле» и пехоты Венглера. Для нас было важно, находимся ли мы в «мешке» или за его пределами. Между тем ситуация стала в высшей степени критической. Незадолго до 10 часов несколько отрядов пехотинцев пробежали мимо меня в западном направлении. Затем появилась 37-мм противотанковая пушка с двенадцатитонным тягачом. После этого появились еще 20–30 человек, все без оружия.

Все происходило на фоне непрекращающегося заградительного огня противника. И хотя мы находились всего примерно в 30 метрах в лесу, они не обратили на нас никакого внимания. Мне пришлось бежать к ним, чтобы узнать, что все три опорных пункта оставлены. Одно из штурмовых орудий к востоку от «детского дома» горело, а другое отступило.

Русские танки и пехота уже рвались к автостраде. Нельзя было терять ни минуты. Было ясно, что они наступали на север значительными силами с тем, чтобы расширить участок прорыва на нашем плацдарме на Нарве.

Я сразу же быстро двинулся по направлению к усадьбе. Кершер шел сразу за мной, и я повернул, чтобы он оказался слева. Он должен был сосредоточиться на том, что происходило на открытой равнине. Русские двигались вперед силой до полка к северу от наших опорных пунктов. Пять «Т-34» на полной скорости приближались по автостраде. Шестой русский танк уже почти достиг «детского дома», прежде чем мы его заметили. Но прежде я обратил внимание на пять противотанковых пушек на железнодорожной насыпи, угрожавших нашему флангу. В тот момент они были самым опасным противником. Вскоре я с ними разделался, но успел при этом получить несколько попаданий в ходовую часть. К счастью, ни одно из них не вызвало серьезных повреждений.

В то время как мой наводчик унтер-офицер Крамер вел огонь по русским противотанковым пушкам, я посмотрел налево, и как раз вовремя. Я увидел, как «Т-34» развернулся, когда мы показались, и направил пушку почти прямой наводкой на Кершера.

Ситуация достигла критической точки. Все решали несколько секунд. Нам повезло, что русские действовали, задраившись наглухо, как делали всегда, и не успевали достаточно быстро оценить характер местности. Кершер тоже не заметил танка, потому что тот приближался практически с тыла. Он проходил мимо него на расстоянии не более 30 метров.

Я успел вовремя передать Кершеру: «Эй, Кершер, «Т-34» сзади тебя, берегись!» Все произошло в мгновение ока. Кершер встретил русских выстрелом в упор. Они завалились в воронку от бомбы и не вылезали.

У нас появилась возможность перевести дух. Если бы у иванов выдержали нервы и они открыли огонь, то, вероятно, нам обоим была бы крышка. Однако остальные пять танков «Т-34» не открыли огня – как видно, не могли взять в толк, кто их подбил и откуда стреляли.

Всем советским танкам нужно было по очереди миновать железнодорожный переезд, прежде чем получить возможность как следует развернуться. Этот маневр, естественно, значительно оттягивал их атаку. Мы появились слишком рано, им не хватило всего нескольких минут. По этой же причине мы не могли достать своими выстрелами остальные танки, двигавшиеся по противоположной стороне железнодорожной насыпи.

Русские сразу отступили под защиту заболоченного леса, когда мы стали вносить сумятицу в их ряды. Пехота неприятеля большей частью также успела отойти, пока мы возились с его противотанковыми орудиями и танками.

Наши опорные пункты, естественно, были полностью оставлены. Не было видно ни одного немецкого пехотинца на всем участке между Лембиту и тем местом, где железнодорожная насыпь исчезала в лесах.

Только пулемет на правом фланге дивизии «Фельдхернхалле» под вечер вновь открыл огонь. Мы вскоре добрались до нашей прежней линии фронта, где были одни развалины, и оказались одни на равнине. Мое донесение о том, что опорные пункты оставлены нашей пехотой, почему-то опровергли в дивизии. Под вечер я наконец решил сам съездить в «детский дом». Я хотел, чтобы со мной отправилось хотя бы несколько человек, чтобы занять опорные пункты, на которые до этого мы не допустили противника. Но к тому времени, когда люди, наконец, прибыли, русские под покровом темноты уже захватили передовые разбитые укрепления. В целом тот день принес нам всевозможные разочарования в связи с начальством, находящимся в тылу.

Тем временем после получасового заградительного огня после полудня русские при поддержке бронетехники вновь атаковали наш сектор. Мы отразили и эту атаку и смогли подбить еще пять «Т-34» и один «КВ-1». Подбитые танки иногда бывают весьма коварны. Нам случалось один раз пригибаться, когда взорвались несколько танков и в воздухе пронеслись разные металлические обломки. Меня бесило, что нашу артиллерию невозможно было убедить открывать заградительный огонь. Следует отметить, что наблюдатели были уничтожены, и в дивизии создавалось ложное впечатление, будто в развалинах есть войска.

В результате наши собственные войска должны были оказаться в районе заградительного огня. Через полтора часа русские снова готовились к атаке крупными силами у железнодорожной насыпи. Я не мог гарантировать, что смогу отразить третью атаку из-за ограниченного числа боеприпасов.

Тем временем я получил третий танк и попросил своего командира роты тоже подъехать на своей машине. Он уже неоднократно радировал мне, что находится прямо позади меня на краю леса. Однако я ни разу даже мельком его не увидел, а позднее узнал, что его танк вовсе не направлялся к нам.

И опять у меня нашлось предостаточно причин для того, чтобы злиться на своего командира. Но я ничего не говорил, потому что был рад уже тому, что фон Шиллер, по крайней мере, смог добраться до артиллерии, чтобы та, наконец, открыла заградительный огонь. Он велся так умело, что были уничтожены русские, находящиеся на исходных позициях для наступления.

Ровно через час иваны сосредоточили войска численностью до батальона для новой атаки при поддержке бронетехники. Они хотели любой ценой захватить наши опорные пункты, но не достигли своей цели и потеряли еще три танка «Т-34».

Именно после этой последней безуспешной атаки русских я оставил два «тигра» у развалин, а сам поехал в командный пункт полка в «детском доме», чтобы доложить о фактическом положении дел. Следует заметить, что там все еще придерживались того предположения, что развалины заняты нашей пехотой.

Именно от меня командир полка узнал об истинном положении дел. Тогда он собрал на совещание свой штаб из нескольких человек. Так как на это потребовалось некоторое время, я должен был в наступившей темноте расположиться примерно в 200 метрах от развалин, чтобы иметь зону обстрела и обезопасить себя от противотанковых групп. Лишь один «тигр» остался возле усадьбы.

Усадьба также оберегалась от проникновения в нее противника, до тех пор пока не прибыли 10 специально отобранных бойцов и не заняли ее. Еще 25 человек рассыпались вдоль трассы позади нас.

Русские не предпринимали попыток новых атак в течение ночи, но могли занять развалины, не встречая сопротивления.

За два часа до полуночи мы вернулись за предметами снабжения. Не прошло и 10 минут после того, как мы прибыли в убежище, как показались оба грузовика тыловых подразделений роты, которые еще после полудня были вызваны на пункт снабжения в Силламяэ.

Гауптфельдфебель Зепп Ригер также прибыл на фронт за компанию с группой снабжения, по случаю удачного дня. Он не преминул поздравить каждого лично из нас с нашим успехом в оборонительном бою. Ригер был отличным парнем, подобных которому редко встретишь. Я думаю, что трудно было бы найти дюжину парней его габаритов во всем вермахте. Он был примером для всех и как солдат, и как человек – умный, не склонный к педантизму, расчетливости, без малейшего намека на скупердяйство. Он удостоился Железного креста 1-го класса как командир танка и командир взвода на фронте.

Он также знал, что, несмотря на какое бы то ни было чувство справедливости, невероятно, чтобы все поступали по совести. Случалось иногда, что некоторые солдаты жаловались, потому что Ригер очень строго следил за имуществом, но он ведь отвечал за это имущество и знал, насколько всего не хватало. Я также не слышал, чтобы он когда-нибудь взял хоть одну сигарету или бутылку шнапса из столовой сверх того, что ему причиталось. Для него на первом месте были боевые части и подразделения. Потом шел персонал ремонтных подразделений, вслед за ним – пополнение и, наконец, тыловые подразделения. Он был мил всем в роте, как начальникам, так и подчиненным.

Как начальник Ригер знал, как снискать к себе уважение, не повышая голос. Все уважали его и признавали за ним правоту. Таким был наш Зепп Ригер. Безусловно, никто из тех, кому когда-либо посчастливилось служить под его началом, не забывал его.

Мы подвезли бензин и боеприпасы к танкам, чтобы пополнить запасы. Для каждого «тигра» требовалось 100 снарядов и 200 литров бензина. Нам пришлось управиться с этой нелегкой работой, прежде чем подумать о горячей пище. Но затем мы переключились на еду и рассказы о случаях на войне. Ригер поведал нам, как они отмечали «наш» день в Силламяэ. Командир роты приказал провести линию связи от приемника на его «тигре» за окном к громкоговорителю полевой радиостанции. Они, таким образом, могли слышать наши радиопереговоры. За каждого уничтоженного, о чем объявлялось, Ригер угощал своих людей шнапсом.

Однако была одна вещь, которую люди не понимали, – почему командир не снисходит до нас, хотя я так часто обращался к нему со срочной просьбой. Они также нелестно отзывались о нем из-за того, что с самого начала не смог обеспечить нам артиллерийскую поддержку. Раздражало еще и то, что он не говорил с офицерами штаба лично, а только по телефону.

Лишь к вечеру, когда я доложил, что позицию больше нельзя удерживать, он, наконец, поехал в корпус на своем автомобиле, чтобы настоять на открытии заградительного огня. И огонь был открыт спустя полчаса. Поведение командира вызвало взрыв негодования.

Я приложил все усилия к тому, чтобы успокоить товарищей. Я, конечно, был разочарован и фон Шиллером. Однако сказал ребятам, что нам нет нужды выражать свои эмоции постфактум. В конце концов, мы совершенно самостоятельно позаботились о деле, а заградительный огонь был открыт как раз вовремя.

Ближе к полуночи мы поехали назад к развалинам, чтобы оказать нашей пехоте моральную поддержку. Я заскочил в «детский дом», где поговорил с командиром полка о планах на следующий день. Мы условились отбить развалины в утренних сумерках.

В любом случае следовало попытаться сделать это, с тем чтобы русские не могли угрожать нам на нашей стороне железнодорожной насыпи из двух нагромождений руин. При этом положение стало бы еще более ненадежным. Для запланированной нами контратаки мы взяли дополнительно еще 16 человек из наших и без того ограниченных сил.

Около 5 часов мы сосредоточились для проведения атаки в Тыртсу, местечке, обозначенном небольшой точкой на карте между «детским домом» и Лембиту. С фельдфебелем Кершером и со мной было еще 16 человек.

Атака началась ровно в 5 утра. Было еще, конечно, совершенно темно. Фельдфебелю Груберу предстояло точно определять местонахождение русских во время нашего штурма. Сначала мы вели огонь прямой наводкой по западным развалинам из трех наших танков. Затем мы двинулись прямо на них, и восемь моих солдат заняли их. Атака имела полный успех, а мы могли пожаловаться только на то, что один из наших людей получил ранение. По сравнению с ней атака на восточные развалины возле железнодорожного переезда была более трудной. Он, похоже, был чрезвычайно важен для иванов. Фактически они в течение ночи установили 5 противотанковых орудий, 2 полевых орудия и 57-мм зенитное орудие. Нам пришлось некоторое время с ними повозиться.

Следует отметить, что это было характерно для русских. Если они закреплялись где-нибудь всего на несколько часов – особенно ночью, – то как муравьи таскали технику и вгрызались в землю, точно суслики. Мы постоянно с этим сталкивались, но так и не смогли понять, как они, собственно, это делали.

Несмотря на все усилия, нам не удалось отбить второй опорный пункт. Во время нашего огневого боя иваны начали контратаку с двумя своими «Т-34» и небольшим пехотным подразделением.

Мы смогли их отбросить и в ходе боя подбить их танки. Вскоре после этого они начали вести по нас огонь из артиллерии и минометов крупного калибра. Мы потеряли двух человек убитыми, и еще двое получили ранения. Четверым оставшимся было просто невозможно захватить опорный пункт, не говоря уже о том, чтобы его удержать. К сожалению, пехотный командир, штабной лейтенант, был убит, когда шел на штурм развалин с криком «Ура!».

Русские продолжали вести беспрерывный пулеметный огонь. Они ни при каких условиях не могли себе позволить сдать позицию на нашей стороне железнодорожной насыпи. Бегство назад было бы еще более безнадежным, чем удержание позиции, поскольку тогда они оказались бы без укрытия в нашем секторе обстрела.

Пока что мы должны были заняться ранеными. Под прикрытием обоих «тигров» подошли как можно ближе, чтобы погрузить раненых, не опасаясь пулеметного огня. Русские, наверное, потеряли от 30 до 40 человек убитыми, однако развалины, за которые шел бой, продолжали оставаться в руках противника и в последующие несколько дней.

Вскоре после полудня, вслед за пятнадцатиминутной огневой завесой, русские попытались отбить опорный пункт и усадьбу. Они атаковали силами до одной роты при поддержке бронетехники, но были отброшены назад, неся тяжелые потери в пехоте и потеряв один «Т-34» и один «Т-60».

Наконец, они, наверное, подумали, что для этого дня достаточно, и не тревожили нас вплоть до следующего утра. Когда мы вернулись вечером в свое убежище, уже прибыли машины снабжения.

Опять возникли проблемы с нашим командиром. Наши люди были выведены из душевного равновесия его поведением. Я передал по радио просьбу прислать машину, чтобы съездить ночью на командный пункт 61-й пехотной дивизии. Мне не хотелось топать на полковой командный пункт пешком, преодолевая расстояние 8 километров туда и обратно по пересеченной местности. Ехать на танке было нежелательно, чтобы не привлекать внимания русских. Кроме того, мой экипаж заслуживал небольшого отдыха, раз представлялась такая возможность. Однако автомобиль, о котором я просил, так и не появился. Бирманн доложил, что, вероятно, у командира роты не нашлось свободной машины.

И только после войны я узнал от одного из бывших солдат, который был дежурным на командном пункте роты, что фон Шиллер несколько раз по вечерам ездил к знакомой женщине, которую привезли с собой из Нарвы.

Так вот по какой причине ему нужна была машина! И знай я об этом тогда, наверняка пришел бы в ярость. Однако этот факт скрывали от меня в течение всей войны, чтобы не доводить до белого каления.

Шок у моих подчиненных вызвало и то, что 2-я рота 502-го батальона «под командованием обер-лейтенанта фон Шиллера» была отмечена в ежедневной сводке вермахта. Ведь командир не внес никакого вклада в наш успех. На этот раз людей было трудно успокоить. Я объяснял им, что вся рота отмечена таким образом, в противном случае был бы упомянут лишь один взвод. Если разобраться, то вся рота причастна к нашему успеху.

Хорошо еще, что я ничего не знал о вопиющем нарушении – использовании автомобиля для «увеселительных поездок». Иначе конечно же и не пытался успокоить своих ребят. Следует отметить, что мы были вознаграждены другим образом: специальным упоминанием в ежедневном приказе по корпусу, который объявлялся во всеуслышание.

В этом приказе были названы только наши танки. Было подчеркнуто, что благодаря активным действиям и проявленной инициативе мы пресекли прорыв русских на побережье и предотвратили возможное отсечение всех боевых частей к востоку от «детского дома». Кроме того, мы удержали восстановленную линию фронта без поддержки пехоты.

Иваны не давали нам передохнуть, стремясь атаковать фланги и окружить плацдарм на Нарве любой ценой. Около полудня 19 марта противник атаковал на западном направлении из «восточного мешка» после артиллерийской и минометной подготовки. Он хотел отрезать южную часть «ботинка», которая до сих пор удерживалась нами. Затем намеревался соединить «восточный мешок» с «западным мешком» и создать плацдарм для дальнейшего наступления.

Мы подбили шесть танков «Т-34» и один «Т-60» и уничтожили 76,2-мм противотанковое орудие. Несмотря на все это, русские успешно прорывали нашу линию фронта.

Даже прежде чем наша пехота успела перейти в контратаку, нам пришлось вмешаться в экстренной ситуации еще в одном месте. Из опорного пункта к северу от железнодорожной насыпи поступило донесение, что 4 самоходных орудия русских установлены на дальней стороне железнодорожного переезда на небольшом лесном пятачке. Кроме того, два русских танка подтянулись справа от переезда. Фельдфебель Кершер и я прибыли как раз вовремя, потому что пехоту уже охватила паника. Кроме наших «тигров», под рукой не было никакого противотанкового оружия.

Нам удалось подбить вражеские танки прежде, чем они перешли в атаку, и мы вовремя оттянулись назад, чтобы поддержать контратаку нашей пехоты на юг. Мы действовали из пункта 39.9 (вдоль дороги от «детского дома» до «подошвы ботинка»).

Заболоченная местность там доставляла нам массу проблем. Было просто невозможно передвигаться вне дороги. Только огневой поддержкой могли мы помочь своим товарищам из пехоты сдерживать противника. Ведение боевых действий среди болот – дело не из приятных, оно не приносит удовлетворения ни одному танкисту.

Через три часа противник был выбит, и наша пехота снова оказалась на прежних позициях. Один из офицеров заслуживает того, чтобы быть упомянутым особо. Майор Хаазе во главе своего батальона штурмовал позиции русских с впечатляющим натиском и мужеством.

Такого рода действия напомнили мне об историях, которые рассказывал мой отец о том, как в Первую мировую войну офицеры с обнаженными клинками шли в атаку впереди своих солдат. В ходе атаки мы смогли уничтожить еще два «Т-34». Но русские следующим утром, на заре, снова атаковали у Лембиту силами до роты. Они были отброшены назад после часового боя. Та же участь постигла атаку, предпринятую около полудня. И опять они потеряли два танка и 45-мм противотанковое орудие, но все не сдавались. Выбрали непривычное время для того, чтобы атаковать, и обрушились на наши позиции в три часа утра. Мы только сонно отстреливались в темноте, и противнику, наконец, удалось захватить развалины в центре.

Мы были научены горьким опытом отпора, который получили у железнодорожной насыпи, и на этот раз не стали тянуть. Я провел контратаку с десятью пехотинцами, и спустя два часа развалины в центре опять были в наших руках, и мы на них закрепились. Несмотря на то что мы оставили русским не много времени, они успели подтянуть две 76,2-мм противотанковые пушки, которые поначалу доставили нам немало хлопот.

Отбитый ряд развалин укреплений в центральной части имел решающее значение. Будь они потеряны, и усадьба тоже не продержалась бы долго. Весь фронт обороны на нашем участке был бы развален. Конечно, они были столь же важны и для противника.

Русские возобновили атаку через два часа. Развалины в конце концов пришлось снова оставить после того, как четыре пехотинца, в том числе командир опорного пункта, были убиты. Оставшиеся шесть человек не могли сдержать русскую пехоту и укрылись в усадьбе.

Тогда мы со всеми тремя танками расположились вокруг усадьбы. Ее нужно было удержать любой ценой. Поскольку радиостанция пехоты была разбита прямым попаданием, я отправил фельдфебеля Грубера на танке на командный пункт полка за подкреплением.

Пехотинцы не могли возвращаться пешком. Русские и в самом деле играли с нами в кошки-мышки, все время атакуя в том месте, где нас не было. После полудня фельдфебелю удалось подбить еще два русских танка в пункте 33.7.

До наступления темноты мы начали новую контратаку против центральных развалин. Полчаса спустя они были в наших руках. Эта атака должна была стать нашей последней атакой до того, как позднее мы пойдем в атаку на «восточный мешок» и установим более выгодную линию фронта далее к югу в рамках «операции Штрахвица».

Огромные потери в живой силе и технике заставили русских сделать передышку. Заслуга в этом принадлежала главным образом нашим славным пехотинцам. Она продемонстрировала в эти дни сверхчеловеческие возможности. В количественном отношении она была слишком малочисленна, для того чтобы удерживать свои позиции перед превосходящими силами.

Несмотря на это, пехотинцы постоянно атаковали и выбивали противника с его позиций. Это достижение может оценить тот, кто побывал в подобной ситуации. Словами невозможно описать такую боевую активность.

После того как положение восстановилось, я расставил свои «тигры» на равнине, чтобы прикрывать железнодорожный переезд. Своим артиллерийским и минометным огнем русские вынуждали нас постоянно менять позиции. Мы действовали, не имея никакого укрытия. Противник мог следить за всеми нашими передвижениями, особенно после того, как занял восточные развалины на нашей стороне железнодорожной насыпи. Он не давал нам никакого покоя.

Как всегда бывало в таких ситуациях, я приказал, чтобы ни один танк не давал задний ход, не получая подсказок по радио от соседнего танка. Командир двигающегося «тигра» не мог видеть непосредственно, что происходит позади его танка. Он всегда подвергался опасности застрять, двигаясь назад, особенно потому, что водитель был совершенно «слеп». Путь движения соседнего танка также приходилось все время прослеживать. При движении танка назад гусеничная лента могла соскочить с зубьев ведущего колеса при осуществлении даже легких поворотных движений, особенно в грязи или в снегу. Если это происходило, то танк становился обездвиженным. Не оставалось ничего иного, как разъединять гусеничную ленту.

Несмотря на опыт и постоянные напоминания, это было серьезной проблемой. Попав под обстрел, фельдфебель Грубер вдруг повернул танк назад и направил прямо в воронку от бомбы. Вероятно, он не настроил как следует свою рацию и не видел, как я ему сигналил. Поэтому я не смог предотвратить его въезда в воронку от бомбы.

Только дульный тормоз его пушки выглядывал из воронки. Неожиданно он установил со мной радиосвязь и ругался, как пьяный моряк, по поводу своего невезения. Никто из членов экипажа не мог вылезти, потому что русские, как бешеные, палили по танку Грубера.

Ситуация складывалась не из приятных. Я, конечно, сразу же подумал о «веселенькой» перспективе освобождения танка ближайшей ночью. В довершение всего у моего «тигра» была повреждена муфта, и его нельзя было использовать как тягач. Поэтому нам очень повезло, что в ту ночь Цветти прибыл на фронт в своем только что отремонтированном танке. Вместе с Кершером они вызволили «маленького Макса» и его экипаж из неприятной ситуации. К сожалению, не все прошло гладко.

Русские вновь открыли пальбу при появлении двух танков. Они, конечно, знали, что мы попытаемся вытащить потерпевший аварию «тигр». В течение дня они присматривались к этой дурацкой бомбовой воронке.

Одна из мин, специально приспособленная для борьбы с танками, пробила люк радиста на одном из наших танков. Снаряд ударил почти вертикально, и вся сила взрыва пришлась на ноги несчастного радиста. В последние несколько дней обходилось без жертв, и вот теперь, во время спасения другой машины, жертвой стал этот парень. Он только что прибыл в роту. Ему, наверное, едва исполнилось восемнадцать, и это была его первая боевая операция. В бункере мы наложили бедному парню повязку. Должно быть, он терпел невыносимую боль. Жаловался на боль в левой ступне, еще не осознавая, что ее уже больше не было.

Это ужасное зрелище потрясло меня сильнее, чем все операции нескольких последних дней.

В его глазах я видел смесь надежды и страха. В конце концов, он был еще наполовину ребенок, обнаруживший себя лежащим там, в танке с раздробленной ступней и жуткой болью. Он только бессвязно твердил:

– Господин лейтенант, она, наверное, уже больше никогда меня не увидит! Ой, как сильно болит левая нога! Ее ампутируют? Сможет ли она перенести это? Она уже потеряла двух сыновей, а теперь я... Господин лейтенант, вы напишете ей?

Причитания тяжело раненного юноши, который все время говорил о своей матери, потрясли меня до глубины души. Я устроил его как можно удобнее и позаботился, чтобы его немедленно доставили в полевой госпиталь в санитарной машине.

Я был счастлив, когда узнал, что он выжил. Пришлось ампутировать нижнюю часть левой ноги, но он снова увидел свою мать, и это было главное. Позднее я встретил его в запасном батальоне, и мы очень обрадовались встрече. Кто знает, может быть, нога, которую он потерял, как раз и спасла его жизнь.

22 марта русские в последний раз атаковали пункт 33.9 в «ботинке». Их атака была отбита, и они потеряли еще 2 танка.

После этого в «восточном мешке», наконец, стало спокойно. В период с 17 по 22 марта мы подбили 38 русских танков, уничтожили 4 самоходных орудия и 17 артиллерийских орудий в ходе тяжелых оборонительных боев, так что могли быть вполне удовлетворены своим успехом.

Единственным пострадавшим был тяжело раненный восемнадцатилетний танкист. Этого тоже могло и не случиться, если бы нам не пришлось вызволять танк Грубера.

Противник предпринял еще одну попытку достичь своей цели. Понимая, что ничего не добьется, атакуя из «восточного мешка», взялся за реализацию идеи высадки десанта с моря. Мы знали об этом намерении из показаний пленных. Даже поезда близ Силламяэ были подготовлены для операции «Морской лев». Под этим кодовым названием проходила операция, включавшая в себя оборонительные контрмеры.

Русские попытались высадиться к северу от «детского дома», у Марекюла. Мы немедленно двинулись к побережью с несколькими танками.

Большая часть десантных судов была уже уничтожена в море противотанковыми пушками дивизии «Фельдхернхалле».

Когда мы прибыли, увидели горевшие суда, которые дрейфовали по воде. Немногим русским удалось добраться до берега, но вскоре они попали в плен за линией нашего фронта. Как мы потом установили, это были прекрасно вооруженные элитные подразделения. По их словам, операция была точно отрепетирована. Она не должна была начаться до тех пор, пока не будет осуществлен прорыв в «восточном мешке». Но даже несмотря на то, что осуществить его русским так и не удалось, они все равно попытались высадить десант, но в результате только пожертвовали хорошими солдатами.

Несмотря на то что русские проиграли, призрак операции «Морской лев» преследовал нас еще долго, особенно по ночам. Однако в оставшееся время нашего пребывания на нарвском участке попыток повторить эту операцию не предпринималось.

В конце марта наши танки были выведены с участка 61-й пехотной дивизии. Мы готовились к новой операции. Она называлась «ликвидация «восточного мешка» и «западного мешка». Ее выполнение было поручено полковнику графу Штрахвицу.

Когда мы сосредоточились в Силламяэ, всем нашим «тиграм» требовался текущий ремонт.

Мятеж в бункере

На тыловой базе на Балтийском побережье нам, наконец, довелось провести несколько дней для ремонта техники и отдыха личного состава. Отдых был просто необходим экипажам трех наших танков. Во время нескольких предыдущих операций они не знали передышки ни днем ни ночью. Несмотря на всю стойкость и желание идти в бой, возможности человека имеют пределы, поэтому нам было необходимо расслабиться. И это удалось. Особенно большое удовольствие я получал от возможности снова послушать по радио хорошую музыку. По этому поводу мы порой препирались с командиром – я любил более серьезную музыку, он же отдавал предпочтение современной легкой музыке.

В нашей зоне отдыха ко мне привязался четвероногий друг – немецкая овчарка Хассо. Фон Шиллер выменял его у военной полиции на бутылку шнапса. Пес стал бесполезным для полиции после того, как сломал себе зубы о кирпич. Хассо, исключительно хорошо выдрессированный, доставлял мне огромную радость. Он легко поднимался по лестницам, поразительно высоко прыгал и даже доставал из воды предметы, несмотря на сильное течение в Балтийском море. Он охранял небольшой лесной участок, пока не была дана директива об освобождении его от службы.

Хассо оказался единственной в своем роде собакой. Он, например, мог по команде бросить кусок мяса, даже если уже держал его в пасти. Он следовал за мной повсюду, клал голову на мои ноги, когда я спал ночью на диване. Если утром ему нужно было облегчиться, он лизал мою руку до тех пор, пока я не просыпался и не выходил с ним. И хотя он был «компанейской» собакой и у него уже было много хозяев, он особенно привязался ко мне, хотя и никогда не забывал того, чему его уже научили. Так что в течение всего времени отдыха у меня были разного рода развлечения. Но моя радость не оставалась неомраченной.

Командир несколько завидовал мне, потому что я отлично со всеми ладил, однако он не завидовал мне в той же мере во всех лишениях, которые сопровождали мои успехи. Он удивлялся нашей «охотничьей удаче», в то время как все еще не смог подбить ни одного танка. Тот факт, что мы, в отличие от него, постоянно в работе, должно быть, ускользал от его внимания. Если два «тигра» в нашей роте были боеспособны, я всегда находился в одном из них. В конце концов, как долго мы были вынуждены держаться в Лембиту, не выполняя никакой задачи, пока, наконец, не заслужили свой кров и еду? Фон Шиллер напомнил мне удачливого охотника, который полагал, что можно просто пойти в лес и подстрелить оленя, который его там дожидается.

Я ладил с ним, когда мы оставались наедине, потому что помнил о его недостатках. Все было нормально и когда я был на операции, а он с ротой на тыловой базе. Однако в Силламяэ часто ощущалась некоторая напряженность. У меня вошло в привычку часто общаться с подчиненными. Это не нравилось командиру. Он придерживался того мнения, что следовало соблюдать дистанцию. Слава богу, что я не считал это необходимым. Я не знал случая, чтобы кто-то относился ко мне «неподобающим образом», поэтому всегда был неким амортизатором между «косой и камнем».

Мне приходилось успокаивать фельдфебелей, когда они жаловались на командиров, а также постоянно убеждать командиров, что наш личный состав – великолепные ребята, на которых можно положиться. Вероятно, из-за ожесточенных боевых действий мои подчиненные были на взводе, и однажды «бомба» взорвалась, причем последствия этого оказались гораздо более серьезными, чем я ожидал.

И более того, именно русские дали толчок тому, что произошло. Они не позволяли нам воспользоваться заслуженным отдыхом даже на наших «резервных позициях» – постоянно вели огонь, и над нами в море летели снаряды их дальнобойной артиллерии, которая находилась к югу от Нарвы. На самом деле они хотели попасть по автомагистрали, но снаряды падали слишком далеко. Когда они пролетали над нашими головами, у нас было ощущение, что они несут с собой крышу. Подобного рода малоприятный огневой вал возникал над нами примерно раз в два часа. Мы слышали приглушенный звук издалека и могли с точностью до секунды вычислить, когда они пролетят над нами и в каком месте. Часовой должен был немедленно докладывать о начале массированного артобстрела. Существовал приказ о том, что все при обстреле должны бежать в подвал дома. Этот приказ был совершенно оправдан, что подтвердил случай, когда русский снаряд упал с недолетом. Унтер-офицер из ремонтного взвода и ротный писарь были убиты осколками, когда направлялись в убежище, но не успели вовремя. Следовательно, предосторожность была совершенно необходима.

Однако фельдфебелей, которые спали в другой комнате, по соседству с нами, коробило, что командир всегда первым прыгал в подвал через дыру в полу, хотя такой спешки и не требовалось. Кроме того, в соответствии с воинской традицией командир должен думать о личной безопасности в последнюю очередь. Ротный связист, фельдфебель Шотрофф, в других случаях спокойный, надежный человек и образцовый солдат, сорвался, оскорбил фон Шиллера. Дошло и чуть ли не до рукоприкладства. Фельдфебель был взят под стражу как бунтовщик.

Фон Шиллер настаивал, чтобы я немедленно пошел с ним в военный трибунал. Нам в любом случае нужно было идти на совещание к командиру танкового полка дивизии «Великая Германия» полковнику графу Штрахвицу. По дороге я призвал фон Шиллера не портить жизнь такому надежному солдату, как Шотрофф.

В конце концов я добился того, что он заколебался. Наверное, сообразил, что в трибунале придется говорить вещи, которые будут неприятны ему самому. Как бы то ни было, к моему огромному облегчению, он повернулся ко мне и сказал:

– Ладно, Отто, я все это обдумал. Ради тебя лично накажу Шотроффа за безобразное поведение. Посажу под арест, а потом возьму с собой на боевые действия.

Я молчал; с моих плеч свалилось огромное бремя. Фельдфебель Шотрофф был подвергнут самому суровому наказанию, которое ему мог определить ротный командир: ему было запрещено отлучаться из расположения роты. Затем ему предстояло выполнять обязанности радиста в танке командира во время нескольких следующих боев. Последнее наказание было вдвойне фальшивым психологически. Назначение во фронтовые подразделения не могло быть карой, а только долгом каждого из нас. Оно требовалось от всех нас, как само собой разумеющееся. Следует заметить, что Шотрофф часто просил разрешить ему участвовать хотя бы в нескольких атаках. Однако ему всегда отказывали, потому что его трудно было кем-либо заменить. Наконец, фон Шиллеру никогда бы не разрешили взять его в свой танк, что вскоре и подтвердилось.

«Операция Штрахвица»

Полковник резерва Гиацинт граф Штрахвиц был таким человеком, которого, повстречав один раз, не забудешь никогда. Прекрасный организатор, он давал подчиненным возможность проявлять смекалку и считал это делом само собой разумеющимся. Нам очень повезло, что мы участвовали в нескольких операциях под его командованием. Они были прекрасным образцом успешных действий. Граф Штрахвиц получил Рыцарский крест 25 августа 1941 года еще как майор резерва и командир 1-го батальона 2-го танкового полка. 17 ноября 1942 года он был награжден дубовыми листьями к Рыцарскому кресту. В качестве полковника и командира танкового полка дивизии «Великая Германия» 28 марта 1943 года он получил мечи к Рыцарскому кресту. Мы внесли свой вклад в операцию, о которой пойдет речь. За успешное ее проведение 15 марта 1944 года он был отмечен бриллиантами к Рыцарскому кресту.

Сплетники утверждали, что Штрахвиц был отстранен от командования танковым полком дивизии «Великая Германия» за слишком большие потери. У меня есть правомерные сомнения относительно этих утверждений. Граф Штрахвиц и его личный состав всегда использовались в горячих точках на фронте, где им приходилось выполнять чрезвычайно трудные операции. Тяжелых потерь не всегда можно было избежать в такого рода боях, но благодаря именно этим операциям удавалось спасти жизни многих солдат из других подразделений.

Граф Штрахвиц взял с собой из «Великой Германии» личный состав, а также несколько танков и бронетранспортеров. Наша рота играла лишь второстепенную роль в первой операции, призванной отрезать «восточный мешок» и уничтожить его. Атака проводилась в направлении с запада на восток вблизи «каблука ботинка».

Был образован фронт наступления, и «мешок» в конце концов был ликвидирован. Дорога, которой пришлось для этого воспользоваться, была недостаточно широка и тверда для наших «тигров». Так что им пришлось довольствоваться танками «T-IV», которые были на 30 тонн легче.

Их граф взял с собой. Он ехал в передовом танке и тем самым с самого начала завоевал наше доверие. В этой операции мы отвечали только за то, чтобы сдерживать натиск, которому вполне естественно подвергались другие районы «западного мешка» в результате атаки.

Вся операция шла при поддержке пикирующих бомбардировщиков «Штука», или, вернее сказать, предполагалось, что будет проходить при поддержке пикирующих бомбардировщиков. Однако они оказались неэффективными на поросшей густым лесом местности и даже представляли опасность для наших войск! Летчики были не в состоянии распознавать цели. «Юнкерсы-87» прибыли вовремя и храбро спикировали на предназначенные им цели. Одна из их бомб упала на единственную дорогу, по которой только и могли двигаться атакующие танки. Упади она минутой позднее, сам граф Штрахвиц стал бы жертвой этой бомбы. Он разразился ругательствами, и атаку пехоте пришлось проводить без поддержки бронетехники.

Следует отметить, что намеченные цели должны были быть достигнуты любой ценой до наступления темноты. В противном случае существовала опасность того, что русские вырвутся из мешка на юг или двинутся на наши собственные позиции, которые висели на волоске. Фактически, Штрахвиц достиг цели без танков и пикирующих бомбардировщиков.

На следующий день «мешок» был ликвидирован. Русские большей частью попали к нам в плен вместе со своей военной техникой. Лишь немногим из них удалось ночью убежать на юг, где русские готовили контрнаступление. Этот мощный откат привел к тому, что противник сосредоточил в «восточном мешке» еще больше солдат и военной техники, чем прежде. Он не предполагал, что мы доберемся до него совершенно иным способом.

У графа были свои причуды, но никто из-за этого не относился к нему хуже, потому что он уже завоевал наше уважение и признание. Например, он не разрешал, чтобы к нему обращались «господин полковник». Люди, которые знали его еще как майора, говорили, что он также не стеснялся дать понять высокопоставленному начальству, что он граф. Говорил, что титул графа значит больше, чем воинское звание.

На первом инструктаже он не оставил сомнений в том, как представляет себе операцию. Смелые планы нас удивили, но вскоре в них обнаружилось много здравого смысла.

– Ну, господа, вот как я все себе представляю, – сказал он несколько надменно. – Наша боевая группа проведет фронтальное наступление на так называемый «восточный мешок». От «детского дома» мы отправимся через равнину к железнодорожному переезду. Четыре «тигра» будут следовать в авангарде. После пересечения железнодорожной насыпи они повернут направо и ударят во фланг.

Следующие четыре «тигра», на каждом из которых будет сидеть пехота, как дьяволы, ринутся к развилке дороги, которая находится в 100 метрах к юго-востоку от железнодорожного переезда. Этой развилки нужно достичь как можно быстрее и охранять, обеспечивая проезд через нее. Таким образом, четыре танка «Т-IV» и бронетранспортеры смогут двигаться вперед и занять равнину, которая спускается к основанию «мешка». – Он указал на карту. – Вот так можно с этим справиться.

Ночью будет установлено кольцо окружения и будет удерживаться до тех пор, пока другой пехотный полк не образует линию фронта. Затем будет установлен контакт на запад и на восток.

Главное, на что я хочу обратить ваше внимание, это то, что вся операция должна проходить точно по плану. Это значит, что ни один танк не должен оставаться на дороге и мешать мне. Успех всего дела может оказаться под угрозой из-за задержек. И я не позволю, чтобы таковые возникали. Так что категорически требую, чтобы каждый обездвиженный танк был отбуксирован в болото всеми возможными способами и не задерживал другие машины.

Ответственность за успех операции ложится непосредственно на командира танка, какого бы он ни был звания. Вам все ясно?

– Так точно, господин граф!

Полковник скривил губы в саркастической усмешке – он знал, что мы позволяли себе некоторые замечания относительно обращения, которого он требовал. Ни одно из них не найдешь в учебнике хороших манер.

– Очень хорошо. Пока что все было довольно просто. Но теперь вопрос к экипажам «тигров». С каким батальоном вы хотели бы вместе воевать?

Мы посмотрели друг на друга, пораженные щедростью такого предложения, и сразу же выбрали пехотный батальон, с которым уже действовали вместе.

– Очень хорошо, вы его получите. – Полковник повернулся к своему адъютанту: – Позаботьтесь, чтобы эти пехотинцы были сняты с фронта на Нарве, где они сейчас находятся, и переброшены сюда. О применении огнеметов, инженерных частей, артиллерийских наблюдателей и всего прочего мы поговорим позднее.

Огневое превосходство на этом участке обеспечат штурмовики. Об этом уже достигнута договоренность с авиагруппой. У вас будет необходимая радиосвязь с пикирующими бомбардировщиками через предоставленный вам бронетранспортер связи. Что-нибудь еще? Ах да, конечно! Вы получите карты и аэрофотоснимки. Они сделаны специально для этой операции. Все важные для вас районы помечены цифрами. Благодаря этому не будет недопонимания и не возникнет ненужных вопросов. Более того, вы сможете быстро и точно сообщить о своем местонахождении.

На сегодня все. Есть еще вопросы? Нет? Ну и хорошо. Спасибо, господа!

Несколько дней назад был заказан для доставки по воздуху новый тип устройства разминирования для танков. Это было сделано как раз перед началом операции, которая была запланирована на 6 апреля. Устройство представляло собой тяжелый каток, который двигался впереди танка. Он заставлял мины взрываться прежде, чем на них наедет танк. Однако новое устройство не прижилось, потому что значительно замедляло движение танков. Мы отказывались им пользоваться, несмотря на опасность мин.

«Операция Штрахвица» затем отрабатывалась дважды далеко за линией фронта, в районе, напоминавшем «восточный мешок». Это, конечно, делалось без люфтваффе и артиллерии, но использовались настоящие боеприпасы. При этом лично присутствовал командующий группой армий «Север» и провел с нами краткую беседу после тренировки. Он указал на важность этой операции. Плацдарм на Нарве нужно было удерживать любой ценой из-за залежей нефтеносных сланцев в Эстонии. Нефть была крайне необходима для обеспечения действий наших подлодок.

Опять же мы не задумывались над тем, почему эстонская нефть имела такое большое значение для ведения Германией войны. Мы были целиком поглощены миссией, которая нам предстояла.

Незадолго до начала атаки мы двинулись в районы нашего сосредоточения за возвышением «детского дома». Нам приходилось быть в высшей степени осторожными, избегая всякого шума, чтобы не привлекать внимания русских. Как обычно, артиллерия открыла отвлекающий огонь в качестве шумового фона. Граф все продумал!

Пехота была уже на месте, и каждое отделение быстро нашло свой танк, поскольку мы хорошо узнали друг друга по тренировкам. Все действовали как часовой механизм. Наши четыре «тигра» двигались в следующем порядке: Кершер, я, Цветти и Грубер.

Граф Штрахвиц категорически запрещал командиру подразделения следовать во главе колонны. Таким образом, атака не была бы задержана, если бы первый танк наткнулся на мину. Поэтому, вопреки обыкновению, мне на этот раз пришлось ехать вторым, несмотря на то что в лесистой местности должным образом оценить ситуацию можно только из головной машины.

Было вполне естественно, что «тигры» следовали впереди. Благодаря тому что до этого действовали там на протяжении нескольких недель, мы знали район Лембиту как свои пять пальцев. Нам была знакома каждая воронка, и мы даже бегло осмотрели местность за железнодорожной насыпью.

Трое командиров, которых я собрал вокруг себя, представляли собой идеальный тип командира танка. Редко встретишь такое совершенство. В течение нескольких предыдущих трудных месяцев я действовал бок о бок с кем-либо из этих товарищей во всех операциях. Поэтому надеюсь, что мне будет позволено выделить их, не пытаясь умалить значение других командиров, – Линка, Везели, Карпането, Геринга, Риела, Майера и Германна.

Всем им просто меньше повезло с танками. Им иногда приходилось «занимать» другую машину, поэтому они не выделялись, хотя и обладали мастерством высокого уровня.

У нашей передовой группы не было мотопехоты. Грубер и Цветти взяли на свои танки в качестве «гостей» по три сапера. Они должны были помогать нам, если на пути попадутся мины. Следует отметить, что с этими саперами ничего не случилось во время операции. Как только мы останавливались, они сразу исчезали из виду, поэтому им было лучше, чем нам в танках.

Граф Штрахвиц построил в «детском доме» два убежища – одно для себя, а другое для своего адъютанта.

Этот потрясающий граф действительно все продумал. Атакующим пехотинцам лучше двигаться без зимней одежды. По этой причине одежда была собрана и связана специальной командой. Каждая связка была помечена, и одежду следовало доставить на бронетранспортере сразу после завершения операции, чтобы солдатам не пришлось мерзнуть после атаки.

В дни, предшествовавшие атаке, заместитель командира должен был выяснить, в какую минуту утром становилось достаточно светло для хорошей видимости и точной стрельбы. Время начала атаки устанавливалось на основании этих выкладок.

Артиллерийская подготовка должна была начаться за пять минут до атаки, и предусматривался перенос огня еще через пять минут. К концу первых пяти минут мы уже должны были пересечь железнодорожную насыпь.

Незадолго до начала атаки граф подошел к нам со своей неизменной тростью, чтобы наблюдать прорыв с нашей позиции. Затем мы стали свидетелями такой огневой завесы, которую уже больше никогда не видели до самого конца войны. 37-мм скорострельные зенитные орудия, 20-мм счетверенные зенитные пулеметные установки и 88-мм зенитные пушки были расставлены полукругом вокруг «восточного мешка».

Они вели огонь трассирующими снарядами, которые создавали настоящий огненный купол, под которым мы могли двигаться до его южного края. Полк реактивных минометов вел обстрел по площадям, сначала ракетами с зажигательной смесью, а затем – с фугасными боезарядами. Эффект был разрушительным, как мы смогли убедиться позднее. Следует отметить, что низкорослый лес среди болот не позволял давлению взрывной волны уходить вверх, поэтому огонь сжигал деревья, и пламя поднималось на высоту нескольких метров. Все русские, не укрывшиеся в убежищах, были смертельно контужены на месте. В то же время орудия и артиллерийские подразделения с 280-мм гаубицами вели огонь на тотальное уничтожение.

Под покровом огневой завесы на высокой скорости мы двигались к железнодорожному переезду. Мы видели, как русские бежали от ряда разрушенных укреплений, которые занимали, к траншеям железнодорожного переезда. Наш пулеметный огонь был совершенно неэффективен при движении на скорости. В мгновение ока мы перевалили через переезд. Вопреки ожиданиям он не был заминирован, поскольку русским нужна была дорога на юг для подвоза своих собственных предметов снабжения.

Должно быть, наша атака оказалась полной неожиданностью для русских. После того как наши танки миновали железнодорожный переезд, чтобы затем повернуть направо, мы увидели русского, стоявшего как вкопанный в гимнастерке и галифе прямо перед нами. Он не верил своим глазам, что мы уже тут. Кершер разделался с противотанковой пушкой, которая, по-видимому, должна была прикрывать дорогу. Ее ствол был еще зачехлен, а расчет отсутствовал на местах.

Затем мы поехали вдоль насыпи, направляясь на запад. Равнина между железной дорогой и линией леса была заминирована, так что мы шли след в след, контролируя друг друга. К счастью, мины лежали открыто. Русские не успели из-за мороза присыпать их землей. Кроме того, вкопанные ящичные мины отсыревали в этой болотной местности. Так что мы достигли нашей промежуточной цели без потерь. Потом мы повернули вправо и увидели, как позиции русских выглядели с тыла. Противник построил бункеры в железнодорожной насыпи через каждые 2 метра. Конечно, они теперь не обеспечивали им защиты. Семь противотанковых орудий, которые ничего не подозревавший противник не успел развернуть, были немедленно обезврежены.

Мы были в отличном расположении духа, потому что наш прорыв, от которого все зависело именно сейчас, удался вопреки ожиданиям. Великолепно спланированная операция принесла плоды. Однако наше хорошее настроение внезапно было испорчено неприятным сюрпризом.

Именно тут по нас вдруг со стороны «детского дома» начала вести массированный огонь наша же батарея 150-мм пехотных гаубиц. Наблюдатель принял наши танки за танки противника. Силуэты наших машин едва появились из-за железнодорожной насыпи, а мы стали вести огонь в направлении наших собственных позиций.

Нам наглядно продемонстрировали, насколько неприятен огонь этих орудий. Мы отчетливо слышали каждую команду, а также видели крупнокалиберные снаряды, летевшие по отлогой траектории точно в нашем направлении. Ощущение было не для слабонервных.

Мы были вынуждены ездить взад-вперед по кишащей минами местности, чтобы избегать опасных «посылок». Эти перемещения можно было бы назвать «непрерывной сменой позиций», но кто захочет, чтобы ему в голову угодил снаряд 150-мм орудия? Ко всему прочему наши стреляли очень хорошо. Конечно же я немедленно радировал наблюдателю в «детском доме», чтобы сообщить о произошедшей ошибке. Становилось все более и более неуютно, потому что наши не прекращали вести огонь из всех четырех орудий. Мне не оставалось ничего иного, как сделать несколько выстрелов в направлении наблюдателя. Это вынудило его сменить позицию, и мы ретировались, не дожидаясь, пока он вновь начнет доставлять нам неприятности.

Позднее я дал этому парню нагоняй. Он действительно не узнал нас, отказываясь верить, что мы передвигались за железнодорожной насыпью так быстро.

У «дружественного огня» были и другие неприятные последствия. Мы, правда, вышли из него невредимыми, но напряжение и постоянное лавирование взад-вперед отвлекли наше внимание, и мы не заметили противотанковой пушки, которая заняла позицию в лесу позади нас. Тогда-то мы испугались, застигнутые врасплох. Я получил удар в корму. Цветти достал этого парня и прикрывал нас во избежание новых сюрпризов. Почти в то же самое время они ударили по Груберу справа. Русские быстро успели развернуть противотанковую пушку, которая находилась в небольшой рощице возле железнодорожного переезда. Мы ее не засекли, и она подбила Грубера. Первый же выстрел сильно повредил ходовую часть, второй – пробил танк. При этом были ранены Грубер и заряжающий.

Прежде всего мы заставили замолчать противотанковую пушку. Затем Цветти вывел танк с минного поля в направлении железнодорожного переезда. Лишь с огромным трудом мой танк мог двигаться собственным ходом. Цветти прикрыл его и доставил обратно в «детский дом». Нет худа без добра: танк Грубера не нужно было брать на буксир, потому что в нашем районе разверзся ад. Даже русская тяжелая артиллерия к югу от Нарвы вступила в бой. Иваны хотели повернуть ход событий любой ценой.

Нам было не до оставшейся русской пехоты, потому что нужно было следовать за передовым охранением, которое уже давно миновало развилку дорог у железнодорожного переезда. Фон Шиллер обеспечивал своими четырьмя машинами при поддержке пехоты свободный проход к заболоченному лесу. К сожалению, пехотный батальон понес тяжелые потери от русской артиллерии.

Достигнув развилки дорог, пехотинцы в поисках укрытия попрыгали в траншею. Русские, поняв, что мы прорвались на юг, вели точно по этому месту огонь артиллерией и минометами. Один снаряд попал прямо в гущу наших пехотинцев. Поскольку они лежали довольно близко друг к другу, потери были очень большими. Когда мы ехали в южном направлении через лес, русские поджидали нас повсюду. Приходилось быть предельно внимательными, чтобы избегать новых неприятных сюрпризов. Мы видели минометы, занявшие позиции по левую и правую стороны от леса, рядом с ними – пехотные гаубицы и противотанковые пушки. У нас была лишь одна цель: любой ценой пробиваться вперед.

Поэтому мы ввязывались в бой только с теми попадавшимися на пути русскими пушками, которые были направлены прямо на нас. Среди леса мы наткнулись на кладбище, где русские хоронили своих погибших. Они всегда хоронили погибших прямо за линией фронта. Когда позднее была ликвидирована окруженная группировка русских, мы обнаружили, что на деревянных крестах не были даже обозначены имена погибших.

Один только пример может свидетельствовать о том, насколько наша операция зависела от случая. Помимо добросовестности и храбрости, солдату нужно немного удачи. Неожиданно появившийся на лесной просеке танк «Т-34» резко отвернул в сторону. Он ехал на юг в том же направлении, что и мы. У него, конечно, не было намерения атаковать. Он просто хотел оторваться от нас в южном направлении. Мы, со своей стороны, не собирались его подбивать, потому что он тогда заблокировал бы наиважнейший и единственный для нас путь. Так что на этот раз наши намерения совпадали. Слишком много времени было бы потеряно до того, как наши саперы взрывами убрали бы этот танк с дороги, и я сомневался, что наша операция в этом случае закончилась бы успешно. Было совершенно ясно, что русские в танке были больше заинтересованы в том, чтобы пробиться на юг, чем в том, чтобы помешать нашей атаке. Несколько русских танков на отдельных участках «котла» слева и справа от нас все еще открывали беспорядочный огонь. Позднее они были захвачены, потому что даже русские могли двигаться только по грунтовым и бревенчатым дорогам, так что прорыв на юг был для них невозможен. Когда мы достигли того места, где передовые части повернули на восток, я оставил две машины для обеспечения охранения. Сам же я поехал назад на равнину для укрепления оборонительного рубежа.

Передовые подразделения достигли цели без больших потерь. Ситуация заставила нас осознать, насколько нам повезло, что у нас были такие хорошие картографические материалы. Благодаря этому мы легко находили каждую дорогу и просеку. Этого никогда не удалось бы сделать по обычной карте.

Ночью был ад

Вплоть до этого момента все шло довольно хорошо. Однако мы были бы счастливы, если бы справились со всем в течение ночи. Было ясно, что русские попытаются нас контратаковать.

С наступлением темноты два из наших дежурных экипажей остались для наблюдения за западным и восточным направлениями. Ночь с 6 на 7 апреля была для нас, наверное, одной из наихудших на протяжении всей войны. Мы находились среди русских и не знали, отрежут ли они нам путь назад.

Наши бронетранспортеры еще днем уехали назад за зимней одеждой. В течение ночи они должны были доставить боеприпасы и провизию на фронт. Эта более чем трудная задача требовала мужества, выносливости и необыкновенного чувства долга. Людям приходилось пробиваться снова и снова – сначала на север, а затем на юг. Русские делали все для того, чтобы преградить им путь. Многие бронетранспортеры подрывались на минах. Свободный проход обеспечивался благодаря мужеству адъютанта графа Штрахвица, лейтенанта Гюнтера Фамуле, которому было поручена эта трудная миссия. 22 апреля Фамула был убит бомбой, сброшенной с русского самолета во время операции у Кривасоо. Он так и не успел надеть Рыцарский крест, которым был награжден 15 мая.

Русские атаковали наш оборонительный рубеж значительными силами со всех сторон. Отрезанные нами силы на севере попытались прорваться на юг. С юга неприятель осуществлял яростные контратаки, пытаясь уничтожить нас и закрепиться на своих передовых позициях. Это была тяжелая ночь для батальона, который всю ночь подвергался интенсивному обстрелу противника и понес тяжелые потери. Тяжелораненых переправляли в тыл на бронетранспортерах; легкораненые предпочитали оставаться с нами.

Наши эскадрильи пикирующих бомбардировщиков едва ли могли нам чем-либо помочь, потому что они не рисковали сбрасывать бомбы рядом с нами. Кроме того, тяжелые бомбы уходили так глубоко в заболоченную почву, что делали большие воронки, не нанося большого урона. Русские также сосредоточили так много зенитных орудий, главным образом скорострельных, что наши самолеты «Штука» не могли пикировать достаточно низко. Времена, когда «Штуки» были способны деморализовать противника, давно прошли. Больше всего нам помогали передовые наблюдатели артиллерийских частей, давая нам иногда передышку благодаря своей мастерской корректировке огня.

Нам с трудом верилось, что, наконец, наступило утро, а мы все еще живы. Русские все еще не оставлял попыток постараться выбить нас, но обстановка выглядела по-другому с наступлением утра. Давящая темнота, в которой не видно, где чужой, а где свой, ушла. Нам опять было видно, кто перед нами. По утрам земля начинала оттаивать под лучами апрельского солнца. Вскоре наши танки так глубоко увязли в болотистую землю, что практически сидели на днище. Нам только что удалось выбраться на дорогу и организовать там охранение.

Затем первые подразделения пехотного полка выдвинулись вперед и образовали передний край обороны. Остальные прочесали район окружения с севера на юг. Один из наших танков, танк Везели, был подбит накануне вечером прямо у развилки дорог. Он получил повреждения от тяжелого артиллерийского снаряда и теперь беспомощно стоял на открытом месте, не защищенный от возможных нападений русских. Наш командир вечером уехал обратно в «детский дом». Я несколько раз вызывал Шотроффа и говорил ему, что он нужен, чтобы взять на буксир Везели. Фон Шиллера не было в его танке, и он все не возвращался. Наконец, я поехал сам и выручил Везели.

Мы едва узнали командира и солдат из пехотного батальона, которые пережили ад в последние несколько дней. Они выглядели постаревшими.

По окончании операции нас отозвали. Затем мы двинулись по автодороге назад в Силламяэ. Довольно далеко за линией фронта русский аэростат наблюдения обозревал гряду холмов, которую пересекала дорога.

Было хорошо известно, что русские открывали огонь при всяком движении по дорогам. Я отдал срочный приказ закрывать люки при прохождении этого участка или, по крайней мере, не высовываться из танка.

Фельдфебель Линк не обратил внимания на приказ и высунулся из башни по самую пряжку поясного ремня. Три танка уже миновали возвышенность, когда первый залп прогремел справа и слева от автодороги. В тот же момент я увидел, как Линк рухнул в башню, точно молнией пораженный. Поскольку танк продолжал двигаться, я по радио велел его остановить. Экипаж, оказывается, не заметил, что их командир тяжело ранен.

Он не проронил ни звука. И только когда мы попытались вытащить его из башни, он закричал от боли так, будто его разрывали на части. Огромный осколок вошел в бедро и разворотил весь бок. Линк выглядел ужасно, и мы боялись, что не успеем доставить его в госпиталь живым.

К нашему облегчению, врач определил, что жизненно важные органы не задеты. Через несколько недель нам сообщили, что Линк получил отпуск по ранению. Опять мы легко отделались, но эти ненужные ранения всегда огорчали меня больше, чем тяжелое сражение.

Правда или вымысел?

Наконец у нас появилось несколько дней отдыха, и мы могли восстановить поврежденные машины. Однажды утром к нам неожиданно прибыла машина отдела радиовещания роты пропаганды.

Миссия этих людей состояла в том, чтобы записать, как проходили оборонительные бои 17 марта. Это должно было проходить как «оригинальная запись» с места события, выполненная на восковой фонограмме.

Мы рассказывали всевозможные истории до тех пор, пока инженер-электрик не провел провод из командирского танка в нашу комнату. Он связал рацию в танке с записывающим устройством рядом с нами. Когда система, наконец, заработала, мне пришлось влезть в танк, в то время как пропагандист занял место радиста. Начало драмы было подготовлено. Мне нужно было имитировать работу радиосвязи и отдавать приказы, как я делал это в ходе боя. Конечно, отдавались команды открывать огонь и тому подобные. Фон Шиллер сидел в комнате и играл роль моего напарника в качестве командира роты. В конце концов, он ведь был упомянут в ежедневном приказе по вермахту. В «репортаже с линии фронта» это должно было быть отражено.

Когда мне надоела эта отвратительная игра, мы сказали, что с нас достаточно. Запись тут же была воспроизведена, но не нашла одобрения у требовательных экспертов. Нам пришлось повторять все сначала.

В определенных местах пропагандист давал свое, подсказанное его фантазией описание событий. В реалистичной манере он обрисовал, как горят танки, как они ведут огонь, как в них попадают и какая вокруг царит обстановка разверзшегося ада.

Вторая запись, наконец, была встречена с одобрением. Потом некоторым из товарищей, у которых дома имелись граммофоны, было разрешено сделать запись в качестве звукового письма. Эти записи были отосланы домой к их семьям. Никто не узнавал свой собственный голос, когда запись проигрывали. Только по тексту можно было узнать, кто говорил.

В целом мы недолюбливали этих ребят-пропагандистов. Но при этом нельзя не признать, что среди них были потрясающие парни, которые ответственно относились к своей работе и к тому же были хорошими солдатами. Но исключение подтверждает правило. В общей массе они были странными типами, которые выглядели как солдаты в своей псевдоофицерской форме.

Этот гибрид не совсем солдата и не совсем гражданского был весьма неудачным. Кроме того, мы видели в пропагандистах любимчиков министерства пропаганды. Они рассматривали войну лишь как приятное разнообразие в жизни.

Им также делались всякого рода поблажки по сравнению с пехотинцами на фронте. Вот почему нам нравились исключения, как я уже отметил, особенно по этой причине. Некоторые, к сожалению, погибли, сражаясь за родину.

Через несколько дней мы услышали пропагандистский репортаж в обычной радиопередаче и были поражены тем, как удачно шум боя был подмонтирован в Берлине. Мы едва различали собственные голоса из-за грохота выстрелов и по этой причине покатывались со смеху. После этого мы никогда уже всерьез не воспринимали репортажи с фронта.

Когда наши гости удалились, я должен был подписать бумагу, удостоверяющую, что пропагандист, делавший репортаж, сидел в моем танке. Я предоставил это сделать командиру роты, ведь был его танк.

Мы никак не могли понять, отчего нам так повезло в том, что операция имела успех, пока не были допрошены пленные. В числе других офицеров наш передовой отряд взял в плен оперативного офицера штаба дивизии в «восточном мешке».

Танки дивизии «Великая Германия» настолько быстро достигли дивизионного командного пункта, расположенного у основания «мешка», что русский комдив не успел получить донесения о прорыве. Все позиции были разбиты во время артподготовки.

Удивленный оперативный офицер при нашем появлении был в одной рубашке, и ему пришлось быстро одеваться, прежде чем быть взятым в плен. Русский генерал, надо сказать, успел уехать в южном направлении.

Мы узнали от пленных, что в «мешке» была сосредоточена вся русская дивизия, снабженная большим количеством тяжелого вооружения. Русские не предполагали возможности такой катастрофы.

Остатки их танковой бригады, которая была сильно потрепана в предыдущих оборонительных боях, также все еще оставались в заболоченных лесах, где совсем не имели пространства для маневра. Они оказались в наших руках практически без боя.

Допрос русского капитана дал много ценной информации. Следует отметить, что он производил впечатление начальника более высокого ранга. Я обратил внимание, что русские вернулись к широким погонам, которые одно время были запрещены. Медалями также стали награждать, и их опять носили. Наш противник тоже пришел к заключению, что заслуги воина, который сумел показать свое боевое мастерство, мир может оценить по тому, какие он носит награды.

Судя по заявлениям русского капитана, наша атака была для них совершенно неожиданной. Они не готовились к фронтальному штурму с севера, полагая, что северный фронт у Лембиту хорошо укреплен.

Я также не хотел бы пережить испытание, которому мы подверглись бы, если бы застряли у железнодорожной насыпи, а десять противотанковых орудий русских были бы задействованы. Русские ожидали нашей атаки у основания «мешка» с востока и запада.

Это был кратчайший путь, и «западный мешок» уже был ликвидирован таким образом. Во избежание повторения такой беды позиции русских с обеих сторон основания «мешка» были заминированы хитроумными способами.

Даже деревья были соединены пересекающими путь проводами. Ни один пехотинец не мог бы пройти там, независимо от того, двигался ли он прямо, пригибаясь к земле, или полз. Но это минирование оказалось роковым для самих русских. После нашего прорыва они уже не могли вывести войска в одну из сторон.

Русские ругали своих комиссаров так же сильно, как мы своих нацистских политработников, которые стали доставлять нам все больше неприятностей на фронте. Однако обычно они болтались при штабах дивизий. Мы отмечали их присутствие, только когда время от времени во фронтовые части поступали циркуляры. Политика не играла абсолютно никакой роли для тех из нас, кто был на фронте.

Мне показалось бы идиотизмом, если бы я вдруг произнес «Хайль Гитлер!» перед своими подчиненными во время утреннего построения. В конце концов, здесь собрались самые разные люди, которые брошены в одно для всех сражение, по одной для всех причине, по одним и тем же жестоким законам. Тут были и нацисты, и противники режима, так же как и совершенно безразличные люди. Они объединились в боевом братстве. Было совершенно не важно, кто выполнял свои обязанности во имя фюрера, кто во имя страны, а кто из чувства долга.

Никого не интересовало, придерживаешься ли ты каких-либо политических взглядов или стоишь вне политики. Главным было то, что являешься хорошим товарищем и более или менее хорошим солдатом. Если так и было, то все шло как надо.

После всех пережитых трудностей мы наслаждались краткой передышкой в Силламяэ. Но что-то толкало меня вернуться назад, на место кровавых сражений. Мне хотелось еще раз взглянуть на него в более «мирной» атмосфере.

Поскольку мне не нужно было больше сосредотачиваться на противнике, я обратил внимание на то, какой неприглядной предстала местность, за которую велись такие жестокие и продолжительные бои в последние несколько недель. Когда я ехал в темноте обратно, у меня мурашки побежали по телу. Воздух все еще был наполнен зловонием, которое остается после сгоревших танков. Военная техника русских была разбросана повсюду вокруг этого места. На равнине я увидел сорванную башню русского танка. Мы подбили этот русский танк в начале сражения.

Башню взрывом сорвало с корпуса и подняло в воздух. Мы тогда пригнули головы – башня упала не слишком далеко от нас. Пушка вошла в болотистую почву почти до маски, в то время как башня выступала прямо, будто надетая на стержень. Почти все деревья в лесу к югу от железнодорожной насыпи были обуглены до черноты и разбиты выстрелами на куски. Они создавали впечатление нереальности, как будто все живое вымерло. Ни одного живого существа не было видно в этом мертвом лесу. Даже птицы улетели после того, как вся природа была попрана людьми.

Нам всегда было интересно, как русские умудряются так хорошо оборудовать позиции даже в самых трудных условиях. Артиллерийские орудия и минометы устанавливались на бревенчатых настилах и были полностью защищены балками от осколков. Ни один человек не мог глубоко зарыться в землю в этой болотистой местности.

Неглубокие русские бункеры, если можно так назвать их землянки, фактически защищали от огня тяжелого оружия, если только не будет прямого попадания. Мы имели возможность убедиться в том, что все русские, которые находились в своих временных убежищах, отделались испугом. Даже ходы сообщения между железнодорожным переездом и нашим бывшим восточным опорным пунктом были устроены образцово.

Это говорило мне о том, что можно было быстро окапываться, несмотря на мороз и болотистую местность. Наш полковой командир считал это невозможным.

Опорные пункты без тяжелого оружия и без контакта друг с другом неизбежно будут потеряны, если начнется массированная атака. Окопавшийся человек психологически противится тому, чтобы быть побежденным. Он находится в состоянии постоянной боязни, что может не успеть выбраться из своего окопа во время прорыва противника, потому что на открытом месте обречен.

Следовательно, он будет делать то же, что делали наши ребята, когда прорывались русские. То есть он будет стараться обезопасить себя во время артиллерийского огневого вала.

Хвала «тигру»

В моей книге до сих пор много говорилось о подбитых танках и об уничтоженных русских противотанковых пушках. Это описание может создать впечатление, что до определенной степени эти успехи были детской игрой. Если это так, то эта книга неправильно понята.

Главная задача бронетанковой части состоит в ведении боевых действий и уничтожении танков и противотанкового оружия противника. Психологическая поддержка пехоты во время операции прикрытия имеет второстепенное значение.

Не было такого понятия, как страховка жизни танкиста, и, однако, наш «тигр» был самым идеальным танком, который я когда-либо знал. Наверное, он останется непревзойденным даже при современном состоянии вооружений. Как бы то ни было, это, конечно, касается Запада; русские, пожалуй, могут удивить нас новыми моделями.

Мощь танка в его броне, его подвижности и, наконец, в его вооружении. Эти три фактора следует соотнести друг с другом так, чтобы была достигнута максимальная эффективность танка в действии. Похоже, что этот идеал нашел свое воплощение в «тигре». 88-мм пушка достаточно хороша для того, чтобы уничтожить любой танк, исходя из того, что вы наносите ему удар в уязвимое место. Наш «тигр» был достаточно прочным спереди, чтобы выдержать несколько артиллерийских нападений. Однако мы не могли допустить, чтобы удар нам был нанесен сбоку, сзади и особенно сверху. И тут требовался расчет и опыт.

Правилами, которыми мы руководствовались, были: «Стреляй первым, а если не можешь этого сделать, по крайней мере, нападай первым». Предпосылкой для этого, конечно, было функционирование в полной мере связи от танка к танку, а также между членами экипажа. Более того, требовалось наличие быстро действующей и точной системы наводки орудия. В большинстве случаев у русских отсутствовали обе эти предпосылки. По этой причине они часто оказывались в невыгодном положении, даже при том, что не уступали нам в броне, вооружении и маневренности. С танками «Иосиф Сталин» они даже превосходили нас.

Самое важное, когда все условия относительно техники соблюдены, – личная инициатива и решительность командира, наблюдающего за ходом боя. В этом заключался залог успеха в противостоянии имеющим значительное численное превосходство частям противника. Отсутствие надлежащего наблюдения у русских часто приводило к поражению крупных частей. Командиры танков, которые задраивают люки в начале атаки и открывают их лишь после того, как цель достигнута, никуда не годятся или, по меньшей мере, второсортные командиры. Есть, конечно, шесть или восемь смотровых приборов, установленных по кругу в каждой башне для обеспечения наблюдения за местностью, но они хороши только для наблюдения за отдельными участками местности, ограниченными возможностью каждого отдельно взятого смотрового прибора. Если командир смотрит в левый прибор наблюдения, в то время как противотанковая пушка открывает огонь справа, то ему потребуется много времени, прежде чем он распознает ее изнутри наглухо закрытого танка.

К сожалению, попадания снарядов ощущаются прежде, чем слышится звук выстрелов вражеской пушки, потому что скорость снаряда выше скорости звука. Следовательно, глаза для командира танка важнее, чем уши. В результате того, что снаряды рвутся в непосредственной близости, в танке совершенно не слышно звуков орудийных выстрелов. Совсем другое дело, когда командир танка время от времени высовывает голову из открытого люка, чтобы наблюдать за местностью. Если он посмотрит на определенное расстояние влево, в то время как вражеская пушка открывает огонь с такого же расстояния справа, его глаз неосознанно уловит вспышку, которая желтым цветом окрашивает ствол орудия. Его внимание сразу же будет перенесено в новом направлении, и цель обычно распознается вовремя. Все зависит от быстрого распознавания опасной цели. Обычно все решают секунды. Все, о чем я сказал выше, относится и к танкам, оборудованным перископами.

Уничтожение противотанковой пушки часто рассматривалось дилетантами и солдатами других родов войск как дело, ничем не выдающееся. Только уничтожение других танков считалось успехом. Напротив, опытные танкисты считали, что противотанковые орудия представляли вдвойне более серьезную угрозу. Они были для нас гораздо опаснее. Противотанковая пушка находилась в засаде, хорошо замаскированная и мастерски установленная с учетом особенностей местности. По этой причине ее было очень трудно распознать и еще труднее попасть из-за ее небольшой высоты. Обычно мы не видели противотанковой пушки до тех пор, пока она не делала первого выстрела. В нас обычно сразу же попадали, если расчет противотанкового орудия был на высоте, а также потому, что мы наталкивались на стену противотанковых орудий. Поэтому следовало оставаться как можно более хладнокровным и взять противника в оборот, прежде чем будет произведен второй прицельный выстрел.

Никто не станет отрицать, что многие офицеры и командиры танков погибли из-за того, что высовывали голову из танка. Но их смерть не была напрасной. Если бы они ехали с задраенными люками, то куда большее число людей нашло бы свою смерть или получило тяжелые ранения в своих танках. Значительные потери в танковых войсках русских свидетельствует о верности этого утверждения. К счастью для нас, они почти всегда ездили по пересеченной местности с наглухо задраенными люками. Конечно, каждый танковый командир должен быть осторожен, выглядывая наружу в ходе позиционной войны. Особенно по той причине, что за башенными люками танков постоянно наблюдали вражеские снайперы. Даже если командир танка высовывался на короткое время, он мог погибнуть. Я обзавелся складным артиллерийским перископов, чтобы от этого уберечься. Пожалуй, такой перископ следовало бы иметь на каждой боевой машине.

Долгое время у русских экипаж танка состоял только из четырех человек. Командир должен был сам все время вести наблюдение, наводить на цель и открывать огонь. По этой причине они всегда были в менее выгодном положении, чем противник, который разделял эти важные функции между двумя людьми. Вскоре после начала войны русские признали преимущества, которые давал экипаж из пяти человек. В итоге они изменили конструкцию своих танков – установили командирскую башенку на башне и добавили сиденье командира. Я никак не могу понять, почему, например, англичане разработали после войны новый тяжелый танк, экипаж которого состоял всего из четырех человек.

Мы были вполне довольны своим «тигром» и не в меньшей степени своей пехотой. В конце концов, мы держались вместе с ними во время всех тяжелых оборонительных боев на востоке и западе. Много танкистов в неоплатном долгу перед этим первоклассным танком.

Неудача и прощание

Цель новой запланированной операции состояла в том, чтобы уничтожить остающийся русский плацдарм. Его глубина с севера на юг почти в два раза превышала глубину обоих частей плацдарма, который уже был очищен.

15 апреля 1944 года нас снова пригласили на встречу с графом. Предметом разговора была подготовка третьей «операции Штрахвица». И хотя мы были уже до определенной степени знакомы с его методами руководства, нас вновь поразили его скрупулезность и методичность при подготовке операции.

Когда он появился на своем командном пункте, где все мы уже собрались, еще раз смерил нас несколько язвительным взглядом. Отложив в сторону головной убор и трость, подошел к столу с картой.

– Очень хорошо, господа, на этот раз мы хотим уничтожить оставшийся русский плацдарм, который у нас как бельмо на глазу. Его глубина, как вам известно, почти в два раза превосходит глубину обоих частей уже очищенного плацдарма. Но это не должно нас беспокоить.

Боевая группа, которая будет сформирована для этой операции, обладает той же боевой мощью и организацией, что и та, с которой мы действовали в «восточном мешке». Вы, господа, друг друга уже знаете. Это несколько упрощает дело. – Говоря это, полковник указал на карту. – Мы сосредоточимся в этом участке леса. Чтобы попасть туда, вам нужно повернуть на юг от автодороги, восточнее «детского дома».

Наши собственные передовые позиции, примерно в 2 километрах от района сосредоточения, будут пройдены во время артиллерийской подготовки. Будет осуществлен стремительный прорыв через русские передовые позиции в едином непрерывном наступательном натиске.

Теперь попрошу вас обратить внимание на дополнительные сведения на картах, которые вам были розданы в начале совещания. Эти карты являются фотокопиями аэрофотосъемки, сделанной в районе операций. Они оказались первоклассными и посрамили другие наши картографические материалы.

Первая цель в бою – точка 312. Вы видите, как в этой точке дорога под углом 90 градусов поворачивает на юг. Оттуда она тянется практически по прямой линии вплоть до Нарвы у более крупной деревни. Дорога с севера, которая соединяется с нашим путем подхода у этого изгиба, будет охраняться передовым подразделением до тех пор, пока все соединение не минует точки 312 в направлении на юг. Боевая группа дойдет до Нарвы; она захватит и будет удерживать вышеупомянутую деревню до тех пор, пока плацдарм не будет расколот другими подразделениями на отдельные части и уничтожен.

В то же время вторая боевая группа будет наступать на юг вдоль оси «детский дом» – «подошва ботинка». Она затем последует этим путем на восток и достигнет по этой дороге оси наступления. У третьей боевой группы задание прорваться через позиции противника на 1500 метров к югу и параллельно упомянутой выше дороге. Как видите, тут низколежащая лесистая линия холмов с востока на запад, между этой боевой группой и вами. Таков на данный момент план атаки.

Граф помолчал, глядя на нас выжидательно. Поскольку вопросов по этому пункту не последовало, он продолжал:

– На первый взгляд эта операция очень похожа на две предыдущие. Только на этот раз провести ее, пожалуй, будет значительно труднее. Запомните мои слова! Главная цель не изменилась. Вам нужно будет двигаться вперед без остановок. Вы должны достичь Нарвы, чтобы русские не успели опомниться. Всем вам, без сомнения, ясно, что вы не достигнете цели, если по какой-либо причине передовым подразделениям придется остановиться. И особенно это опасно для «тигров». Справа и слева от пути вашего наступления – болота. Дорога достаточно широка лишь для того, чтобы всего один из ваших «тигров» мог ехать по ней без проблем. Единственное преимущество, которое у вас будет по сравнению с предыдущими операциями, это то, что дорога несколько приподнята и имеет хорошее покрытие. От точки 312 и далее она идет через участки довольно высоких заболоченных лесов, которые тянутся до Нарвы. Для нас, танкистов, это абсолютно нежелательно, но мы ничего не можем изменить.

Насколько далеко мы сможем продвинуться, оставаясь совершенно незамеченными, – другой вопрос. Мы уже дважды застигали русских врасплох на их плацдарме. Они знают, что этот плацдарм для нас крепкий орешек. Следовательно, третьей неожиданности, вероятно, не будет, поскольку они знают, что новая атака может быть осуществлена по этой дороге. Это, естественно, снижает наши шансы на успех по сравнению с предыдущими операциями, когда нам удалось использовать элемент неожиданности.

К счастью, нам также кое-что известно. Судя по показаниям пленных, дорога от русских передовых позиций до точки 312 заминирована. Противник заполнил взрывчаткой дренажные трубы дорожной насыпи. Они располагаются через каждые 30 метров. Русские могут взорвать эти трубы все сразу из бункера, который, как вы можете видеть, находится в лесу, где-то к востоку от точки 312. Мы хотим попытаться не допустить взрыва. Во время артподготовки огонь целого нашего дивизиона 280-мм орудий будет сосредоточен по этому бункеру. Это, несомненно, порвет провода к взрывателям, и дорога останется проходимой.

Для обеспечения прикрытия передовых подразделений за «тиграми» будет следовать саперный взвод. После прорыва он будет выдвигаться по кюветам слева и справа от дороги. Саперы перережут запальные шнуры от труб с взрывчаткой. Лучше подстраховаться, чем потом рвать на себе волосы. Надо полагать, русские, вероятно, не приведут заряды в действие до тех пор, пока танки не окажутся на заминированных участках. В противном случае их приготовления бессмысленны. Если, вопреки нашим ожиданиям, провода останутся неповрежденными, несмотря на артиллерийский огонь, то саперы все равно смогут своевременно предотвратить взрывы.

Что случилось? – Граф нехотя повернулся к своему адъютанту, который только что вошел в комнату, красный от возбуждения.

Офицер вытянулся:

– Господин граф, рад доложить! В новостях объявили, что фюрер наградил вас бриллиантами к Рыцарскому кресту! Если мне будет позволено, я хотел бы стать первым, кто поздравит вас!

Мы были также чрезвычайно рады этой награде и хотели сами его поздравить. Как-никак мы тоже внесли свой немалый вклад в его заслуги. Однако прежде чем мы успели вымолвить хоть слово, граф сделал неодобрительный жест:

– Во-первых, новости не являются официальным источником информации. Во-вторых, у меня теперь совсем нет на это времени, и я не желаю, чтобы меня беспокоили!

Адъютант густо покраснел, козырнул и быстро удалился. А полковник повернулся к нам, будто ничего не произошло:

– Позади русских позиций на пути наступления все еще остается подбитый танк «Т-34». Его отчетливо видно на аэрофотоснимке. По моему мнению, он перегородил дорогу и должен быть убран. Для того чтобы это сделать, за вторым «тигром» будет следовать бронетранспортер с саперами. Они взрывом уберут с пути эту развалину. Вы хотите что-то сказать, Кариус?

– Да, господин граф. Перед танком «Т-34» есть траншея, за русскими позициями. Она также отчетливо видна на фотографии. Через эту траншею был перекинут деревянный мост. Потом его убрали. На его месте остался маленький пешеходный мостик. Естественно, наши «тигры» по нему не пройдут. Деревянный мост с маленьким пролетом еще выдержал бы танк, но пешеходный мостик...

Граф прервал меня:

– Вы-то уж переберетесь через эту ничтожную траншею без моста!

– При всем уважении, нет, господин граф. Я знаю этот район с того времени, когда русские еще не продвинулись так далеко и только собирались просочиться через Нарву. В то время я, конечно, тщательно изучал местность. Поэтому, даже если траншея – не препятствие для пехоты, для танков она является таковым...

Граф сунул руки в карманы брюк и посмотрел на меня с интересом. Под его взглядом я на мгновение усомнился в убедительности своего объяснения. У него поднялся вверх уголок рта, и он повторил в своей надменной манере:

– Для танков она является таковым?

Вопрос нельзя было проигнорировать.

Я вышел вперед:

– Вот что я имею в виду, господин граф. Местность вокруг траншеи полностью заболочена. Перебраться через топь без моста совершенно невозможно. Кроме того, вы можете вполне отчетливо видеть на аэрофотоснимке, что траншея срезана таким образом, что у нее крутые края. Это говорит о том, что русские вполне намеренно создали препятствие. Они превратили эту траншею на болотистой местности в противотанковый ров. Совершенно понятно, что это препятствие, и оно умышленно сделано таковым.

Я не скрывал своего мнения, считая долгом перед товарищами высказать свои сомнения. В конце концов, если кому-нибудь доведется застрять в этом проклятом рву, это будет кто-то из нас, а не граф. Я посмотрел ему прямо в глаза «твердо, но не дерзко», как четко предписывает устав.

Полковник вынул правую руку из кармана и провел ею вдоль траншеи на карте.

– Обратите внимание на это, Кариус, – сказал он дружелюбно. – Если я говорю, что эта траншея не существует для меня в качестве противотанкового рва, значит, она не существует. Мы понимаем друг друга?

За всю свою военную карьеру я никогда не сталкивался с такой элегантной и в то же время безупречной отповедью. Граф Штрахвиц не хотел видеть противотанкового рва, значит, его там не было. Точка, конец дискуссии. Я был настолько ошеломлен этим, что только и мог вымолвить короткое «так точно!».

Все еще улыбаясь в своей язвительной манере, полковник кивнул и продолжил инструктаж. Другие офицеры тоже вступили в разговор и задавали вопросы, ни один из которых не остался без ответа. После встречи, когда никто ничего не сказал вслед за обычным «есть еще вопросы?», граф снова повернулся ко мне:

– Кариус, вы все еще предвидите трудности с траншеей?

– Да, господин граф!

– Ладно, не хочу портить вам праздник. Особенно потому, что сложности тут действительно могут быть. У вас есть предложение?

– Я считаю, что следует подготовить деревянные балки и в нужный момент на бронетранспортере их подвезти к тому месту. Тогда мы сможем перекинуть эти балки через ров, на что не потребуется много времени.

Граф Штрахвиц кивнул:

– Принято! Я позабочусь обо всем необходимом для этого.

Потом он взял свою трость и фуражку и повернулся к выходу. В глубине души у меня почему-то осталось впечатление, что даже полковник не вполне верит в успех только что обсужденного плана, и лично он предпочел бы отменить всю эту затею.

Подготовительные мероприятия были такими же, как и для предыдущих операций под руководством графа. Наши истребители из Ревеля обеспечивали абсолютное превосходство в воздухе. У наших товарищей, пилотировавших пикирующие бомбардировщики «Штука», была трудная задача разрушить главный мост и оба понтонных моста, возведенные русскими через Нарву. Это было необходимо для того, чтобы отрезать пути снабжения для плацдарма и перекрыть пути отхода противника через реку.

Несомненно, план был грандиозным, подготовка блестящей, а организация всего дела превосходной. Несмотря на это, мы полагали, что наши шансы победить невелики. Это казалось нелогичным. Однако не следует забывать, что нам невероятно повезло и у нас было преимущество неожиданности в первых двух операциях Штрахвица. Но никто не осмеливался надеяться на удачу, которая была нам необходима в новой операции. Мы знали, что если на самом деле выйдем к Нарве в соответствии с планом, то окажемся в ловушке, окруженные русскими. У них будет вполне понятное желание удерживать плацдарм любой ценой. Им останется лишь захлопнуть за нами дверь, и никто уже не сможет выйти. Самоходное орудие или танк, вставшие позади нас на дороге, сделают невозможным движение ни вперед, ни назад.

Так что мы ехали обратно в Силламяэ со смешанными чувствами. Мы проинформировали командиров танков о новом плане. Фон Шиллер настаивал на том, чтобы он лично вел передовые подразделения. Я безуспешно пытался его отговорить. Вероятно, он хотел доказать всем нам, что негативное мнение в отношении него было ошибочным. Но каким-то образом ему удалось спасти одну операцию, которая была почти безнадежной. Ни у кого другого такого успеха бы не было. Эта операция стала последней и для него, и для роты.

В соответствии с планом мы прибыли в район сосредоточения ранним утром 19 апреля. Русские все еще вели себя мирно и подозрительно тихо. Мы в любой момент ожидали артиллерийской атаки на нашем участке леса. Русским не составляло труда просматривать его. Они также должны были слышать нас, поскольку местность была довольно ровной. Странно: ничего не происходило, совсем ничего! Эти парни, скорее всего, вооружены до зубов и просто хотят подпустить нас поближе. В этом я был твердо уверен.

Граф Штрахвиц велел оборудовать свой командный пункт на этом участке леса. Водители бронетранспортеров с настильными балками также были в убежищах, ожидая там до тех пор, пока их не вызовут, чтобы двигаться вперед и обеспечить нас этим материалом, если понадобится.

Другие бронетранспортеры выстроились в колонну на дороге вместе с танками «T-IV» их полка. Они принимали участие в прорыве и перевозке пехоты. Стояли за восемью нашими «тиграми».

Один бронетранспортер следовал за вторым «тигром» передовой группы. Он вез саперов, а также должен был доставить передового артиллерийского наблюдателя. По отделению пехотинцев сидело на каждом из четырех моих «тигров».

Наверное, оставалось около 10 минут перед началом атаки. Я шагал вдоль колонны, проверяя, все ли в порядке. Истекала последняя минута, когда произошел неприятный инцидент, который послужил зловещим предзнаменованием. Я только успел пройти 50 метров к хвосту колонны, когда вздрогнул, услышав пулеметную очередь позади себя.

Я сразу понял, что кто-то чересчур нетерпеливый уже зарядил оружие. Несколько выстрелов пришлось по несчастному парню. Меня чуть не хватил удар, когда я понял, что это случилось не с кем нибудь, а с моим заряжающим. Беда одна не ходит. Он также нажал на спуск, и два пехотинца на «тигре» передо мной были тяжело ранены. Конечно, наши товарищи из пехотного батальона были вне себя, и их доверие к нам было в корне подорвано.

Раненых срочно эвакуировали на бронетранспортере, потому что должна была начаться атака. Если русские действительно до сих пор ничего не заметили, то после этого случая им должно быть ясно.

Теперь уже с этим ничего нельзя было поделать, но беспокойство меня не покидало. Я только не мог понять, как такое могло случиться с опытным человеком. Следует заметить, что было строго запрещено заряжать оружие или нажимать на спуск незаряженного оружия до того, как начнется атака и будет четко обозначен сектор обстрела.

В районе сосредоточения незадолго до часа «Ч» только радистам было разрешено настраивать аппаратуру. Все остальные должны были ждать. И это случилось в то утро, когда у нас было, как никогда, много времени на то, чтобы зарядить свое оружие. Мы скоро об этом узнали.

Само собой, мой заряжающий оказался фактически бесполезен в тот день. Позднее нам с большим трудом удалось избежать трибунала, хотя кому нужно обвинение против неудачливого парня?

И несмотря на то что причиной несчастного случая был сбой в механизме пулемета, вина заряжающего казалась бесспорной, если не по какой-либо другой причине, то хотя бы потому, что оружие должно было быть поднято и смотреть вверх. Стрелок также виноват, потому что не выполнил свои обязанности по контролю. Я был чрезвычайно рад, что избежал наказания по обеим статьям.

И все-таки атака началась вовремя. Наш головной дозор только пересек линию фронта, когда колонна неожиданно остановилась.

Спустя некоторое время по радиосвязи была передана информация о том, что головной танк нарвался на мину и не может двигаться. Таким образом, атака застопорилась, и мне стало ясно, что мы никогда не достигнем Нарвы. Мы долго ждали на совершенно открытой местности, представляя собой хорошую цель. Русские уже начали подавать признаки жизни. Они вели артиллерийский и минометный огонь из орудий всех калибров и, кроме того, подняли по тревоге авиацию непосредственной поддержки. К счастью, наши истребители, по крайней мере, смогли не допустить появления в небе вражеских самолетов. Они сбили два русских штурмовика. Другие после этого не подступали слишком близко.

Три русских аэростата наблюдения висели над плацдармом. Они корректировали огонь тяжелой артиллерии. По нас не было ни одного прямого попадания, хотя мы находились там несколько часов подряд. У нас также была ограниченная возможность двигаться вперед и назад, потому что мы не могли оставить дорогу. Это как раз доказывает, насколько трудно заботиться о сохранности танка на огромной дистанции – даже при направленном огне.

В некотором отношении русские – волшебники. Например, поразительно, насколько быстро исчезли с неба и были спущены на землю аэростаты, когда к ним приблизился немецкий истребитель. Но столь же быстро эти ребята вновь появились в воздухе.

Наши истребители не могли подлетать низко, потому что русские использовали многочисленные противовоздушные средства. Это оружие, особенно сдвоенные и счетверенные легкие орудия, создавало потрясающую стену огня, как только появлялись истребители.

Пикирующим бомбардировщикам «Штука», которые атаковали на нарвском плацдарме в течение дня, приходилось так же несладко, как и истребителям. Достаточно трудно нанести удар по мосту с крутого пика. Там это было невозможно, потому что бомбы приходилось сбрасывать с большой высоты.

Даже две наши машины были подбиты русскими зенитками. Следует заметить, что позднее мы выяснили, что мосты были сконструированы инженерами таким образом, что были едва различимы с воздуха. Они тянулись прямо под поверхностью воды. Их можно было распознать только по легкому волнению на воде. К таким «подводным мостам» приблизиться-то с воздуха было невозможно, не говоря о том, чтобы попасть в них бомбой. Как бы то ни было, противник не дремал, и его оборонительные меры создали нам неразрешимую проблему.

Две другие атакующие группы так же застряли, как и мы. Группа, которая атаковала из бывшего «ботинка», не смогла воспользоваться единственной укрепленной дорогой. «T-IV» вскоре застрял в грязи. На служебном совещании командного состава мы шутили, что граф хотел доложить об уничтожении нарвского плацдарма фюреру в качестве подарка ко дню рождения 20 апреля. Спустя всего несколько часов эта затея уже очень мало смахивала на подарок.

Наши «Штуки» несколько раз сбрасывали бомбы на гряду холмов к югу и около точки 312. Может быть, эти атаки и имели психологический эффект, но серьезного урона врагу не нанесли. Не успел рассеяться дым, когда русские вновь ожили.

Командир роты фон Шиллер оставался спокойным в своем танке, не пытаясь что-либо предпринимать. Через определенные промежутки времени граф Штрахвиц справлялся о ситуации. Каждый раз он получал один и тот же ответ: «Местоположение не изменилось. Продвижение вперед невозможно!»

Там мы продержались до полудня. Но потом граф потерял терпение. Фон Шиллеру и мне было приказано вернуться на командный пункт. Конечно, я не ждал ничего хорошего и поплелся пешком с командиром. Наконец, мы кое-как, больше ползком, чем обычным шагом, добрались до командного пункта.

Граф Штрахвиц уже поджидал нас перед своим бункером. Он нервно помахивал вперед-назад своей тростью. А затем его прорвало.

– Фон Шиллер, я в шоке! Вы за все время не отдали ни единого приказа! Думаю, что вы все еще будете на том же месте завтра, ничего не предпринимая! Мне следовало бы ожидать несколько большей личной инициативы от командира роты «тигров»! Это просто невероятно! Просто задраить люки и ждать, пока ситуация не прояснится сама по себе! Я буду расследовать это дело, а потом приму соответствующие меры.

Граф этим доконал фон Шиллера. Штрахвиц был вне себя от гнева и говорил без умолку. Затем он отдал мне приказ взять на себя «желанную» миссию и возобновить застопорившуюся операцию. Он объявил, что скоро прибудет в передовые подразделения.

– Вы так до сих пор ничего и не увидели, – сказал он, – если мне лично приходится вновь запускать всю операцию.

Со смешанными чувствами я пробирался обратно к фронту. Сообщил личному составу по радио, что командование передано мне. Унтер-офицер Карпането, который был в головном танке и нарвался на мину, сразу же попытался подать свою машину вправо, в болото, пользуясь одной гусеницей.

Я помог и подтолкнул его немного сзади, а затем проехал мимо без проблем. Конечно, мы могли совершить этот маневр утром. Однако Карпането не двигался, потому что фон Шиллер ничего не делал для того, чтобы можно было проехать мимо него.

Карпането терпеть не мог командира и, наверное, давно ждал, когда его уберут. Случай с миной помог ему это сделать. Возможно, его упрямое ожидание приказа может быть расценено как неподобающее солдату и духу боевого братства, а может, и нет, но в перспективе он спас всех нас своим упрямством и своей антипатией к фон Шиллеру.

Не было сомнения, что даже при быстром наступлении противник покончит с нами на этот раз. Унтер-офицер Альфредо Карпането получил образование в Академии художеств Вены. Он был отчаянным и потрясающим командиром танка и прекрасным товарищем. Мог сделать для вас что угодно, если только проникнется к вам доверием.

Как можно догадаться, он не был рожден для парадной муштры на плацу и церемоний и выглядел далеко не молодцевато на плацу. Из него никогда бы не вышло «пруссака», но его воинская доблесть и его беззаветное чувство товарищества были не слишком далеки от истинного прусского духа прежних времен. Конечно, люди такого склада всегда раздражают таких, как фон Шиллер. Поэтому я не мог понять, почему фон Шиллер выбрал из всех унтер-офицеров именно его для того, чтобы ехать в голове колонны.

Это свидетельствовало о незнании фон Шиллером психологии и опять же об отсутствии проницательности. Это в конце концов привело к его гибели.

Мы одолели русские позиции быстрым рывком и достигли зловещего противотанкового рва, который заставил нас остановиться. Я немедленно доложил о нашем новом местоположении. Граф Штрахвиц вслед за тем приказал, чтобы наша атака не затянулась до следующего утра. Саперы должны были сделать ров проходимым в течение ночи и взорвать «Т-34» на правой стороне дороги.

Ей-богу, наше положение было незавидным! Вокруг нас повсюду были русские, а мы – практически обречены на полную неподвижность.

Когда я обрисовываю здесь события так бесстрастно, непросто представить себе, насколько тяжелой казалась нам остановка, даже при том, что мы привыкли ко всякому. Каждый танк вдоль линии движения обеспечивал защиту то справа, то слева. Только головной танк прикрывал с фронта, в то время как другие не имели сектора обстрела в этом направлении.

Каждому из нас приходилось вести постоянное, неусыпное наблюдение, так, чтобы русские не преподнесли нам неприятный сюрприз. Ожидание в таких условиях, естественно, действовало нам на нервы. Мы не могли дождаться, когда же кончится ночь.

Танковый ров прикрывало противотанковое орудие русских, которое было установлено на лесистом участке справа поодаль. Преграда для танка бесполезна до тех пор, пока нет прикрытия. Мы вели перестрелку с этими парнями, пока, наконец, все не затихло.

Следует отметить, что перестрелка не была слишком активной. Я подозревал, что русские хотели дать нам еще больше продвинуться, потому что были в себе уверены. Они могли обозреть всю боевую группу на открытой дороге и выбрать для себя цели.

Наш левый фланг создавал особую проблему для беспрерывного продвижения к точке 312. Параллельно ему пролегала возвышенная лесистая местность, которая казалась прямо-таки созданной для размещения оборонительного вооружения. По этой причине двигавшимся по трассе танкам приходилось непрерывно вести огонь по самоходным орудиям, которые выдвинулись на возвышение с юга и угрожали нам. Если бы русские проявили большую напористость, то наши артиллерийские наблюдатели достали бы нас своими донесениями. Вскоре мы смогли увидеть, как русская пехота маршем шла на возвышенность.

Они чувствовали себя так, будто наши танки были выставлены для их развлечения. Это также указывало на то, что русские взяли инициативу в свои руки и не помышляли о том, чтобы удирать, считая, что мы не представляем для них серьезной угрозы.

Русская артиллерия стреляла исключительно хорошо. Однако пока что как будто пристреливалась. В этом месте пока что не открывалось массированного артиллерийского огня. Пленные, которых мы взяли в «восточном мешке», сообщили на допросе, что расчеты тяжелой артиллерии русских состояли из женщин. Может быть, поэтому и намного точнее брался прицел.

Опыт показал, что русские женщины в военной форме были даже еще более фанатичными, чем мужчины. Для русских никогда не существовало проблемы пополнения запасов в труднопроходимой местности. Если, например, машины не могли пройти до самого фронта, то местное население, независимо от возраста или пола, использовалось для доставки груза. Каждый старался выполнить свой долг.

Мы были необыкновенно счастливы, когда наступила темнота. Как правило, эскадрильи русских бомбардировщиков пролетали мимо нас и бомбили город Нарву и наш плацдарм. Город, как мы полагали, уже сровняли с землей. Едва позади нас в вечернем небе загорались огни, мы с трудом верили своим глазам – неужели что-то осталось неподожженным?

Тьма была непроглядная. Часть танкистов из моих экипажей слезли с танков с автоматами для того, чтобы обеспечивать прикрытие справа и слева от дороги на небольшое расстояние от нее. Русские легко могли бы застать нас врасплох в танках, поскольку мы не увидели бы их приближения.

С Кершером и Цветти я направился назад в район сосредоточения, куда наши снабженцы доставили боеприпасы, топливо и провизию. От этого места и далее предметы снабжения доставлялись войскам на бронетранспортерах. Эти воины из дивизии «Великая Германия» и их командир лейтенант Фамула показали себя с лучшей стороны. Независимо от того, как часто я приходил в их бункер с той или иной просьбой во время этих ночей, я никогда не слышал сетований на то, что их отрывают ото сна и опять приходится ехать к нам на линию фронта.

Кершер доставил на фронт боеприпасы и топливо на основании донесений о нуждах отдельных танков. Я последовал со взводом саперов, который вез балки для противотанкового рва. Русские больше почти не открывали огня из своих тяжелых орудий. Иногда можно было слышать, как строчит пулемет, то слева, то справа от дороги.

Дикий переполох царил за русскими позициями впереди, на расстоянии, равном расстоянию до противотанкового рва. Русские обследовали район многочисленными разведгруппами. Часто мы окликали кого-нибудь стоящего на дороге и понимали, что это русский, только тогда, когда он убегал. Конечно, никто из нас не позволял себе ввязываться в бой. Но, несмотря на это, или, может быть, как раз по этой причине ночь особенно нервировала. Русские, должно быть, были заинтересованы в том, чтобы взять кого-нибудь из нас в качестве «языка», поэтому мы проявляли величайшую осторожность.

Ближе к вечеру мы желали, чтобы поскорее наступила ночь, а ночью с нетерпением ожидали утра. Тогда, наконец, мы могли бы увидеть, что происходит в непосредственной близости от нас. По этой причине мы не могли начать каких-либо боевых действий; мы боялись попасть в своих товарищей. У нас уже было достаточно трагических случаев такого рода.

В ранние утренние часы 20 апреля – в день рождения фюрера – противотанковый ров был «уровнен» с поверхностью, а танк «Т-34» приготовлен к уничтожению. Наши саперы забили его всем, что только можно себе представить, для того чтобы он фактически исчез с дороги после взрыва. Поэтому мы предпочли убраться на некоторое время в свои танки. Саперы крикнули нам, проходя мимо, что детонирующий шнур уже горит.

Танк разлетелся на куски от огромной силы взрыва. Мы полагали, что иваны после этого оживятся, но их, казалось, ничто не волновало. У них было время, и они знали, насколько были сильны. Я опять стал пробираться на командный пункт, чтобы обсудить операцию с командиром пехотного батальона.

Граф Штрахвиц позволял себя побеспокоить ночью только в исключительных обстоятельствах. Лейтенант Фамула доложил, что граф крепко спит – и, как всегда, в пижаме. Дела не могут быть настолько плохи, сказал он, если граф проявляет такое спокойствие.

Так как графа не было, мы обсудили проблемы с командиром батальона. В час «Ч» полк реактивных минометов должен был устроить пятиминутную дымовую завесу над точкой 312. Наблюдатель мог задействовать артиллерию в соответствии с нашими пожеланиями.

Тем временем пехотный батальон уже прибыл к нашим позициям. Он засел в канавы вдоль дороги слева и справа от танков и ожидал приказа на атаку. Я несколько нервозно посмотрел на часы.

Оставалось, наверное, около пяти минут до начала артиллерийской подготовки. Мы уже разогревали моторы. Всем нам было несколько не по себе. Каждый думал про себя, что граф отменит операцию в течение ночи. Это сохранило бы огромное количество живой силы и техники, но оказалось, что нам придется ждать час за часом целых два дня приказа на отход.

Время «Ч». Мы услышали завывание пунктуально открывших огонь реактивных батарей позади нас. Я только собрался посмотреть, куда они попали, когда земля вздрогнула от ужасных взрывов вокруг нас. Казалось, что разверзся ад. У нас было ощущение, что легкие вот-вот взорвутся. Моей первой мыслью было, что русские прослушивали наши радиопереговоры и начали атаку в то же время, что и мы. К сожалению, это было неверное заключение.

Но откуда мне было знать, что наши собственные «чудо-парни» стреляли с недолетом! Эти незваные ракеты с оглушающим грохотом подали на нас из тыла! Мне достаточно часто приходилось испытывать на себе огонь «катюш», но до того, что произошло теперь, русским было далеко. Я сразу же радировал на командный пункт, но безуспешно. Если уж была отдана команда открыть огонь, то запланированный залп должен был быть дан.

Очень редко нам удавалось остановить его. Так что нам пришлось вытерпеть эти ужасные пять минут, а тот, кто это испытал, не забудет никогда. Мы были беспомощны перед огневым валом своих собственных реактивных минометов. Даже иваны, если бы захотели уничтожить нашу позицию для атаки, не смогли бы вести огонь лучше.

Мне так и не удалось выяснить ни тогда, ни позднее, как могла возникнуть такая злополучная ситуация и кто был за это ответствен. У минометных подразделений были такие же карты, как и у нас. Было просто загадкой, как подобное могло произойти. Когда мы действовали в «восточном мешке», я попросил открыть ракетный огонь, и в нем было отказано, потому что я просил, чтобы удар наносился по цели на расстоянии восьмидесяти метров впереди нас. Это расстояние посчитали слишком малым. Те же самые люди теперь вели огонь по своему собственному усмотрению прямо поверх нас!

К сожалению, мы не могли призвать их, чтобы они действовали более ответственно, потому что реактивные батареи быстро перемещались и исчезали после каждой акции. Таким образом иванам была оказана неоценимая услуга.

В результате этого сбоя пехотный батальон разметало на части. Большинство солдат были ранены или убиты. Это было ужасное зрелище. Аккуратно уложенные балки в противотанковом рву также были разбиты.

Несмотря на все это, я перебрался на другую сторону рва без проблем. Я двинулся с тремя танками, с тем чтобы русские не смогли серьезно помешать эвакуации раненых и погибших пехотинцев. Лейтенант Фамула немедленно направил бронетранспортеры вперед, чтобы взять раненых. Мы подумали, что, наконец, настало время отказаться от своих намерений. Вместо этого был направлен приказ: «Убедитесь в том, что вы можете двигаться вперед. Вам высылается новый батальон». Некоторые могут посчитать это безумством или – в зависимости от момента – преступлением. Но нельзя судить о требованиях в таком решающем сражении с точки зрения гражданских лиц или живущих в мирное время.

Как минимум, я хотел достигнуть точки 312, чтобы иметь лучший исходный пункт для атаки на юг на следующее утро. В то же время мне было также совершенно ясно, что мы никогда не достигнем Нарвы. Русские давно заминировали дорогу через лес. Мы продвинулись лишь на очень короткое расстояние.

Один из танков был уже выведен из строя, и дорогу снова нужно было освобождать. Я хотел зажечь сигарету. Крамер дал мне огня, и в этот самый момент мощный удар потряс наш танк. Это, вероятно, был снаряд сверхкрупного калибра, выпущенный из самоходного орудия.

Однако на этот раз он последовал с русской стороны. Орудия были размещены на возвышенности слева от нас. Солдаты слева от меня уже распознали цель и открыли по ней огонь. Командирская башенка была полностью снесена с моего «тигра». Осколки задели мне висок и лицо. Раны, конечно, сильно кровоточили, но не более того. Крамер всегда осуждал меня за курение, но, если бы я не нагнулся, чтобы зажечь сигарету, моя голова осталась бы в башенке в критический момент. Вряд ли нужно говорить о том, что мне бы не сносить головы в самом прямом смысле этого слова.

И я был бы не первым, с кем это случилось. Причину следует искать в недостатке конструкции. На первых «тиграх» командирская башенка все еще приваривалась. Она выступала высоко и имела прямые смотровые щели. Крышка люка торчала вертикально вверх, когда он был открыт. Таким образом, всякому должно быть понятно, что танк уязвим сверху.

Снаряду с бризантным взрывчатым веществом достаточно было ударить в люк, и весь заряд обрушивался на голову командира. Если командир хотел закрыть люк, ему нужно было перегнуться через борт машины и вылезти по бедра, чтобы освободить предохранительную задвижку, которая удерживала крышку. Эта неудачная конструкция в конце концов была изменена. В дальнейшем командирская башенка стала закругленной. Командир вел обзор не прямо сквозь смотровые щели, а опосредованно, с помощью зеркал, и крышка откидывалась и закрывалась горизонтально.

Удар снаряда, сорвавшего командирскую башенку, пришелся прямо по линии сварки. Мне повезло, потому что, ударь снаряд несколько выше по люку, я бы не отделался так легко, несмотря на спасительный наклон, чтобы прикурить.

Для того чтобы окончательно уйти из поля зрения русских, мы быстро двинулись к точке 312, что тогда означало, что мы находимся в лесу. Я повернул вправо, чтобы прикрывать тропу, которая вела к нашей дороге с севера. Предполагалось, что следующий за мной танк будет обеспечивать безопасность в южном направлении. Я сразу же обнаружил русское самоходное орудие в северном направлении и велел наводчику взять цель. Однако иван ушел, заметив, что мы прицеливаемся в него.

Крамер выстрелил, и в то же самое время другое русское самоходное орудие попало по нас между башней и корпусом. Следующий танк еще не достиг точки 312. Для меня остается загадкой, как нам удалось выбраться из «тигра». Колонна двинулась назад к противотанковому рву, осуществляя прикрытие во все стороны. В это время еще один танк был подбит, и его пришлось столкнуть в болото слева от дороги.

Мы собирались восстановить поврежденный танк позднее, так как были уже сыты всем по горло. Если бы сумели оценить ситуацию в целом и еще некоторое время продолжали бы вести огонь, нам всем пришлось бы возвращаться на своих двоих. Этим был увенчан в. заключение наш «подарок фюреру на день его рождения».

На обратном пути мы уже не несли потерь. Тем временем граф снял с нашей прежней линии фронта батальон для обеспечения нам прикрытия. Боевая группа, которая выдвинулась с севера, тоже застряла.

Судя по донесениям ее командования, боевая группа, выдвигавшаяся к югу от нас, достигла дороги между точкой 312 и городом Нарвой. Вероятно, в этом заключалась причина того, почему нам приходилось продолжать ждать. Наверное, они могли очистить дорогу с того места. На следующий день мы подбили два танка противника во время контратаки русских.

Наш поврежденный «тигр» саперам пришлось взорвать на месте, потому что его нельзя было восстановить. 22 апреля мы переместили свои позиции немного вперед, чтобы обеспечить буксировку второго танка. Ночью отбуксировали «тигра» назад. Русские больше не жалели боеприпасов, как только им стало известно, что наша операция провалилась. Мы получили несколько попаданий из противотанковых пушек, потому что обе выхлопных трубы нашего танка накалились докрасна и представляли собой хорошую мишень. Мы слезли с одного «тигра» перед рвом.

По пути еще дальше в тыл мы подобрали вышедший из строя танк. Русские бипланы-»этажерки» ощутимо мешали нашему движению в тыл. (Замечательный лейтенант Фамула также пал жертвой одной из их бомб.)

Наконец мы достигли нашего района сосредоточения, заняли позицию там на случай контратаки русских. В то же самое время пехота вернулась на свои старые позиции. Фон Шиллер вместе с обер-фельдфебелем Дельцайтом оправились вперед, чтобы вернуть еще одну вышедшую из строя машину. Когда мы забирались в танк, осколок противотанкового снаряда угодил Дельцайту в мягкое место. Он дал выход своему негодованию потоком ругательств.

«Тигр», который мы оставили на дальнем краю рва, тоже пришлось взорвать на месте, потому что пехота не могла сдерживать натиск русских. Им пришлось отходить той же ночью. Вот как закончилась третья «операция Штрахвица». Мы не захватили ни пяди земли, а в ходе ее потеряли много солдат и танков.

Наши операции на северном участке Восточного фронта, особенно несколько последних вдоль Нарвы, не порадовали нас, несмотря на достигнутые успехи. Однако каждый из нас понимал, что наше присутствие крайне необходимо. Пехота сама по себе была слишком слаба для того, чтобы бороться с превосходящим противником. Нам приходилось укреплять фронт, становясь «стержнями в корсете». Одной лишь психологической поддержки, которую зачастую только мы могли обеспечить, было достаточно для того, чтобы удержать нашу «пехтуру» от прекращения сопротивления. К сожалению, потери, которые мы несли от непрямого огня, в результате слишком частых беспорядочных перемещений, были слишком велики. Проблемы поломок в заболоченной местности также возникали чаще обычного.

Подходящая для танка местность, где целая рота могла бы действовать, как боевое подразделение, попадалась редко в бездорожных районах севера. Из-за этого нам часто приходилось подменять собой пропавшее оборонительное вооружение.

«Дух бронетанковых войск есть дух кавалерии», – говорил один из бывших командиров роты. Он, как и многие танковые офицеры, пришел в танковые войска из кавалерии. Это сравнение очень верное и показывает, насколько действия в танках требуют пространства для маневра, которого никогда не было на упомянутом участке. Только атакуя и контратакуя, мы были в состоянии полностью использовать нашу маневренность и дальнобойность нашей 88-мм пушки. В северном секторе, где русские всегда нас избегали, мы могли лишь изредка нанести им серьезный урон. Но без нашего присутствия участок на Нарве вообще невозможно было бы удержать. Мы приложили все усилия для того, чтобы преодолеть трудности, связанные с условиями местности, и в процессе этого приблизились к пределу человеческих возможностей. Даже если мы часто ругались по поводу прозябания в болотистой местности, мы были горды, что пехота верила в нас и была в общем и целом нами довольна.

Заключительная «операция Штрахвица» была нашей прощальной гастролью на нарвском участке. Мы сосредоточились на нашей танковой базе в Силламяэ. Большинство танков находились в ремонте и должны были быть осмотрены в условиях мастерской. К счастью, русским, похоже, тоже требовался некоторый отдых, и в последующие несколько недель крупных сражений не было.

Рыцарский крест в госпитале

Время нашего пребывания на Нарве подходило к концу. В последних числах апреля рота получила приказ следовать за нашим батальоном в район Плескау. Плескау находится на пересечении дорог по магистрали Ленинград – Дюнабург. Город расположен непосредственно к югу от озера Плескау (Псковского озера), которое тянется на север к озеру Пейпус. Из Силламяэ мы отправились на запад к своей базе снабжения. Даже без прямого вмешательства противника танк доставляет немалую головную боль. Наступил мерзкий период дождей и грязи, и даже дорога была едва проходима. Колесный транспорт утопал по оси в грязи, и мы опасались, что наши танки увязнут по самый корпус. У каждого «тигра» были на буксире один-два грузовика. Грузовики не могли двигаться вперед своим ходом. Грязь забивалась спереди в радиаторы. Если буксирный трос был достаточно прочен, он вытягивал переднюю ось грузовика вместе с колесами. Когда мы, наконец, прибыли на железнодорожную станцию, большинство машин можно было отдавать в ремонт. Большую их часть пришлось втягивать на буксире на грузовые платформы.

Мы предвкушали поездку на поезде. Мы могли вытянуться на соломе в вагонах для личного состава и, наконец, безмятежно поспать впервые за долгое время. Мы не предвидели никаких подъемов по тревоге во время поездки, поэтому воспользовались представившейся нам благоприятной возможностью, поскольку никто не знал, что ожидало нас в районе Плескау! Я, конечно, взял с собой нашу ротную собаку Хассо. Но когда проснулся на остановке, пес исчез. Судя по сообщениям солдат, он выпрыгнул из двигавшегося поезда, может быть, чтобы принести что-нибудь, выброшенное кем-то. Так что я потерял хорошего друга, по которому сильно скучал, даже несмотря на то, что он был четвероногим другом.

Батальон зарезервировал для нас деревню, где, как предполагалось, мы расквартируемся. Судя по всему, предполагалось, что мы насладимся несколькими неделями покоя. Я не осознавал этого до тех пор, пока новый командир майор Шванер не посетил меня вскоре после нашего прибытия. В то время мы его еще не знали. Он попросил меня составить график учений на следующие четыре недели. Это поручение не слишком понравилось. Я считал, что людям нужно было восстановить силы после долгих, трудных операций. Естественно, даже на отдыхе в тылу в течение дня нужно было выполнять предписываемые обязанности. Но у меня не хватало терпения слушать инструкции по артиллерийской стрельбе и им подобную чепуху, особенно когда среди нас не было зеленых новичков.

Поразительно, но отдых не пошел мне на пользу. Я убедился, что даже при самых благих намерениях есть пределы физическим возможностям человека. У меня начались приступы астмы, которые вскоре стали настолько жестокими, что приходилось останавливаться через каждый шаг. Батальонный врач доктор Шенбек ухаживал за мной. Мне был предписан постельный режим, не разрешено ни курить, ни употреблять алкоголь. Тот факт, что у меня и у самого отсутствовали оба эти желания, говорил, насколько плох я был. Но через неделю я достаточно поправился, для того чтобы снова выполнять задания по разведке подъездов к фронту. Мы должны были осматривать дороги и мосты в своем новом районе за линией фронта. Мы также должны были устанавливать контакты с войсками на их позициях, с тем чтобы освоиться с окружением на случай, если нам придется тут действовать.

За операции на нарвском участке 4 мая я был награжден Рыцарским крестом. В роте говорили, что я заболел исключительно из желания отстраниться от формирования батальона, которое планировалось на меня возложить. Так что награду мне принесли туда, где я остановился на постой. Ребята пили за мое здоровье, в то время как командир следил, чтобы я не употреблял вместе со всеми алкоголя. Все радовались вместе со мной. Товарищи знали, что я буду с ними, когда мы отправимся на нашу следующую операцию.

Новые офицеры, лейтенанты Нинштедт и Эйхорн, прибыли через несколько дней, чтобы сменить меня. Состояние моего здоровья к тому времени заметно улучшилось. Принимая во внимание, что на этом участке фронта обстановка была спокойной, мне предоставили четырехнедельный отпуск по болезни. Однако, как известно, цыплят по осени считают. Я едва только пять дней побыл дома, когда меня телеграммой вызвали обратно в часть. Фронтовик всегда должен быть готов к таким неожиданностям. В военное время обычно только солдаты на оккупированных территориях могли насладиться непрерывным отпуском, даже если они уже достаточно наотдыхались во время «боевых действий» там. Создается впечатление, что эти привилегированные солдаты больше всех сетуют о «несчастной армии» и «ужасной войне». Среди них находятся и такие, кто несправедлив по отношению к доблестным немецким солдатам и безвольно поддерживает сознательно генерируемую из других стран ненависть.

В Риге, на обратном пути на фронт, я встретил лейтенанта Шюрера из 3-й роты. Он получил такую же, как я, телеграмму. Он ругался на чем свет стоит и, вероятно, даже не заметил, насколько я был рад попутчику в поездке. Это сделало неожиданный отъезд из дому не таким тяжелым. Когда мы оба прибыли в пункт назначения и спросили о наших частях, узнали, что они уже куда-то передислоцировались. Тогда мы отыскали гауптмана Шмидта, командира батальона самоходных орудий, которого оба хорошо знали. Он пообещал предоставить в наше распоряжение автомобиль с шофером, который довезет нас до наших частей.

Однако пока он хотел устроить с нами застолье, так что мы смогли приглушить свою печаль по поводу укороченного отпуска. Пирушка была настолько разудалой, что мы даже не помнили, как уезжали. Мы не пришли в себя до тех пор, пока не остановились перед батальонным командным пунктом. Вместо атаки противника, как мы предполагали, нас ожидала там еще одна вечеринка. Шюрер был произведен в обер-лейтенанты. Так что у нас было много причин для того, чтобы поумерить свой гнев. Товарищи отозвали нас из отпуска, в то время как нам не предстояло никакой операции, которая могла бы потребовать нашего присутствия.

На следующий день я поехал в роту. Она была расквартирована в деревне, расположенной на приличном расстоянии. Сначала старшина совсем меня не узнал. Он уже собирался приветствовать меня согласно уставу, приняв за нового офицера, переведенного в роту. Ошибка вскоре была исправлена. Радуясь встрече, мы обменялись горячими рукопожатиями. Следует отметить, что я взял с собой из отпуска новую, «в полном соответствии с уставом» тыловую пилотку. Она заметно изменила мою обычную внешность. До этого я всегда носил такой головной убор, который никак не отражал требования устава. Его прислала мне мать, когда я был произведен в лейтенанты. С того времени пилотка совершенно выцвела, став скорее серой, чем черной, уже не было ни кокарды, ни «орла» над ней, но она хорошо сидела у меня на голове. Эта пилотка всегда была больным вопросом у моих батальонных и ротных командиров. Однако, несмотря на многочисленные требования, я никак не мог с ней расстаться. Она всегда отлично мне служила и была так удобна, что головные телефоны меня не беспокоили. Даже в непогоду, при сильном ветре, я не боялся ее потерять. Это был новый полевой головной убор, но я носил его только в тыловых районах. Как только я надел свою старую «боевую пилотку», мои подчиненные поняли, в чем дело. Первый увидевший меня часовой тут же поднял все экипажи. Он точно знал, что вскоре произойдет нечто особенное.

У меня была возможность в свою первую ночь уложить свою «официальную пилотку» обратно в чемодан. Это произошло потому, что русские прорвались через Остров, южнее Плескау. Я мог бы быть им благодарен за то, что они подождали моего возвращения. Мы двинулись в ранние утренние часы. Мы достигли автодороги Роззиттен (Резекне. – Пер.) – Плескау и приблизились к району своих боевых действий. Русские с востока прорвались к автомагистрали и контролировали ее. Мы должны были своей контратакой немедленно отбросить их назад.

Мы прибыли на командный пункт пехоты ровно за 15 минут до начала атаки. Как всегда во время нашего движения, я сидел снаружи башни со стрелком. Я был слева, рядом с пушкой. Устроившись таким образом, мы могли лучше видеть в темноте и помогать водителю. Вероятно, я стал клевать носом и вдруг потерял равновесие, перелетел через люк водителя и упал на дорогу. И снова мне сопутствовала удача. Мой водитель Бареш отреагировал с быстротой молнии и затормозил до того, как на меня наехала гусеница. Если бы не его прекрасная реакция, я погиб бы далеко не героической смертью. К сожалению, посыльному повезло меньше, чем мне. Он переходил дорогу перед танком, потерял равновесие из-за рытвины, попал под гусеницы и погиб.

Наш новый командир майор Шванер участвовал в своей первой операции со всем батальоном. Он гордился, что собрал вместе все свои роты, и отправился на командный пункт полка, чтобы обсудить операцию. Со Шванером было так же просто общаться, как с незабвенным Йеде. Я объяснил, что было невозможно начинать атаку в 8 утра, и я настаивал на том, чтобы перенести время атаки хотя бы на 9 часов. Шванер придерживался другого мнения. Он вскоре вернулся с командного пункта, и, несмотря на мои опасения, нам пришлось двигаться немедленно. Таким образом, операция была обречена на провал с самого начала. Взаимодействие между командирами было на втором плане. Однако было важно, чтобы танкистам была предоставлена возможность установить контакт с командирами пехотных подразделений. Они должны были одобрить меры, необходимые для взаимодействия с нами. Для этого не оставалось времени, и последствия не заставили себя ждать. После небольшого отрезка пути пехота спешилась, и ее уже не было видно. Не имевшие опыта солдаты шли кучно, как виноградные гроздья, за танками и рядом с ними. Это спровоцировало огонь тяжелой артиллерии русских, и пехота понесла тяжелые потери. Те, кто не был ранен, бросались на землю слева и справа. Естественно, под сильным огнем ни один из них не осмеливался подняться. Это был полный провал. Никто из нас не знал ни одного из офицеров, и никто не знал, кто кому подчиняется. Не было никакой пользы от того, что мы достигли цели со своими танками. С наступлением темноты нам пришлось оставить позицию, потому что у нас не было возможности очистить от русских траншеи и занять их самим. Иваны прекрасно это понимали и не собирались уходить. Они оставались в своих землянках перед нами, чувствуя себя в полной безопасности.

Возвышенность, с которой наши были сброшены, называлась довольно просто – «еврейский нос». Читателям, заподозрившим недоброе, не стоит набрасываться на такое название, оно не имеет ничего общего с антисемитизмом, просто позволяет описать форму возвышенности при помощи хорошо понятного всем выражения.

«Еврейский нос» был укреплен таким образом, что для меня продолжает оставаться загадкой, как его могли потерять. Русские взяли его во время ночного рейда. То, что он перешел в их руки, можно объяснить только беспечностью наших солдат, которые чувствовали себя в безопасности и не были настороже.

Гряда холмов круто вздымалась вверх. Кратчайший путь к ним лежал через узкую теснину, пожалуй, метров 50 длиной. Пройти в ней мог только один «тигр». Слева и справа от теснины располагались системы траншей, устроенные в виде террас вдоль склона до самого гребня. Траншеи, которые связывали друг с другом бункеры, были вырыты в холме и, должно быть, полностью защищены от огня прямой наводкой. У русских был обратный фронт в этой оборонительной системе. В нашем распоряжении имелась подробная карта фортификаций, так что мы знали расположение каждого бункера и каждой траншеи. Я с ротой должен был осуществить фронтальную атаку. В то же время остальная часть батальона, почти в полном численном составе после отдыха и доукомплектования, должна была выдвинуться вправо от нас на гряде холмов, которая вела к «еврейскому носу». Это означало бы сосредоточение там всего батальона, танк за танком, что стало бы легкой добычей для русской артиллерии и давало еще одну возможность вывести из строя батальон вместе с его командиром. Он уже не благоволил ко мне из-за возражений о времени начала атаки. Я сказал, что считаю абсурдом атаковать такую мелкую цель всем батальоном. Для подобной операции вполне хватило бы и роты. Если бы мне позволено было решать, то я взял бы с собой четыре танка, а еще четыре выдвинулись бы вдоль линии холмов так, чтобы при худшем развитии событий могло быть потеряно не более восьми танков. Если эти восемь танков не смогли бы выполнить задачу, то не смог бы и весь батальон, потому что машины загораживали бы друг другу сектор обстрела. Мои аргументы, однако, приняты не были. В соответствии с выводами, сделанными с использованием макетов в ящике с песком, следовало задействовать весь батальон. К сожалению, я ничего не мог изменить. Однако всегда было спокойнее, когда в резерве оставалось несколько машин, которые могли бы вытащить другие...

Я быстро вырвался вперед и достиг теснины раньше всех. У нас было не самое лучшее настроение, когда мы пробирались туда. Русские могли сбрасывать на нас из траншей и с верхнего края теснины кумулятивные заряды, прилагая к этому совсем небольшие усилия. Каждому из нас приходилось контролировать остальных, чтобы избежать большой толчеи. Однако мы прибыли к гребню без проблем. Два танка повернули налево у подножия «еврейского носа». Они последовали по дороге, пролегавшей по диагонали по склону к гребню, и достигли края лесного пятачка, на другом конце которого мы располагались. Но стоило мне только высунуть нос из-за гребня, как мимо меня пролетел приличного размера снаряд. Это заставило благоразумно оставаться на обратной стороне гребня. Позднее я обнаружил, что русские установили самоходные орудия и артиллерию перед дальней стороной склона. Они полностью господствовали на гребне. Любое продвижение вперед было самоубийственным. Кроме того, мы достигли своих прежних позиций. Их нужно было только занять. Однако наша пехота была за километры в тылу от нас и, кажется, спала. Во всяком случае, за весь остаток дня я не видел ни единого пехотинца.

Тем временем главные силы батальона подошли к нам справа. Несмотря на то что я поддерживал радиосвязь с батальонным командиром, он угодил противотанковым снарядом между верхней передней наклонной броневой плитой и башней моей машины. Снаряд сбил нам темп движения. Попади он чуть левее, наверное, никто из нас даже и пикнуть бы не успел. К счастью, он, наконец, узнал нас, и дело окончилось одним ударом. Он просто не мог взять в толк, как я успел так быстро добраться до цели.

Лейтенант Науманн, новый человек в батальоне, который в первый раз шел в бой, на большой скорости ехал впереди боевой группы справа. Он стоял высунувшись из башни по самую пряжку ремня. Такая бравада не имеет ничего общего с храбростью. Самоубийственное безумие. Жизнь всего экипажа также была безответственно поставлена на кон. Я немедленно переключился на частоту его роты и стал непрестанно передавать, чтобы он ехал медленнее и был более осторожен. Когда и это не помогло, я сообщил ему точное расстояние, которое оставалось проехать до того момента, когда русские его увидят и подобьют. В конце концов, мне было видно все, и я знал, насколько далеко вперед мы могли безбоязненно проехать.

Но Науманн не слышал или не хотел меня слышать. Он доехал до того места, которое я обозначил, и сразу же получил сокрушающий прямой удар. Его танк на некоторое время пропал из виду. Его экипаж стал единственным в нашем батальоне, отмеченным как пропавший без вести; никто из находившихся в танке не вернулся. Ни один из нас не приближался к «тигру», потому что он был в эпицентре чрезвычайно интенсивного огня противника. Как мог командир так безрассудно пожертвовать своим экипажем! Сколько ни думал, так и не смог понять действий этого молодого товарища по оружию.

Недавно 3-я рота получила нового командира, гауптмана Леонара. Нам повезло, потому что Леонар был таким человеком, которого каждый хотел бы видеть своим ротным командиром. Я чрезвычайно ему благодарен. Он всегда помогал мне, «маленькому лейтенанту», когда я хотел убедить командира в чем-либо, что было необходимо для роты.

И вот мы уже были на гребне холма, ожидая нашей пехоты. На самом деле ожидали только оптимисты, потому что пехота обычно не шла вслед. Если мы хотели, чтобы она шла с нами, то брали ее с собой во время наступления. Во всяком случае, среди пехотинцев было столько раненых, что у них не хватило сил, чтобы удерживать позицию в течение ночи. Русские вели огонь со все возрастающей интенсивностью и точностью – вероятно, их наблюдатели сидели в окопах позади нас с левой стороны. Они и не помышляли сдаваться в плен. Что нам было с ними делать?

Так что мы теряли один танк за другим, особенно в группе справа, которая находилась в еще более неблагоприятной позиции, чем мы. Фон Везели, который все время был нашим соседом справа, на дальнем краю маленького лесного пятачка, вскоре сообщил, что противотанковая пушка повредила башню его машины и она потеряла боеспособность.

Фон Везели выдвигался, чтобы вступить в бой с противником и дать нам короткую передышку. Однако русские были точны и даже не дали ему произвести выстрел. Он только высунул нос из-за гребня, как услышал донесение о том, что бьет орудие. После того как четыре танка соседней справа группы, один мой и танк Везели были выведены из строя, командир отошел с оставшимися своими «тиграми», чтобы захватить пехоту. Я должен был удерживать гребень столько, сколько понадобится.

Днем мы еще могли это сделать, даже видя, что русские постоянно наращивают силы и начинают беспокоить наши тылы. У нас не было бы ни единого шанса ночью. С наступлением темноты и не ожидая инструкций решил отойти по теснине. Ни один здравомыслящий человек не потребовал бы, чтобы я оставался там на ночь всего с тремя боеспособными танками или попытался бы пробраться назад по теснине в полной темноте. Мы прошли этот опасный район без происшествий, а по пути подобрали экипаж лейтенанта Эйхорна. Его машина не заводилась, и никто не обратил на это внимания. Это означало, что еще один «тигр» оставался на открытой местности, что было поистине печальным финалом наших усилий.

Прибыв на исходную позицию, я обнаружил, что ни у кого из пехотинцев не возникало мысли двигаться вперед в ту ночь. Так что я был вполне доволен своим решением не оставаться там дольше. Майор Шванер не выдвинул никаких возражений и, наверное, понял, что я был прав, когда выражал недовольство и ворчал утром. Каждому приходится платить высокую цену за приобретение опыта.

В ранние утренние часы следующего дня мы доставили нашу пехоту на расстояние в половину пути от «еврейского носа». Солдаты образовали там стрелковую цепь и могли без проблем занять старые позиции. Местность была довольно ровная, но местами поросшая лесом, что давало неплохую возможность оставаться незамеченными.

Налево от дороги, ведущей к «еврейскому носу», на расстоянии около 800 метров находилась гряда холмов, которая пролегала параллельно по отношению к нам. Там атаковали русские. В бинокль мне было видно, что шел рукопашный бой, и я не мешкая открыл по противнику фланговый огонь. Это немного помогло нашим ребятам.

Цепи русских скатились в лощину напротив и влево от нас. Они были примерно в километре от нас, и их хорошо было видно сверху. Русские двигались настолько неосмотрительно, что нам пришлось сделать несколько выстрелов, чтобы заставить их быть более осторожными. Их дерзость часто просто поражала. Среди бела дня они выезжали со своими тягачами, артиллерийскими орудиями и автоприцепами с боеприпасами на открытые места переднего склона, как будто нас вовсе не существовало! Мы дали им спуститься достаточно далеко вниз, так, чтобы они не могли быстро исчезнуть за гребнем, а затем обстреляли их. Расстояние было слишком большим для точного попадания, и водители успели спастись, прежде чем мы сожгли их транспорт и тракторы.

Русские поняли, что мы перебазировались, и воздержались от атаки в тот день. Было ясно, что они собирались укреплять свои позиции на «еврейском носе». Они, конечно, могли предполагать, что мы атакуем во второй раз. В конечном счете захват этих «фортификаций» был для нас абсолютно необходим. В противном случае полосу обороны слева и справа от нас удержать было невозможно. Возвышенность, которую мы потеряли, была абсолютно господствующей над местностью, и ее следовало отбить во что бы то ни стало.

Пехотные подкрепления прибыли на следующую ночь. Используя точные чертежи нашей «крепости», я подробнейшим образом обсудил с командиром батальона в его бункере атаку, которая должна была проводиться утром. Так что перед каждым отделением ставилась конкретная задача. Предстоящая операция также обеспечивалась артиллерийской поддержкой. Поскольку все четыре мои танка были выведены из строя в течение дня, мне придавались четыре машины из 3-й роты. Это означало, что придется действовать с незнакомыми людьми. Несмотря на это, все шло хорошо, потому что они уже меня знали.

С началом артподготовки мы быстро двинулись. Достигли подножия холма перед тесниной прежде, чем батареи перенесли огонь на возвышенность. Русские даже носа не высовывали из траншей, и мы уже накрывали их огнем. В соответствии с договоренностью с нами пехота к этому времени продвинулась почти так же далеко, как и мы.

Мы подвергли траншеи интенсивному обстрелу, в то время как наши солдаты пошли в атаку и заняли первую траншею вдоль нижнего края обрыва. Два задних танка обстреливали две русские противотанковые пушки, установленные на маленьком пятачке леса. Тем самым они защищали наши фланги. У этих двух танков также была задача двигаться по диагонали влево и вверх по склону. В то же время я со своими двумя танками должен был продвигаться по теснине. Я подождал, пока наша артиллерия перенесет огонь, а затем быстро двинулся вглубь с тем, чтобы оставить эту теснину позади себя.

К счастью, я вовремя заметил, что тропа заминирована немецкими минами, лежащими на земле. Ситуация стала критической, потому что время поджимало. В конце концов, нельзя было допустить, чтобы вся операция провалилась из-за нескольких немецких мин. Поэтому мне не оставалось ничего иного, как вылезти и отбросить их в сторону.

Я вылезал с некоторой опаской, в то время как мои товарищи прикрывали меня, заставив русских спрятать голову в траншее. Каким-то чудом я фактически одним махом забрался обратно в танк, и мы поползли по своему «коридору». Сегодня мы с улыбкой вспоминаем об этом, но тогда громадная ноша свалилась с наших плеч. Мы целыми и невредимыми достигли верха. Без самой малости удачи даже лучший солдат не многого добьется...

Наша пехота очищала систему траншей, когда нас накрыл невероятно сильный огонь русской артиллерии. Нам повезло, что мы избежали прямого попадания. Но как же выглядели наши старые добрые «тигры» после этого огневого вала?

Они были так сильно залеплены грязью, что мы могли бы развести на них мини-огороды. Просто чудо, что мы вышли из этой передряги невредимыми. В довершение всего и к нашему величайшему удивлению, несколько штурмовиков также атаковали нас. Самолеты пронеслись так низко над гребнем, что казалось, вот-вот нас прихлопнут. Но нам не принесли вреда ни многочисленные бомбы, ни ракеты. К сожалению, как всегда, не было и намека на наших летунов.

Мы долго пробыли на гребне, являя собой хорошую мишень для русской артиллерии. Нам было не суждено выбраться из этой заварухи невредимыми. Во время смены позиции у одного танка в ходе разворота, когда он пятился вверх по склону, соскочила гусеница.

«Тигр» встал, обездвиженный. Два других танка, которые продвинулись по обратному склону еще левее, не остановило то, что танк Везели вышел из строя. Они тоже решили попытать счастья. В оба эти танка, конечно, сразу же попали. Мне пришлось немедленно прийти к ним на помощь, так как экипажи не могли вылезать из машин под сильным огнем. Русские следили за каждым движением, и ни одному из танкистов не удалось бы выбраться живым. Я занял такую позицию рядом с обоими танками, чтобы люди из первого танка могли вылезти из люка и пробраться в мою машину, не попав под обстрел противника. Все они получили легкие ранения. Потом я вызволил экипаж второго танка. У командира танка было тяжелое ранение в голову. Мне пришлось немедленно увезти его на батальонный командный пункт, потому что в противном случае оставалась угроза для его жизни.

Добросовестный майор вытаращил глаза, должно быть от удивления, когда я вернулся один со своим «тигром». Прежде чем я успел доложить, он уже кричал на меня. Как можно возвращаться одному, бросив товарищей на фронте! Мой ответ был очень кратким:

– Докладываю, все танки повреждены! Остальные возвращаются пешком и будут с минуты на минуту.

Потом я резко повернулся и ушел, так, чтобы он не видел, как у меня из глаз брызнули слезы, потому что я потерял три своих верных «тигра». Мои нервы были сжаты, точно пружина, после запредельной нагрузки на них. Несмотря ни на что, у нас была причина для того, чтобы чувствовать удовлетворение. Пехота вновь заняла старые позиции, значит, поставленная цель достигнута.

Мы воспользовались ночной темнотой, чтобы вызволить расстрелянные танки. Как только сгустились сумерки, я отправился с двумя танками, чтобы отбуксировать машины, которые находились прямо за нашими позициями. Мы взяли с собой персонал ремонтного взвода. Они должны были сварить гусеницу одного из «тигров» на «еврейском носе». Танк стоял как раз перед нашими позициями на ничейной земле. От неизбежного яркого света при пайке защищали защитные маски. Я поставил свой танк перед другой машиной, чтобы он служил прикрытием для работавших.

Снова у нас возникли проблемы с пехотой. Приходилось постоянно вбивать солдатам в голову, чтобы они не пускали осветительные ракеты в то время, когда ремонтники занимаются починкой танка. Однако находились люди, которые поступали, как им вздумается, и пускали эти ракеты высоко в небо. Русские легко могли сообразить, чем мы там занимаемся, поскольку стоим там как истуканы при свете огней. К счастью, во время этой операции обошлось без потерь.

Непосвященному трудно представить себе такую работу. Надо испытать на себе, каково тащить на буксире «тигр» с одной гусеничной лентой по пересеченной местности. В нашем случае это означало еще и двигаться вниз с холма и через теснину. Как только прошли теснину, по нас стали вести пулеметный огонь из разбитого танка Везели. Русские уже засели за «тигром» на вершине холма. В довершение всего буксируемый танк угодил в небольшую воронку от бомбы. Мы были счастливы, когда наконец вытащили его из опасной зоны.

В тот день водитель лейтенанта Эйхорна обер-ейфрейтор Лустиг, что по-немецки означает «забавный», оправдал свою фамилию. Ничего никому не сказав, он отправился осмотреть свой вышедший из строя танк, который находился прямо перед нашими передовыми позициями на ничейной земле. Он оказался в таком виде, что было легко понять: русские тут уже побывали. Однако, к великой радости, Лустиг нашел бутылку ликера, которую те, вероятно, не заметили. Прихлебывая для храбрости из бутылки, он заставил свой танк снова двигаться. Когда мы, готовые взять на буксир следующий «тигр», двигались вверх по теснине, «брат Лустиг» приблизился к нам. Мы сразу же прицепились к нему, так что одновременно могли вытащить оба танка, которые все еще были на возвышенности. Но Лустиг оказался так пьян, что не мог ехать по прямой линии, и мы то и дело едва не сталкивались. Вызволение танков потребовало от нас изрядного терпения.

К утру мы вернули все «тигры», за исключением танка Везели, возле которого засели русские. При поддержке дозорных из пехоты на следующую ночь мы попытались добраться и до этой машины. Однако вскоре оставили опасную затею, чтобы не допустить жертв среди пехотинцев. Утром мы подожгли «тигр» Везели. Несмотря на ослаблявшие нас потери, мы могли пожаловаться только на одну безусловную утрату. Мы лишний раз убедились: на спасение танка после операции обычно тратится больше нервов, чем на саму операцию. По этой причине, когда мы оказывались в обороне, я предпочитал вступать в бой, задействовав как можно меньшее число «тигров».

Наш успех доказал мою правоту. Мы самостоятельно достигли прежних боевых рубежей на «еврейском носе», то есть той цели, которой не смог достичь целый батальон. Наша вторая попытка еще более усложнилась из-за того, что русские успели за это время лучше укрепить свои позиции.

Они также были готовы к новой атаке в ходе второй операции. Хочу заметить, что фактор неожиданности, безусловно, способствовал бы успеху операции во время первой попытки. Но и в том, что мы добились успеха при второй попытке, несмотря на отсутствие этого преимущества, не было никакого чуда. Напротив, успех свидетельствовал о пользе детального обсуждения каждой фазы операции вместе с пехотой и артиллерией. Если бы наш командир позволил отсрочить первую операцию для того, чтобы детально подготовить атаку, то все прошло бы столь же легко, как воскресная прогулка за городом, особенно поскольку атаковал весь батальон, а русские еще как следует не подготовились. Решающим в любой операции является то, насколько хорошо подразделения взаимодействуют друг с другом!

Я всегда замечал, что хорошего пехотинца, который уже побывал на фронте, невозможно заставить влезть на танк даже под угрозой применения силы. Он, конечно, ценит преимущество, которое дает нам броня, но также знает недостатки нашей «жестянки». Мы представляем для противника гораздо более крупную цель, и нам приходится выдерживать огневой вал, который, кажется, сосредоточен на нас. Пехотинец, напротив, имеет место для маневра. Он умело использует каждое углубления в земле, зарывается в нее в поисках укрытия.

Танковый командир всегда отвечал за успех атаки, и в его собственных интересах было убедиться в том, что пехота идет следом. Но этого нельзя сделать, если закрываешь люки и слепо устремляешься к цели. Пехотинцы никогда не двинутся за танками, если с ними потерян контакт. Сражение в первый день атаки, которое окончилось безуспешно, лишний раз это доказало. Теперь говорят о конструировании шлемов со встроенными приемниками. Даже если из танка осуществляется радиосвязь с каждым пехотинцем в современной войне, необходимость личного контакта никогда не останется в стороне. Это особенно справедливо, когда командиру танка неизвестно число солдат. Можно передавать очень долго, прежде чем пехотинец переключится на «прием»! Каждому хорошему командиру периодически приходится расставаться со своей машиной – он должен показать пехоте, что в этих «жестянках» есть жизнь и что танкисты тоже готовы показать себя на открытой местности без нашей обычной защиты.

Мне всегда удавалось возродить захлебнувшуюся атаку, и раньше никогда не приходилось попадать в ситуации, когда наши войска оставались бы на месте, в то время как танкист опережал их, подавая хороший пример. И еще кое-что помогало: ни у кого из нас, танкистов, не было каски. Это создавало совершенно ложное впечатление, будто мы абсолютно бесстрашные солдаты. Каски конечно же имелись, но висели снаружи у башни каждого танка, чтобы не занимать слишком много места в машине, поэтому они быстро терялись. Внимательные пехотинцы предлагали мне надеть каску, когда я ходил с ними на разведку, но никогда не находилось нужного размера.

Танкистам, которые были новичками на фронте, тоже следовало кое-чему научиться в этом отношении. Например, они делали вывод, что уже близко к линии фронта, на том основании, что у пехоты каски на головах или висят на ремешке за спиной. На самом деле солдаты просто не знали более удобного способа пристроить имевшиеся у них каски – они мешали, будучи подвешенными на пояс. Находясь вне танка, мы пытались оправдать отсутствие у нас на голове касок словами лейтенанта Ригера: «Для чего нужна каска, если мне попадут в живот!» В этих словах заключалась мрачная ирония судьбы. Во время отступления к позициям на Нарве Ригер и в самом деле умер от ранения в живот.

Познавательные статьи:



Где возникла философия и почему?

Относительная высота сжатой зоны бетона

Сущность проекции Гаусса-Крюгера и использование ее в геодезии

Тарифы на перевозку пассажиров