Эх, напрасно коня нагайкой сёк... )

↑

Стр 1 из 3Следующая ⇒

Выражаю сердечную благодарность моей дорогой сестрёнке Маше Ивановой за неоценимую помощь и поддержку в создании данного материала…                                                                                                                                

     ОСЕДЛЫЙ ПИЛИГРИМ.   

          Возвращение к истокам .

Он проснулся под тихое завершение длительного соло колёс пассажирского поезда, устало отбивавшего синкопированные сбивки, которые, как ему казалось, он слышал ещё вчера, трогаясь от вокзала.
- Воистину сонатной формой можно определить всю нашу жизнь! Что может быть проще: ABA…Беспомощность, самопожертвование и … снова беспомощность? О нет, долой мысли о старости! – оборвал он, закончив тем самым, не успев начать свою очередную игру разума. Что отвлекло его от столь любимого им занятия, не знаю. Возможно, роль в этом сыграла мелькнувшая яркой вспышкой мысль о том, что наедине с постоянными внутренними противоречиями состариться душой куда проще, чем воплотить в жизнь очередное философское учение. Впрочем, наверняка этой вспышкой была вовсе не мысль, а всего лишь банальный солнечный зайчик, на мгновенье отразившийся от зеркальца, в которое играла симпатичная маленькая девчушка с верхней полки. Этот хрупкий маленький человечек с длинными вьющимися каштановыми волосами, обрамляющими светлый солнцеподобный лик, эти изумрудные глаза, полные наивности, искренности и доброты, эта всепрощающая улыбка сумели на некоторое время усыпить в нём чувства отвращения и равнодушия, настойчиво тревоживших его душу после лицезрения более бывалых и потрёпанных жизнью попутчиков.
- Чем же я лучше этих поблекших шаблонов, если этот ангел дарит мне свои улыбки? О Боже, я недостоин даже на миг бросить взгляд на этот источник жизни! – громом ударило в его душе. Всё же ему хватило смелости даже улыбнуться ей в ответ. Но в следующую секунду, терзаемый непонятным чувством вины перед этой девочкой, он устремил свой взгляд в окно.
В это время поезд уже подъезжал к довольно-таки невзрачной, маленькой и чрезвычайно тесной станции, которая, к удивлению столичного парня именовалась городским вокзалом. Он испытал неожиданный, но очень приятный ступор, наблюдая сквозь толстое слегка треснутое стекло как отчаянно стремится в небо двенадцатиэтажное здание, единственное на платформе и вообще на ближней стороне одной из самых крупных и главных улиц города. Он было попытался собрать воедино воспоминания о бесконечных московских небоскрёбах с тем, что видел сейчас и поразмышлять на любимую тему “ Чем выше, тем ниже “, как вдруг колёса издали тихий заключительный аккорд и поезд остановился. Рискуя быть попросту раздавленным толпой ошалелых людей, лавиной устремившихся к выходу он не торопился и, уставившись в небо, снова с головой окунулся в холодную проточную реку своих размышлений. То, что люди с маниакальным упрямством стремятся вверх с материальной точки зрения, низвергаясь при этом с духовной, разумеется, беспокоило в тот момент лишь его. Почему разумеется? Просто думы его очень часто оставались лишь думами, ибо за всю бессонную ночь дороги он не проронил ни слова. Впрочем, и его тоже не слишком тревожили, находя мерзким, напыщенным, зазнавшимся столичным индюком, которому, как они считали, было чуждо общение с менее грамотным и более грязным братом. Ещё бы: ведь не разделил, паршивец городской, партейку в подкидного, ведь не пригубил рюмашку бормотухи за то, чтоб крыша не текла. Да что там, даже сакраментальные слова “ Мурки “ запамятовал!
- Его бы в поле с нами, небось нужда бы всё равно заставила. – раздражённо проворчал высоченный худой небритый комбайнёр с нижней полки.
Он, впрочем, всего этого не слышал. Его постоянные внутренние искания были, с одной стороны, надёжным прочным щитом, который всегда был готов заслонить уже порядком израненного рыцаря от воинствующей рати внешней клеветы и несправедливости. Но с другой стороны, со щитом непременно разделяет кров острый серебряный меч. Этим мечом в то же самое время служили эти бесконечные мысли, только внутри. Щит снаружи не мог защитить его от внутренних ран, с пугающей регулярностью открывающихся у него на душе. В свои неполные двадцать лет он принял на себя не так много ударов, но раны затягивались весьма болезненно. Да и щит в последние годы всё-таки порой давал слабину и не спасал от стратегически безупречного натиска беспощадного войска особого назначения под названием “ Судьба “. Однако сейчас он его не подвёл, так как в своих думах он даже не заметил лёгкого толчка плечом в спину со стороны комбайнёра, небрежно развернувшегося с тяжёлым клетчатым баулом в правой руке и направившегося к выходу. Видимо, в сердце деревенского мужика чувства классовой справедливости с похмелья заиграли сильнее, и он еле слышно и в то же время с дерзким вызовом прохрипел:
- Дюже грамотный гусь … Ишь в падлу ему с нами, нормальными мужиками… м-м-м…- прорычал он, явно огорчившийся, что москалик не поддался на провокацию. Постояв ещё с полминуты, с чувством досады и неохотно признавший своё поражение, он плюнул в сторону гостя и убрался восвояси.
Вполне вероятно, что наш герой даже не услышал этих слов, но вскоре нить его мыслей была оборвана бледной рукой невысокой пожилой проводницы, которая весьма обеспокоенно махала ей вверх вниз перед его глазами. Изволив, наконец, завершить свои раздумия, он повернулся в её сторону и, улыбнувшись, вдохновенно продекламировал:
- Ведь это всего лишь ABA!!!
От желания поворчать на наглую столичную молодёжь не осталось и следа. Наш герой достал серую спортивную сумку и неспешно удалился, проводница же застыла с открытым ртом, глядя вслед этому непонятному субъекту.
На фоне синих потёртых джинс и чёрных туфлей, приобретших от пыли оттенок ветхого походного котелка белая футболка с нарисованным посредине маленьким чёрным роялем и бежевая вельветовая куртка смотрелись в общем весьма невзрачно. Определённый шарм создавала гармония длинных спадающих с плеч ниже лопаток русых волос, которые от солнечного света казались слегка подкрашенными, пушкинских бакенбардов того же цвета, но с оттенком то ли пафоса, то ли почтения, чёрной беретки, небрежно сдвинутой на правое ухо и голубых, словно западная сторона утреннего летнего неба глаз. Так что с виду это был молодой человек не совсем столичной закваски. Я бы даже рискнул назвать его в некоторой степени оборванцем, разумеется, с точки зрения коренного представителя мегаполиса. Но всё же что-то выделяло его и из провинциального населения. Наверное, и там и там он настолько отличался от типичных аборигенов, что повышенное внимание к его персоне нисколько не удивляло этого парня, не смущало и, как ни странно, не слишком раздражало, хотя и сладостного счастья ложной славы ему это тоже не приносило, являясь, если можно так выразиться, будничной обыденностью.
Но в этот раз ему удалось хотя бы на пятнадцать минут прервать круглосуточную работу альтруистической организации, занимающейся безвозмездной раздачей нуждающимся пищи для размышлений. От голодных желающих обычно не было отбоя, но только не сейчас. Когда вокзальные часы пробили шесть часов утра, платформа практически опустела.
- Ведь это всего лишь ABA.- подумалось ему снова и он поспешил вкусить эти чрезвычайно редкие но столь желанные минуты уединения.
Звали его Антон Юрьевич Воронов. Впрочем, несмотря на свою “птичью” фамилию, в своём районе он был больше известен под кличкой “Вьюн”. Её он получил в семнадцать лет, однако его пламенная любовь к рыбалке тут совсем ни при чём. Просто в один из ежевечерних капустников наш мыслитель, слегка переусердствовав со спиртным, окрестил всех собутыльников не иначе, как глупыми рыбами, покорными воле течения. В ответ на эту весьма неприятную для слуха и тщеславия язвительность один из них, тоже отнюдь не скупой на колкие импровизации по части риторики назвал его самой болтливой из этих рыб, чем тут же вызвал небывалое оживление и гогот остальных, в едином порыве прокричавших название этой рыбы, за что, собственно, и заработал удар под дых от раздосадованного ихтиолога. Этот импульсивный, но вместе с тем быстро отходчивый характер были неотъемлемой частью его сущности, поэтому порой он позволял себе совершать в отношении близких не совсем адекватные поступки, совершенно не задумываясь о последствиях. Начальниками же его характера являлись незатейливая искренность и простота. Зная это, его близкие люди, возможно, чаще, чем следовало бы закрывали глаза на его чрезмерную порывистость, понимая и раз за разом убеждаясь, что это была всего лишь тень, которую отбрасывала его доброта. Даже я, автор этих строк, частенько задумывался, как в наше безжалостное время можно не иметь страха дорого расплатиться за горькие плоды своей непосредственности, не нуждаясь при этом в публичной инвентаризации своих заслуг. Я полагаю, более зрелый читатель легко ответит на этот вопрос невеликим жизненным опытом героя и отсутствием в его биографии значительных судьбоносных потрясений, что безусловно логично, однако, как известно, легче отмахнуться, чем глубже окунуться…
Свои детство и юность он провёл в Москве на юго-западной окраине. Ещё с малых лет парню с городской периферии были чужды урбанистические нравы сверстников, и потому компьютерному клубу он всегда предпочитал местный лесопарк. Для него в то время это было единственным местом, где каждый вечер он мог пробудить в себе чувство прекрасного и обрести душевную гармонию. Однажды он поспешил записать эти бившие через край детские впечатления и, тривиально их зарифмовав, написал своё первое стихотворение, к которому до сих пор относится с особой нежностью и трепетом и которое послужило началом его увлечения русской поэзией и литературой. И когда зимними вечерами родители продолжали запрещать ему гулять в тёмном лесу прежние истерики, вызванные характерным для переходного возраста острым бунтарским привкусом безвозвратно ушли в небытие, ибо отныне книга изображала в его мысленных образах бескрайние живописные русские просторы. Впрочем, образные впечатления, сколь бы они ни были естественными, редко могут служить достойной заменой визуальным, а потому самым счастливым временем для него всегда было лето, которое он неизменно проводил у бабушки севернее Ханты-Мансийска. Как-то раз, собираясь на рыбалку, его дядя, выпускник философского отделения университета поведал ему:
- А сегодня, племянник, я покажу тебе то, что положило начало моему долгому и счастливому роману с философией. Оно же научило меня самостоятельному мышлению и объективности.
Для пытливого мальчика утренняя дорога оказалась настоящим танцем на углях, но дядя, которому порядком надоели безуспешные догадки любознательного, но чересчур неусидчивого племянника, лишь терпеливо повторял:
- Всему своё время.
Однако даже дядя, автор нескольких книг и множества аналитических статей по специальности никак не мог допустить мысли о том, насколько непредсказуемым окажется ход следующих событий. Едва они добрались до нужного места, мальчик тут же застыл.
- Надо же, а я ведь не успел ему даже намекнуть. Воистину этот парень станет мыслителем, – подумал дядя, видевший его со спины, но несомненно определив, что мальчика поразила грандиозность слияния двух великих рек – Оби и Иртыша. Простояв несколько минут совершенно неподвижным, мальчик поразил дядю глазами, жаждущими лицезрения восхитившей его картины в полном её великолепии и спросил:
- Скажи, дядя Егор, а что же там дальше, севернее?
- А на север, Антошка, Обь держит путь в одиночку, покуда море не поглотит и её. Такова жизнь, племянник!
Ещё минуту спустя мальчик, дополнив к увиденному узнанное, произнёс вслух две свои мысли. Одна была о жизни, смерти и одиночестве, другая – о силе, слабости и закономерном итоге их борьбы. Изумлённый дядя Егор даже выронил банку с червями, поразившись, правда, не красноречием фраз племянника, но внезапно открывшейся в Антоне способностью расставлять приоритеты в нужном порядке. Стало ясно, что, попадись парню на глаза закрытый золотой сундук, он непременно по достоинству оценит его красоту, но только во вторую очередь. Главной же задачей станет детальное исследование того, что внутри: что это? Почему именно это? Зачем это здесь? Соответствует ли содержимое упаковке?.. Но очень скоро изумление дяди резко выветрилось, уступив место какому-то странному неописуемому чувству страха перед этими фразами – они звучали словно приговор. Слышать это из уст ребёнка оказалось нестерпимо больно, и дядя поспешно прервал его мысли вслух напоминанием о столь необходимой для рыбалки тишине.
Оставшиеся две недели Антошкиных каникул и отпуска дяди Егора они были неразлучны. Окрылённый перспективой обрести столичного преемника, дядя Егор стал знакомить маленького мыслителя с трудами древних философов: особенно Платона, Сократа, Конфуция и, разумеется, Иисуса Христа. Последний являлся для дяди хотя и великой личностью, но он считал, что заслуги Его ограничивались всего лишь созданием философского учения, для мальчика же после сознательного посещения церкви и в силу определённых личных переживаний и размышлений Он превратился в нечто куда более высшего порядка, чем просто очередной мудрец древности.
В последний день своего пребывания в деревне Антон, находясь в машине у дяди, без разрешения включил магнитолу. Дядя Егор поспешил было отругать непослушного сорванца, как вдруг увидел то, что рассеяло его мечты о философском будущем несостоявшегося юного коллеги. В это время в машине звучала композиция “Белая королева” известной британской группы “Queen”. Дядя Егор не был обделён проницательностью, поэтому не предался разочарованию. Напротив, он очень обрадовался тому, что увидел в нём свою черту – избегание лёгких путей был бесконечно счастлив оттого, что в этом была и его заслуга. И поэтому вместо трёпки дядя решил не нарушать свободу его мыслей и понаблюдать за ним. Эту песню он прокрутил одиннадцать раз кряду. Всякий раз его поражала необычайно красивая мелодия и исключительная гармония, что создавало великолепный колоритный фон для собственного воображения. В этой необыкновенной музыке философия, история, поэзия, драматургия, театр, живопись и даже в определённой степени архитектура сливались воедино, и к десятому разу эмоциональный всплеск вырвался наружу. Дядя же, наученный жизнью безошибочно отличать слезы счастья от слёз горя, развёл руками и улыбнулся.
Он на расстоянии разделял радость племянника и не заметил пожилую женщину, подошедшую к нему. Это была его мама и бабушка Антона по отцовской линии.
- Не печалься, Егор, ты же знаешь свободу души никогда не заменить знанием. Другое дело, если ученик стремится к свободе, он никогда не возьмёт крест по своим силам. Не ругай его, Егорушка.
- Он стремится, мамочка, он стремится!!! – прокричал Егор, обнимая эту великодушную мудрую женщину с необыкновенной судьбой.
Вечером дядя Егор отвёз Антона на станцию и после рукопожатия произнёс:
- Ты избрал великий, но очень трудный тернистый путь, к не простивший ещё ни одного предателя. Запомни, Антон, у всякого игнорирующего ровную дорогу мысль должна быть глубже, а слово – лаконичнее. И только сердце имеет власть подсказать, когда во благо и во имя пользы этим принципом поступиться. Ведь если плод сладок, вкушающий не станет задумываться, много или мало сил и труда в него вложил садовник. Но зато питающегося полезной вкуснятиной не накроют крышкой гроба раньше срока. Это и должно служить тебе благодарностью, ибо ты честно и добросовестно сделал то, что должен, а потому чист перед собой, своим Богом и, конечно, этими взыскательными обжорами. Ступай, садовник – улыбнулся дядя Егор и хлопнул Антона по плечу.
Никто не мог даже на мгновение допустить мысль о том, что эта их встреча и этот разговор окажутся последними. Ранней весной Антон узнал, что его любимой бабушки не стало и теперь он там совсем чужой. Дядя Егор переселился к своей второй жене в Хабаровск, а наследниками бабы Веры оказались совершенно незнакомые Антону дальние родственники. Отныне его свобода ограничивалась столь ненавистным ему кольцом большого города. Впрочем, я оговорился – сам город ему мало досаждал. С самого раннего детства он люто ненавидел толпу. Он прекрасно понимал, что для большого города, тем более для столицы, она словно кровь для живого организма, который, будучи обескровлен, лишится не только полноценной жизнедеятельности, но и жизни как таковой, но раз за разом ему разбивало сердце вынужденное созерцание того, насколько быстро изнашиваются не имеющие права на отдых шестерёнки этого механизма и того, как легко они заменимы.
Я надеюсь, что фрагментарным описанием его детства я сумел ответить на напрашивающийся вопрос: откуда взялась у героя потребность в бесконечных мыслях и так ли она ему необходима? При этом я стараюсь максимально не затрагивать внешние события его уличной жизни, так как нахожу очень нетактичным ограничивать лишь своими замечаниями впечатления читателя. Могу сказать только то, что судьба в битве с ним не всегда руководствовалась кодексом чести. Он хорошо познал её вероломство и всегда побеждал её, лишь одерживая победу над собой и это даёт ему право в двадцать лет думать и говорить о том, чем озадачивается иной убелённый сединами мудрец. Мы ещё вернёмся к некоторым контекстам его биографии, в которых я упомяну о его юности и особенно о её музыкальной стороне, но несколько позже, в более подходящий для этого момент, а сейчас предлагаю вернуться на платформу.
Шёл седьмой час, и платформа стала потихоньку оживляться. С избытком восполнив недостаток тишины и вволю насладившись покоем, Воронов отправился на поиски гостиницы. Он прибыл в этот городок по приглашению его бывшего коллеги по гитарному квартету “Андалузская ночь” Павлу Ермилову, с которым играл в течение полутора лет в одном из московских домов культуры. Несмотря на достаточно высокий потенциал коллектив считался любительским, потому вопрос о любого рода материальном поощрении никогда не ставился. Ермилов был старше Воронова, закончил музыкальное училище и ушёл из квартета, считая ниже своего достоинства развлекать абсолютно некомпетентную в высоком искусстве шантрапу. С помощью своих старых связей он собрал немного денег, уехал из Москвы и открыл в этом городе гитарный клуб “Тарантелла”, где в частном порядке обучал детей и подростков игре на гитаре. Невзирая на столь итальянское название клуба, большинство учеников желало постигать тайны музыки фламенко, в чём очень многие из них весьма преуспевали. Управа района, получив ещё одного активного инициатора праздничных мероприятий, всячески способствовала существованию этого клуба. Но Павел видимо забыл о том, что Антон приехал один в совершенно чужой неведомый ему город, поскольку не удосужился если не приютить, то хотя бы встретить друга на вокзале.
На счастье Антона то двенадцатиэтажное здание, которое он так скрупулёзно и вдумчиво рассматривал из окна поезда оказалось привокзальной гостиницей. Первым знаком удивительно бескорыстного гостеприимства стали казавшиеся просто мизерными по столичным меркам цены – недельное пребывание в весьма приличных апартаментах равнялось, разве что, полноценному обеду в каком-нибудь московском кафе, и единственный изъян, о котором он тут же был предупреждён – отсутствие горячей воды – его нисколько не смутил. Воронов мгновенно и без колебаний оплатил проживание за неделю вперёд и поспешил в свой номер. Едва лишь Антон зашёл и закрыл дверь, его внезапно окутала небывалая усталость. Наверное, две бессонные ночи оказались слишком непосильным испытанием, поскольку, бросив сумку и не разобрав постель, он мгновенно уснул прямо в одежде.
Бесконечные душевные лихолетья не покидали его даже во сне, но на этот раз отступили и они – сон был необычайно глубоким. Возможно, страдающий в последнее время бессонницей Воронов горячо порадовался бы долгожданному отдыху, испытав при этом продуманное и искреннее желание, но мозг отключился абсолютно рефлекторно. Рискну предположить, что, помотавшись по городу в поисках пристанища хотя бы часа три и не найдя его, он вполне мог бы уснуть на ближайшей уличной лавочке. Но случилось так, как случилось и редкостные часы физического и душевного покоя всё же явились ему.
Они и в самом деле стали чрезвычайно редкими, как только в его жизни появилась музыка. Он отнюдь не пытался пополнить и без того тесные ряды охотившихся за ними, но от естественных потребностей не скрыться. Хотя музыка заменяла ему почти всё, в чём можно нуждаться. Как я уже говорил, всё началось в деревне, но эта история имеет продолжение и мне кажется, что наступил момент о нём поведать читателю… Вернувшись в Москву, Антон одолжил у школьного приятеля видавшую виды гитару и, раздобыв некоторую литературу, стал заниматься самостоятельно. Боли в пальцах из-за натянутых чересчур высоко от грифа струн он замечал лишь тогда, когда выступала кровь. Ни замечания родителей, обеспокоенных тем, что сын уделяет слишком много времени очередному хобби, ни возмущения учителей, вынужденных беспомощно наблюдать его наплевательское отношение к содержимому аттестата уже не могли удержать юного музыканта. Теперь все карманные деньги шли на покупку музыкальной продукции и соответствующей литературы. За три года таких занятий он выработал высокую технику, чему способствовала потрясающая музыкальность и поразительный слух. Как ни парадоксально, ему ни разу не приходилось проявлять даже ничтожной доли терпения, ибо удовольствие и результат покрывали любые технические трудности. В этом и заключался неоспоримый плюс самостоятельных занятий.
Заложив таким образом хорошую базу и освободившись, наконец, от школьных цепей, Воронов всё своё время уделял познанию и совершенствованию. Но было бы предвзято и несправедливо назвать его всего лишь помешанным фанатиком. В его районе уже сформировался достаточно широкий кружок, состоящий, с позволения сказать, из почитателей его таланта и таких же свободных художников. Каждый вечер на этих встречах Воронов либо исполнял свои новые сочинения, либо придавал старым новую окраску. Вот почему его музыка без труда отыскала самую короткую дорогу к их сердцам.
Однажды Антон попал на выступление одной из знаменитых и влиятельных команд прогрессив-рока, посетивших Москву в рамках празднования их тридцать пятой годовщины. Отошедший на третий день от впечатлений, он впервые испытал жажду экспериментов, а также ощутил потребность в учителе. Его преподавателем стал видный московский гитарист-виртуоз, основатель одной из крупнейших гитарных студий страны. Учитель очень быстро понял, что, несмотря на своё очевидное техническое превосходство, он мало чему сможет научить своего ученика, как он выразился, одного из самых лучших за двадцать лет преподавания. Вместо этого он обратил внимание на единственный пробел ученика – отсутствие практики и постарался восполнить его. В сферу его обширной деятельности помимо прочего входила организация сборных праздничных концертов и выездных выступлений в разного рода колониях, военных частях, училищах, чему практически всегда сопутствовал аншлаг. Он же и познакомил Воронова с Павлом Ермиловым. Так Антон попал в квартет “Андалузская ночь”.
Я считаю, что не имеет смысла вести повествование о том, как варьировались его музыкальные приоритеты, в какое время были познаны им те или иные направления, поскольку преследую цель написать художественное сочинение, а не критико-биографическое. Однако замечу, что с началом концертной деятельности открылась и обратная сторона такой жизни. Бесконечные поездки по городу и области, каждодневное общение со столь ненавистной ему толпой требовали затрат неимоверного количества сил и истощало нервные запасы. И очень часто Антон опрометчиво прибегал к средствам отдыха, находящимся под рукой, к поиску которых не нужно было прилагать усилий – алкоголю и случайным женщинам. Это сыграло значительную роль в переменчивости его настроения. Об этой стороне его жизни я также не считаю нужным говорить. Я упомянул о ней только для того, чтобы дать понять читателю, что последние три года его путь был устлан не только лепестками роз, но и битым стеклом. Любопытный мечтательный мальчик Антошка превратился в загадочного и непосредственного, любвеобильного и импульсивного, бенефицианта и закулисника, ненавидящего толпу, но столь же горячо любящего её представителей Вьюна.
Воронов проспал в гостинице до пяти часов вечера, пока его не разбудил телефонный звонок. Он открыл глаза, осмотрелся, словно не помнил как и где он очутился, но через полминуты лихорадочный бред рассеялся, вернулись память и внимание. Телефон настойчиво продолжал звонить и, взглянув на панель, Воронов, наконец, ответил:
- М-м-м… М-м-м… Да…
- Приветствую! – раздался знакомый голос. Это был Павел. Далее последовала пауза.
- Алло! Вьюн! Спишь что ли? Как доехал? Где ты сейчас?.. Алло! Вьюн, чёрт возьми, ты меня слышишь?
После ещё одной менее продолжительной паузы окончательно пробудившийся Воронов обрёл дар речи:
- Да-да, здравствуй, Паш, я тебя слышу. Я в привокзальной гостинице… Ой-йо… Две ночи не спал, дошёл до койки, прилёг и… Даже беретку не снял.
- Давай просыпайся. В семь жду тебя в кафе “ Прерия “. Оно напротив автовокзала, а автовокзал в трёхстах метрах от тебя. Выйдешь из гостиницы и сразу направо. Мгновенно заметишь. Договорились?
-Ладно. понял. До встречи.
“ Я хоть номер-то оплатил?” – неожиданно осенило его и он отправился к коридорной. Он прошагал по красному ковролину до окошка справа и наспех выпалил:
- Я хоть номер-то оплатил?
- Молодой человек, во-первых, здравствуйте, во-вторых, у вас упал головной убор. А в-третьих, ваш чек находится в вашем паспорте. – ответила коридорная, раздосадованная тем, что из-за визита родственников к сменщице она вынуждена провести на вахте ещё сутки. Не совсем корректный ответ развеял дым забытья полностью. Он поднял беретку и взглянул в паспорт:
- И правда. Прошу меня простить. Две ночи не спал, плохо соображаю. Спасибо за столь пробуждающий ответ. – сказал он и улыбнулся.
Не в силах устоять перед его улыбкой, коридорная в дальнейшем не скупилась на женственные нотки:
- Будете сдавать ключ?
- Да, прошу вас. Скажите пожалуйста, как мне добраться до автовокзала?
- А вот он. – ответила коридорная, указывая на окно сзади.
- Ой, спаси-ибо огромное! – нараспев произнёс Воронов бархатным обертонным голосом и, не сводя свой лучистый взгляд с коридорной, медленно положил ключ от своего номера на полку. Коридорная была сражена на месте натуральностью этой сцены.
- Ну что вы, что вы, право не стоит. – немного смущаясь ответила мгновенно расцветшая от его обаяния женщина. Он неспешно направился к выходу, а коридорная, вооружившись зеркальцем, принялась поправлять причёску.
- Ведь это всего лишь ABA! – снова пробежало у него в голове, и в приподнятом настроении от своей маленькой победы он вышел из гостиницы. Шёл шестой час вечера, вокзал и улица, некогда бывшие безлюдными, заметно оживились. Оставшиеся до встречи полтора часа Воронов решил посвятить прогулке по городу. С удивлением и некоторой долей ностальгии он проходил мимо обветшалых блеклых пятиэтажек, местных гастрономов. Заходя во дворы, он упивался восторгом от просмотра картин, изображающих забивающих козла стариков, непомерный азарт которых яростно расшатывал стол, пышнотелых женщин в белых косынках, вешающих бельё и горячо споривших друг с другом о вариантах продолжения бездарного, но интригующего сериала, беззаботно играющую в войнушку и скачущую через прыгалки детвору, ремонтирующих старенький “ ЗИЛ” ворчливых мужиков с гаечным ключом в одной руке и со стаканом в другой… За редким исключением, любой москвич на его месте наверняка с брезгливой ухмылкой подумал бы: “Ну и серость!” На Антона же увиденное произвело самое положительное впечатление, ведь это было своего рода возвращение к истокам. То, что он так горячо любил и так долго искал. Искал в книгах, в музыке, а нашёл в обычном провинциальном городе. Безусловно, этот стиль жизни был исполнен множества тонкостей и сложностей, но со стороны эта картина словно была списана с детства нашего героя. Когда Антон был маленьким, его двор представлял собой поразительно похожее действо. Но многое изменилось, и окраины Москвы утратили то аскетическое великолепие, которое его так манило. Появились замки на подвалах, на чердаках, кодовые замки на дверях, устремились в небо заборы и в его представлении город превратился в тюрьму. Люди умышленно растеряли простоту, беспечность, доверие к судьбе, ближнему, впрочем, даже и к себе. И в этой тесной клетке большого города люди пожирали друг друга, не обуздывая свои растущие аппетиты. Но картина, которой благоговейно любовался Антон, настраивала на совсем другой, возвышенный лад. Поражённый чистотой двора, он постеснялся бросить на землю слегка обжёгший его пальцы окурок.
Он не заметил течения времени и просидел на лавочке целый час, и если бы не попросившие закурить ребята, он, наверное, опоздал бы на встречу.
- О Господи, без десяти! – крикнул он, мгновенно обратив на себя внимание и поспешил на автовокзал. Кафе располагалось через дорогу и светящаяся вывеска “Прерия” была самой бросающейся в глаза на той стороне улицы. Так что Воронов без труда отыскал нужное место.
Войдя в кафе, он поймал на себе взгляд молодого человека двадцати четырёх лет в белой рубашке с аккуратным пробором и тщательно выбритым щеками. Несмотря на некоторые изменения во внешности, Воронов сразу же узнал в нём бывшего коллегу и присел рядом.
- Здравствуй, Паш! Извини за опоздание.
Обменявшись рукопожатиями и заказав кофе с бутербродами, музыканты начали разговор:
- Ну ты что, заблудился что-ли?
- Да нет. Я вышел сразу после твоего звонка, но было полшестого. Дай, думаю, на город посмотрю, на людей. Да вот засмотрелся.
- Что же ты увидел такого тут, чего нет там?
- Осколки своего детства, Паша.
- Ах, в этом смысле. Понимаю, я тоже не сразу освоился.
- И что же, не жалеешь, что переехал?
- Хм… Мне грех брюзжать. Занимаюсь любимым делом – взращиваю юные таланты. Ведь мастеров давить талант в зародыше гораздо больше, поскольку это куда как проще. Есть, конечно, проблемы, но, главное, не мешают.
- Какие же?
- По части иерархии. Скажи мне, Вьюн, ты согласен, что каждый должен занимать своё место?
- Разумеется.
- Вот. А иногда отчаявшиеся зажиточные родители, уставшие от многолетних метаний, начинают толкать своё чадо на чуждый ему путь. Их учить сложнее и дело вовсе не в том, что они хронические бездари. Они принципиально усыпляют в себе всякую музыкальность. Но это скорее исключения. В этом городе оказалось на удивление много талантливых молодых людей, проникшихся духом фламенко. На некоторых ты посмотришь на сцене.
- Интересно.
- А тебе будет отведено два сольных номера.
- Постой-постой! Так это я что же, фламенко должен играть?! – с удивлением и на повышенном тоне спросил Воронов.
Вынужден пояснить, что Павел пригласил Антона отыграть с ним один из трёх концертов за весьма приличный гонорар. Он дал согласие, не зная, что с помощью его бывшего учителя был организован трёхдневный фестиваль музыки фламенко. Как быть, ведь он несколько месяцев не притрагивался к испанской гитаре!
- Послушай, Вьюн, мы полтора года были в одной упряжке. Я знаю, что ты лучше всего работаешь экспромтом. Помнишь концерт в Балашихе, когда ты забыл своё соло в моей “Сарабанде”? Ведь если бы через пятнадцать минут твоих импровизаций я не стукнул тебя колками по плечу, ты бы точно не остановился. Неужели забыл? Это был триумф!!!
Антон хорошо помнил и желание испариться, когда он внезапно забыл свою партию, и восторженные взгляды и крики во время выхода на поклон. Лишь те пятнадцать минут солирования, несмотря на титанические усилия, ему вспомнить так и не удалось. Частичные провалы в памяти случались с ним и раньше, но неизменно на аншлаговых выступлениях. А на концерте в Балашихе Антон окончательно убедился в закономерности этого явления: если он не помнил концерт от и до, значит его игра была особенно удачной.
- То совсем другой случай. Это случилось прямо на сцене. И потом, это был бесплатный подпольный концерт без всякой ответственности в случае провала.
- Да не переживай ты так. Это тоже обычный концерт. Правда, под вывеской “Фестиваль музыки фламенко”.
- Что-что? Фестиваль? Ты что, сам занимался организацией?
- Погорельский похлопотал.
Услышав это, Воронов на короткое время впал в прострацию. Дело было отнюдь не в оскорблённом самолюбии из-за того, что его не предупредили, а в тяжком грузе ответственности. Зная огромный вес слова бывшего учителя, он понял, что фестиваль обязательно будет именно фестивалем в полном смысле этого слова. А значит, наряду с обывателями непременно явятся и настоящие знатоки. Следовательно, ответственность за себя, за Павла и, как выяснилось, за Погорельского, по чьей протекции, собственно, его и включили в программу, ложилась главным образом на плечи Антона.
- Ну и дела… Так что, что же теперь делать-то?! – в исступлении закричал Воронов. На некоторое время кафе окутало полное безмолвие – все без исключения с недоумением смотрели только на Антона. Он стоял, опершись кулаками на стол, а вытаращенные покрасневшие глаза очень явственно выражали чувство возмущения в некотором роде предательством. И только тогда, когда кафе стало снова наполняться романтическими диалогами, Воронов охолонулся и медленно присел. Павел же всегда был трудолюбивым и терпеливым человеком, что проявлялось во всём, с чем бы ему не приходилось иметь дело, поэтому без доли смущения и обиды досмотрел этот спектакль и с улыбкой удовлетворённого театрала ответил:
- А ты совсем не изменился. А раз ты не растерял свой характер, неужели я поверю, что ты растерял свой талант?
Павел всегда относился к нему, как к младшему брату. Он отлично знал: то, что далось ему трудом и терпением, Антон постиг в первую очередь с помощью недюжинного таланта. А ещё наряду с навыками, неподдающимися зачастую освоению, Бог наделяет талант необыкновенной чувствительностью. Павел, улыбаясь, сидел в ожидании развязки, которая также была ему знакома. Так и случилось – Воронов, словно нашкодивший мальчишка, виновато взглянул в его глаза и тихо, почти шёпотом заключил:
- Прости, Паш. Извини меня. Погорячился.
И чуть громче прибавил в оправдание:
- Но ведь ты же знаешь каковы ставки. Чай не гопоту пьяную веселить будем.
- Ну точно! Точь в точь как во времена “Андалузской ночи”. Кстати, как там квартет, как ребята? Ещё играете?
- Да трио, Паш, трио. Мы так никого и не взяли – все мы знаем, что ты незаменим. Ведь ты же был главным источником вдохновения. Пако де Лусия где-то там, а ты был перед нами. Ничуть не хуже и каждый день. Да и администрация дома культуры уже не питает к нам былого интереса. За полгода твоего отсутствия мы сыграли втроём лишь дважды. Последний раз – три месяца назад. Вот почему я так растерялся… А играть-то на чём? У меня с собой даже гитары нет!
- Не стоит, Вьюн, лишнее это. Не буди во мне чувство вины. Свой выбор я сделал и не мне тебе рассказывать, перед каким жестоким выбором и насколько часто нас ставит жизнь. Ну а играть ты будешь на именной модели одного испанского мастера. Погорельский привёз её специально для тебя. Так что давай допивай свой кофе и поедем ко мне в клуб. Там всё и обговорим.
Воронов быстренько допил свой остывший кофе и, расплатившись, они направились к машине. Клуб находился всего в трёх километрах от вокзала, поэтому добрались они достаточно быстро, хотя захудалый “Москвич” Ермилова умудрился два раза заглохнуть прямо на дороге.
Из окна машины Воронов обратил внимание на двухподъездную двухэтажку – на козырьке одного из подъездов красовалась вывеска “Тарантелла”. Выйдя из машины, он быстро определил местонахождение клуба по самому чистому окну. Сам же дом производил по меньшей мере гнусное впечатление. Поблекшая от времени бежевая краска то и дело осыпалась на потрескавшийся асфальт, окна сияли омерзительной желтизной, дверь в подвал подпиралась прогнившей доской, а пробоина в стене под первым этажом была сплошь утыкана множеством чёрных точек от тушившихся об неё сигарет. Заглядевшись на это запущенное строение, Воронов настолько глубоко ушёл в себя, что судорожно вздрогнул, когда Павел, хлопнув его по спине и указав на вывеску, гостеприимно произнёс:
- Добро пожаловать в Севилью!
Со второго раза Ермилов открыл ржавеющий висячий замок и они вошли в тёмный подъезд. Воронов поднимался по огромным ступенькам непривычно широким шагом, опираясь на покоробленное перило. Последняя ступенька оказалась выше, и Воронов оступился и, ударившись левым плечом об острый угол стены, упал на колено.
- Это какая-то горная пещера, а не Севилья!
Ермилов открыл необычной для этого сарая белизны дверь и в следующее мгновение Воронову открылась совсем неожиданная картина. Это была весьма просторная комната с высоким потолком. На полу был выложен огромный кусок бордового ковролина. Стены были выкрашены в умиротворяющий нежный пурпурный цвет, в верхней части уступающий место цвету ласкающего глаз умело убелённого потолка. На правой стене висели два больших портрета непревзойдённых испанских гитаристов – Андреса Сеговии и Пако де Лусии, а на левой красовалась огромная картина замка Альгамбра, по обе стороны от которой расположились две поменьше: одна – выполненный карандашом эскиз оливкового дерева, другая - полноценное полотно, вернее, его список неизвестного испанского художника, запечатлевшего восход над рекой Тахо. Справа от окна располагался небольшой коричневый письменный стол с тремя ящиками, на котором с филигранной аккуратностью были сложены ноты. Слева стоял табурет с тремя большими белыми восковыми свечами и три стула, два из которых на время занял футляр с инструментом для Воронова. Сзади комнаты рядом с дверью стоял шкаф с зеркалом в полный рост.
Закрыв дверь, Павел подошёл к шкафу и достал оттуда свою гитару. Затем велел взять Антону инструмент из футляра и поставить стулья дальше друг от друга, а сам задёрнул чёрные шёлковые шторы, поставил табурет посреди комнаты и зажёг свечи. Наконец, заканчивая приготовления, он извлёк из ящика письменного стола бутылку красного сухого вина, два фужера, две чайные ложки, банку маслин и сложил всё это на третий свободный стул. Откупорив бутылку и неспешно разлив вино, Павел произнёс:
- Вот так с учениками постарше мы, так сказать, проникаемся духом Испании. Было забавно, когда один мой ученик утёр нос своему богачу батюшке, назвавшему мой клуб сектой и грозившемуся закрыть его после того, как увидел такую атмосферу. Мы тогда сыграли “Аранхуэзский концерт” именно в таких условиях. Ты не поверишь, он прослезился! Ведь секта ограничивает свободу разума и чувств, а здесь эти чувства познаются и совершенствуются. Помнится, познание и совершенствование ты называл главными постулатами работы над собой. Давай-ка возьми гитару, сыграем “Аранхуэз” как во времена “Андалузской ночи”. Но сначала выпьем за то, что мы имели честь это видеть, слышать и созидать. Слава Богу!
Полную тишину в этой комнате на мгновение нарушил тонкий звон бокалов и атмосфера была поистине чарующей. Антон вскоре был полностью поглощён этой необыкновенной теплотой и все его мысли остались за бортом этого державшего курс за солнцем корабля. Душа играла его пальцами редкой красоты мелодии. и гитара в его руках обрела неестественно проникновенный голос. Поражённый услышанным, Ермилов перестал играть, как он признался позднее, чтобы попросту ничего не испортить и принялся с жадностью вкушать это великолепие. Но Павел потому и пользовался репутацией хладнокровного человека, что даже в самых непредвиденных обстоятельствах не имел недостатка в находчивости. Не поддавшись растерянности, он включил диктофон. Воронов солировал более получаса и, наконец, остановился. Опустошённый и разбитый, он промямлил:
- Ну я же говорил, три месяца не играл.
Павел некоторое время сидел с остекленевшим взглядом, затем одним большим глотком допил бутылку до последней капли, после чего последовал не очень вежливый ответ:
- Вьюн, ты дурак? На послушай, импровизатор.
Он выключил диктофон, отмотал плёнку и включил записанное. Померкший от стыда и досады, Антон лишь вяло отмахнулся:
- Ну и зачем ты мне Пако де Лусию-то ставишь? Он – совершенство, а я тебя предупреждал.
Павел сжал кулак, вытаращил глаза и прохрипел:
- Заткнись и слушай до самого конца!
Воронов изрядно удивился, увидев Ермилова в такой ярости первый раз и дослушал запись, где после не от мира сего музыки он услышал свой робкий кающийся голос и несдержанный ответ Павла. Он остолбенел:
- Не может быть! Это что, на самом деле был я?
Павел схватился за голову и принялся нервно маячить по комнате из стороны в сторону.
- Боже мой, да что же это? Когда? Когда он скинет, наконец, свою рубаху и поймёт, что он – гений, а значит – должник! Господи, ну почему же Ты не уравновешиваешь гениальность хитростью и смекалкой? Кто? Кто сказал, что я вправе делить с ним сцену?..
Ермилов ещё долго вопрошал небеса, по-прежнему беспокойно бродя по комнате. Несомненно талантливый, но меркантильный Павел не смог на этот раз совладать с эмоциями, разбавленными, впрочем, каплей зависти и пошатнувшимся чувством неоспоримого лидерства. Воронов без лишних слов незамедлительно покинул комнату, тихонько прикрыв дверь. Ещё раз оступившись о ту же ступеньку, он упал на спину, в этот раз более болезненно.
- Ведь это всего лишь ABA! – стиснув зубы от боли, рявкнул Воронов и, поднявшись, поковылял в гостиницу.
Всю дорогу он буквально утопал в размышлениях:
- Ну и ну! Потерять друга в угоду толпе? Ведь зависть всё-таки была. Но почему? Я впервые вижу его таким. Неужели он увидел во мне конкурента, претендующего на его место? Испугался собственной ненужности? Впрочем, бред это всё! Тогда что? Он явно не ожидал от меня такой прыти! Да я и сам не ожидал. Получилось лучше, чем когда-либо, но я ничего не помню. И не вспомнил бы, если б Пашка не записал. Почему же так здорово получилось? И почему именно здесь, а не на сцене? Впрочем, это всего лишь ABA и на сцене мне так уже не сыграть…
Эти и многие другие вопросы и ответы он так и пропускал через себя до самой гостиницы. Однако, подойдя ко входу, в последний момент он передумал подниматься к себе в номер и отключил телефон. Купив три бутылки пива, он заглянул в уже знакомый и покоривший его сердце двор. Но от прежней картины остался лишь тот самый старенький “ЗИЛ” и развешенное сушившееся бельё. Его часы показывали пятнадцать минут двенадцатого и начинало темнеть. Но казалось, что солнце не спешило покидать этот город даже заполночь. Дело было в антенне, отражающей последнюю частичку света, которую давал крохотный остаток почти зашедшего солнца. Это отражение представляло собой падающий на землю луч, довольно объёмный и необычайно яркий, поразительно напоминающий сценический прожектор. Чувства переполнили Воронова. Он уже забыл о Павле, о предстоящем фестивале. Ему казалось, что он очутился в той самой Стране Полуночного Солнца, которую он создал в своём воображении после многократного восторженного прослушивания композиции Эла Ди Меолы с таким же названием. Когда темнота уже практически окутала город, прожектор всё ещё давал свет. Двор в эти минуты стал подобен пустующему концертному залу, а земля была похожа на тёмную сцену, по которой бил прожектор. Воронов был потрясён всем увиденным, и последней каплей стала мысль о том, что это была божественная сцена. А как же иначе, ведь и эта сцена, и освещение были созданы Богом, а не человеком. Уже не имело значения то, что отражение давала антенна. Мысли о Стране Полуночного Солнца и его бенефисе перед единственным, но самым главным зрителем слились воедино. И когда они пополнились ещё одним ингредиентом – бутылкой пива, выпитой залпом, эта смесь стала взрывоопасной. Походкой уважаемого артиста без малейшей частички угодного публике шутовства и кривлянья он направился к прожектору. Встав в его свет, он запел “Страну Полуночного Солнца”, но наложившиеся друг на друга фантазия и реальность помешали ему правильно напеть мелодию. Зато он изрёк другую, которую никогда и нигде не слышал, но оказавшуюся столь же прекрасной. В экстатической эйфории он раз за разом всё громче и громче повторял придуманный мотив, чем всё же привлёк внимание случайного прохожего – высокого, широченного в плечах сорокалетнего подполковника вооружённых сил с немецкой овчаркой, который возвращался с прогулки. Увидев длинноволосого небритого парня в чёрной беретке, исполненный досады от ограниченности собственной власти, он буркнул:
- Вот придурок! И эти дебилы есть наша опора и защита… Ой да что я! Он же пьяный. – добавил военный, заметив бутылку, которая служила Антону воображаемым микрофоном.
Внезапно прожектор погас, и райская сцена тотчас погрузилась во тьму. В этой темноте затерялись и вдохновение, и изречённая восхищённой душой мелодия.
- Ведь это всего лишь ABA! Ну и прекрасно, а то я на секунду поверил, что это кода – с величайшим облегчением заключил Воронов, поклонился военному и отправился в гостиницу.
Он долго и безуспешно пытался вспомнить эту мелодию. Зайдя в гостиницу, он едва устоял на ногах от испепеляющего взгляда коридорной, который был подобен одновременно взгляду прокурора и измученного волонтёра. Оказалось, что пока Воронов прохлаждался в Стране Полуночного Солнца Павел, вволю наигравшийся роль посредника между талантливым самородком и небесными силами, заметил, что его подопечный не стал дожидаться развязки, оставив его одного. Снова схватившись обеими руками за голову, Павел в изнеможении опустился на табурет, но мгновенно подскочил, поскольку не удосужился для начала затушить свечи. Громогласно воздав по матери признательность собственной безалаберности, он также обратил внимание, что гитара Антона осталась на месте.
- Это значит, что я совсем потерял контроль над собой… Что же я наделал? Я вспугнул его!.. Ведь он никогда… НИКОГДА… не видел меня таким… ТАКИМ… Что ж, теперь-то он знает, каков я на самом деле.
Безусловно, умение признать ошибку играет определяющую роль в исправлении её последствий, ибо последняя фраза, резко контрастировавшая с предшествующим ей непечатным монологом была произнесена Ермиловым в наивысшей степени самокритично и вдобавок была обогащена небывалым для души, не устоявшей под доминирующим влиянием материализма, раскаянием. Покорно и безропотно предавшись самобичеванию, Павел уже не допускал мысли о том, что он – человек и это, если не сметь сказать оправдание, причина нашей всеобщей подчас невольной двуликости. Однако два следствия этой причины достаточно быстро бросились ему в глаза. Одно из них являлось не более чем внебрачным ребёнком интуиции и воображения – домыслом. Но не секрет, что воображение становится гораздо более опасным орудием, нежели реальность, если всю его сокрушительную мощь обратить против себя. Не имея явных оснований, он подумал, что и без того терзаемый чувством ответственности Воронов будет окончательно добит творческой летаргией и публике не будет явлена даже крупица его золотого потенциала. Второе следствие оказалось чуть более правдоподобным, поскольку имело в себе зерно здравого смысла. За время работы в “Андалузской ночи” Павел особенно сблизился именно с Антоном. Его изумляла, как ему казалось, парадоксальность выбора Антоном средств власти над собой, а также их порядок. Павел вовсе не намеревался ходить в лакеях у опрометчивости и беспечности, потому регулярно возвращался к этому вопросу, очень часто размышляя о том, что же движет им самим, но до знакомства с Антоном он не представлял себе в этом выборе более двух кандидатур – разум и эмоции. Иными словами – логика и чувства. Воронов же создал свою иерархию в виде треугольника, основание которого делили меж собой всё те же логика и чувства, вершина же была отдана сердцу. Неизменно прислушиваясь к голосу своего сердца, он очень редко мог об этом пожалеть. Когда же сердце, логика и чувства обретали гармонию, пребывая в радости от присутствия друг друга, Ермилов просто обожал этого человека. Павел считал Антона гораздо более сильной личностью, нежели он сам, ибо сила его заключалась в бесстрашной искренности и умении жертвовать, чему Антону, имевшему склонность и энтузиастическое желание, не пришлось учиться. Справедливости ради стоит сказать, что Павел по достоинству оценил результаты жертв во имя идеализма, и это приносило ему плоды на педагогическом поприще, но случилось это благодаря активному общению с Антоном. Сам Антон считал Павла своим старшим братом и из-за богатого жизненного опыта часто интересовался его мнением, которое было для него не решающим, но достаточно весомым. Как раз чувства подорванного авторитета и даже, возможно, потерянного уважения и являлись вторым следствием. Одним из главных отличий между этими людьми было то, что Воронов для познания и совершенствования имел мужество поступиться собственным эгоизмом и поэтому никогда не претендовал на лавры вожака стаи.
Всё упомянутое пробежало в мозгу Ермилова стремительным стадом бизонов. Возможно, поэтому он полез в аптечку в поисках лекарства от головы. Минута неопределённости для него теперь равнялась десяти ударам нагайки, и Павел немедленно набрал номер Антона. Но поскольку его телефон был отключен, Павел поспешно решил, что сбылись его худшие опасения. Швырнув аптечку на пол, он извлёк ещё одну бутылку из ящика письменного стола и отхлебнул больше половины содержимого. Он без промедления схватил гитару, мигом спустился вниз и, забыв закрыть обе двери, прыгнул в свой “ Москвич”. Едва не врезавшись на полпути в машину скорой помощи, он добрался до гостиницы. Запыхавшийся и с покрасневшими глазами, он подбежал к коридорной и спросил, в каком номере остановился Антон. Коридорная не имела права давать такую информацию, но его глаза чересчур убедительно просили дать ответ по-хорошему. Она назвала номер и добавила, что Антон Юрьевич ещё не вернулся. Едва услышав это, Павел пришёл в полнейшее отчаяние. В одну секунду вид сумасшедшего бандита сменился видом измождённого смиренника. От такого преображения коридорная растерялась ещё больше и её рука на телефоне будто онемела. Они ещё некоторое время обменивались стеклянными взглядами, после чего Павел попросил её передать гитару Воронову, да так, будто озвучивал свою последнюю волю и медленно пошаркал к выходу. Когда до двери ему оставались считанные шаги, коридорная немного оправилась от шока и вполголоса сказала, что камера хранения находится несколькими этажами ниже. Но Ермилов её попросту не услышал – отчаяние усыпило в нём желание что-либо слышать.
Аналогичную участь приняло на себя и желание что-либо и кого-либо видеть, но это было бы менее трагичным, не случись оно на дороге: на том же повороте Павел слишком резко вывернул руль влево и врезался в ту самую машину скорой помощи, которую чудом миновал менее часа назад. Поскольку скорость обеих машин была невысокой и машину скорой ударила сторона пассажира, Павел сильно не пострадал. Он отделался ушибом левого плеча и разбитым лбом, поскольку в момент удара он рефлекторно повернул голову налево. Скорая возвращалась на базу пустой, и фельдшеры принялись немедленно осматривать пострадавшего, но очень скоро их оперативность сменилась кислыми гримасами и звонком в милицию – сработал аллергический синдром врачей на запах алкоголя от пациента.
Когда приехала милиция, Павлом уже не владел ужас неопределённости. Пока доктор скорой помощи, периодически морщась, бинтовал ему лоб, он несколько раз, словно вместе с кровью вытекла последняя капля надежды на лучшее, обречённо произнёс:
- Так мне и надо…
Внезапно один из милиционеров узнал в нём учителя своего племянника:
- Ба-а! Пал Андреич! Как ж тя угораздило-то?
- Кто вы?
- Ну как же? Неужто не признали? Это ж я – дядька Мишки Инникова!
Как только Ермилов поднял глаза и узнал его, милиционер мгновенно сменил восторженно глумливое выражение лица на суровое и властное и продолжал характерным для офицера приказным тоном с примесью личного понятия о достоинстве:
- И по совместительству старший лейтенант Инников! Попрошу документы!
Устремив потухший взгляд на асфальт, Павел неторопливо вытащил из внутреннего кармана пиджака паспорт и права. Старлей же, неожиданно сделав несколько коротеньких отрывистых вдохов, злорадно улыбнулся и произнёс на редкость отвратительным глупым фальцетом:
- Да вы никак пьяны, товарищ!
Положению Павла, особенно душевному, мог бы позавидовать только умалишённый или мазохист. Ему казалось, будто бы за грех, который он сам себе и выдумал, он оказался в чистилище и одно испытание беспрерывно сменяется другим. Он собрал в себе последние остатки мужества, поднял глаза на Инникова и отчётливо прочеканил:
- Не твоё собачье дело!
- Ах ты ещё огрызаться, гад? – крикнул второй милиционер рангом пониже и замахнулся дубинкой на Ермилова, но, поймав на себе взгляды врачей и ощутив на запястье крепкий захват старшего по званию, быстренько остыл.
- Не надо! Ну его. Он с этими московскими завязан. Да и Мишка у него учится. Давай-ка его лучше в машину. К нам поедем.
- А эти московские здесь чай не хозяева! – снова закипел второй милиционер, в этот раз менее агрессивно, однако в голосе появились нотки дерзости и максимализма.
- Не хозяева. Только наше начальство за этих “культуристов” нас вмиг в рядовые разжалует. Тебе надо?
- Так что же, на брюхе ползать перед этими москаликами зажравшимися? Ворона в павлиньих перьях! – громко добавил милиционер и угрожающе сделал несколько шагов в сторону Ермилова.
- Отставить, лейтенант! – крикнул Инников и хлопнул дубинкой по своей левой ладони. Чёткий многообещающий шлепок остановил второго милиционера и он кинул на Инникова свирепый взгляд, бросающий вызов, но вскоре невозмутимость старшего по званию окончательно охладила пыл лейтенанта.
- В машину! – кивнув в сторону Ермилова, скомандовал старлей.
- Есть! – ответил поставленный на место лейтенант и проводил Ермилова в машину. После эвакуации пострадавших автомобилей Павла доставили в местное райуправление, где он провёл ночь.
В это время в гостинице Воронову не без замечаний была передана гитара, из-за которой произошло столько событий. Он растерянно принял инструмент и робко промямлил:
- Это был Пашка?
Коридорная ответила уже раздражённо:
- Был тут твой психопат Пашка!
Воронов опешил, но в попытке предупредить назревающий конфликт снова прибегнул к маленькой мужской хитрости. Он сдвинул брови, и его лицо стало медленно преображаться улыбкой. Едва ли кому бы то ни было удалось бы не оказаться в её власти. Плавно и не спеша он стал протягивать руку в сторону сидевшей с непроизвольно открывшимся ртом женщины. Она следила за его рукой словно загипнотизированная. Неожиданно он издал пальцами громкий щелчок и резко махнул ладонью, направив на остолбеневшую женщину указательный палец. Таким же, как и в первый раз, чистым и объёмным баритоном он произнёс:
- Увидимся в Стране Полуночного Солнца!
Затем как ни в чём не бывало он взял ключ от номера, развернулся полукругом, изящно махнув гривой русых волос и, чётко и ритмично отстукивая шаг, продефилировал к двери своего номера.
Бедная женщина, трижды испытавшая потрясение от общения с московскими музыкантами, пребывала в смятении:
- Неужели они там все такие?
Я никогда не отличался от других мужчин более глубокими познаниями по части женской психологии, но интуиция мне подсказывает, что именно благодаря испытанному шоку в ней наконец-таки пробудилась вера в то, что не время – властелин женского начала, а человек. Этот же шок поставил перед ней риторический, но фундаментальный вопрос: что же предпочтительнее – несмотря на все жизненные невзгоды иметь великую честь оставаться женщиной, или же под их гнётом лишиться этого удовольствия, превратившись в мерзкое, но жалкое, пугающее окружающих подобие, вызывающее лишь отвращение и сочувствие. Стареющая дама бальзаковского возраста, сияя, уткнулась в свою книгу, время от времени вздыхая и повторяя:
- Где мои семнадцать лет!
Антон тихо закрыл свою дверь, сел на кровать и положил гитару на стол. Он вопрошающе смотрел на гитару и размышлял вслух:
- Чёрт меня дёрнул отличиться! А может не чёрт вовсе? Бог? Тем самым познакомив меня с другим Павлом… То есть объяснив мне то, что Павел тоже человек, как и все мы. Но почему он оставил гитару на вахте, а не передал её мне? Неужели для него настолько важно всегда и во всём быть первым, что он готов пожертвовать ради этого нашей дружбой?.. Стоп!!!
И тут его как будто осенило. Он без промедленья достал из кармана выключенный телефон, столь же молниеносно включил его и… всё тут же встало на свои места – на дисплее красовалось уведомление о нескольких непринятых вызовах с одного и того же номера – номера Павла.
- Может никаких обид нет и в помине, а я напрасно грешу на человека?
Этот вопрос превратился для Воронова в подобие зубной боли, но его часы показывали половину второго ночи и из уважения к Павлу Антон не решился рассеивать свои сомнения в столь поздний час. Он расчехлил гитару и стал что-то наигрывать. По странному стечению обстоятельств он извлёк из гитары несколько нот именно той самой высоты и длительности, с которых начиналась сочинённая им мелодия, вспомнить которую он уже потерял всякую надежду. Скорее всего, на следующее утро он уже забыл бы и о ней, и о том, что с ней связано, ибо за последние годы публике было им подарено немало подобных экспромтов с прекрасными и законченными пестрящими мелодизмом музыкальными фразами. Однако насколько быстрым было их рождение, настолько же стремительно и бесцеремонно их волшебное пламя тушилось неиссякаемым источником небытия, поскольку большинство из них оставалось незаписанными. Слушатели также не слишком силились их запоминать, но каждый из них долго не мог забыть их чарующего воздействия на сознание. Иной композитор вынужден затрачивать на создание подобных образов изрядное количество времени и сил, но руками Антона порой помимо его воли управляли силы, которые были бесконечно выше земного представления о них. Разумеется, он был далёк от компромисса с отвечающим на многие вопросы мнением, что он является куклой в руках Бога, ограничившего его простой исполнительской работой, но то, что талант ему несомненно был ниспослан свыше он не отрицал никогда и потому непременно совершенствовал его. Чаще всего эти экспромты рождались прямо во время исполнения, поскольку даже на сцене он гораздо больше работал над собой, нежели на публику.
Эти несколько нот стали водить хоровод в его голове, что вызвало исполненное дерзости и азарта желание любой ценой вспомнить пресловутую мелодию до конца, но в памяти вертелся только этот фрагмент, и пальцы упрямо отказывались искать нужные ноты. Постепенно азарт закрутился в нарастающем снежном коме раздражения, который стал увеличиваться гораздо быстрее, поскольку в результате употребления алкоголя и беспрерывного курения у него заболела голова. Физическая боль вкупе с душевной оказалась сильнее той, с которой возможно плодотворно трудиться и через полтора часа неистового противоборства Вьюн сдался. Он налил из графина полный стакан воды и наконец-то утолил мучительную жажду. Так надежда вспомнить мелодию покинула Антона во второй раз. Закрыв жалюзи, он снял с себя одежду, беспорядочно побросал её на пол и лёг на кровать.
Последние два часа изрядно вымотали Воронова, и его усталость была ненамного меньшей, чем после прошлых двух бессонных ночей. С помощью всё ещё действующего алкоголя эта усталость помогла уснуть Антону всего лишь за несколько минут. Но, казалось, эта мелодия ещё не до конца наигралась на его чувствах и из мигом ушедшего счастья она превратилась в сущее наваждение, если не проклятье. Ему приснился тот самый тёмный двор с солнечным прожектором и тот самый военный, вокруг которого бегала радостно виляющая хвостом его собака. Её поведение было никак не похоже на поведение служебного пса, да и сам лишённый одиозности военный вместо резких слов и строгой выправки восторженно улыбался и поражённым до глубины души взглядом смотрел на луч этого прожектора, который на этот раз вместо Антона высвечивал только землю. Подполковник притоптывал ногой в такт мелодии, звуки которой доносились из ниоткуда, будто с небес. Это была мелодия, сочинённая Антоном и каждый раз она повторялась всё настойчивее и громче, как Воронов напевал её в бутылку. Через некоторое время её убедительность слегка ослабела и по мере того, как прогрессировало диминуэндо, сужалась визуальная картина сна и когда мелодия почти уже затихла совсем, она ограничивалась лишь силуэтом военного. Он посмотрел будто бы на Антона, козырнул и с фамильярно глуповатой улыбкой произнёс:
- Увидимся в Стране Полуночного Солнца!

Воронов открыл глаза и, озвучивая впечатления, иногда прерывал их тяжёлым и частым дыханием:
- Во как!.. Во напсиховался!.. Сумасшедший сон снится!.. Ну и ну!.. А ведь так и до смирительной рубашки недалече!..
Немного отдышавшись, Воронов поднялся, открыл жалюзи и посмотрел на небо. Его взору предстал чистый небосвод с единственной яркой звездой, которую стало медленно обволакивать небольшое облако, тоже единственное в его поле зрения. Он обратил на это внимание и присел на край кровати, сменив свой повседневный романтический неунывающий взгляд на разочарованный и приземлённый. На тот самый, что мы ловим друг на друге каждый день, каждый час, каждую минуту… Он снова взглянул на небо. В это время звезда уже полностью исчезла за облаком.
- Да. Хорошо быть вольным художником. Именно вольным. А быть вольным это прежде всего быть на воле. Старые философы утверждали, будто это разные вещи, но когда судьба медленно и незаметно предпоследней дорогой ведёт тебя в психбольницу, начинаешь убеждаться в обратном. Но всё же…но всё же…
В который раз его размышления были прерваны этой роковой мелодией. Она снова зазвучала в его голове, но на этот раз от начала до конца. Состязание с ней очень напоминало охоту, где вспугнутая неубитая дичь по непонятным причинам вновь возвращалась на то же самое место. Возможно, из-за желания подразнить и поглумиться над измученным охотником. А может быть, по неразумию просто напрашивалась. Так или иначе, Воронов “вооружился” гитарой и предельно сконцентрировался… И капкан сосредоточения всё-таки сумел поймать неукротимую добычу – Антон изрёк ту самую фразу голосом. Следующие несколько минут его пальцы собирали эту мозаику, и теперь каждая нота находилась на своём месте.
- Ведь это всего лишь ABA!
Воронов одержал победу, стоившую ему неимоверных усилий. Теперь-то он очень хорошо понимал обделённых обилием таланта, но исполненных добросовестного трудолюбия композиторов и ужаснулся, на секунду задумавшись о том, что в подобных муках рождается каждое их детище. Воодушевлённый исходом столь непримиримой борьбы, Антон благоговейно посмотрел на небо, но через мгновенье его мысли отвлеклись. Он опять обратил своё внимание на одинокую звезду, вновь сиявшую своей первозданной яркостью. Туча же, которая от внезапно поднявшегося ветра стремительно, словно ошпаренная, мчалась прочь от звезды, предстала его взору перед самым горизонтом.
Эта небесная сценка неспешно толкнула прозрачную дверь его души, в которую тотчас радостно вбежал частый, но всегда желанный гость Антона – восторг. Антон без сомненья был несказанно рад их очередной встрече, ибо его чистую искреннюю улыбку и светлый благодарный взгляд нельзя было объяснить только преклонением перед красотой небосвода. Усмотрев в увиденном добрый знак, он поспешил разделить свою радость с гостем, который, впрочем, надолго в душе Антона не задержался. Едва завидев на пороге превосходящих количественно врагов, коими являлись логические мысли Антона, он сорвался также неудержимо, как и появился, не закрыв за собой дверь, в которую, не спрашивая разрешения, стали заходить другие гости – нежданные и непрошенные. Мысли же сводились к нехитрому умозаключению, которое Антон произнёс вслух:
- Поднявшийся ветер непременно принесёт за собой другие полчища туч, против которых окажется бессильным даже солнце… Свет – тьма – свет… И снова ABA!
Насколько той ночью он окажется прав, он узнает буквально через шесть часов, а пока, разведя руками, он в последний раз посмотрел на небо и звезду. Его взгляд явственно выражал приверженность к теории “Будь, что будет”. И как только он закрыл жалюзи, погрузившись в полную темноту, нежелательные мысли всё же сослужили ему службу, посильно отблагодарив за приют: со словами “А ведь утром забыл бы!” он достал телефон и напел на встроенный диктофон свою мелодию. Для полной уверенности он взял гитару и наиграл её в характерной для себя манере, одновременно сымпровизировав нисходящую басовую линию, благодаря которой естественная красота мелодии была замечательно подчёркнута.
Как ни странно, но именно эта линия привела за собой ещё одного гостя его души, желанного, но крайне редкого. Его звали покой. Антон был неописуемо счастлив принять его и гостеприимство его не знало границ. Поражённый гость был тронут ещё сильнее, когда Антон внезапно сократил дистанцию между гостеприимством и братством до минимума и гостил до самого утра, поскольку сон Антона был безмятежным.
Но гостю было суждено покинуть Антона не в момент его пробуждения, а несколько позже. Он проснулся в девять часов утра без каких-либо последствий его вчерашней затяжной музыкальной охоты. Вместо головной боли, сухости во рту и трелей сердцебиения, что чаще всего является результатом смешения алкоголя, невоздержанного курения и сильных душевных переживаний, его тело и душа буквально ломились от небывалого избытка бодрости, света и жизнерадостности. Сейчас он был слишком счастлив, чтобы хотя бы на миг задуматься о причинах своего блаженства и уж тем более о всяких там ABA.
Он благодарно посмотрел на небо и кивнул головой. Затем перенёс взгляд на зачехлённую гитару и с не совсем здоровой усмешкой снова кивнул головой. Он достиг апогея своего экстаза, когда, взяв зубную щётку, подскоком “воспарил” в гостиничный душ, но удар носом в открытую дверь хотя и не спустил его с небес на землю, но всё-таки сумел напомнить о существовании этой маленькой многогрешной планеты. Этот удар окончательно сломал скрипучую и прогнившую дверь его души, и гости, принявшись нагло и без меры пользоваться свободным входом, приходили и уходили отнюдь не случайно. Разум, например, покинул Антона в тот момент, когда он ему был просто необходим.
Он стал набирать номер Павла, но его телефон не отвечал. Уже не было времени на демагогии о дружбе и лидерстве, поэтому, не раздумывая, он быстро оделся, схватил гитару, нечаянно, но достаточно сильно ударив второпях её о стену и помчался в “Тарантеллу”. Он не думал о собственной нетактичности, когда в ответ на “Доброе утро” сменившейся коридорной он едва не попал ей в лицо ключом от номера, который швырнул в её окошко. Ослепленный и оглушенный множеством вопросов к Павлу, он чисто машинально добежал до выхода. Но неожиданно ему преградило путь, а заодно раскрыло глаза чувство сильного голода. Он вдруг понял, что если не поест хотя бы немного, то не только не сможет поговорить с Павлом так, как ему того хотелось, но и просто не доберется до “Тарантеллы”.
Зайдя в зал ожидания, он увидел в самом его конце несколько столиков и витрину. Он взял несколько бутербродов с ветчиной и большой стакан крепкого кофе, сел за центральный столик и его внимание привлекла невзрачная пара, сидевшая возле окон, которая внезапно прервала свой эмоциональный и невероятный многословный диалог. Очень скоро пресытившись отвращением и поморщив нос, Антон устремил свой взгляд в огромный телевизор на стене, но еще через несколько мгновений резко повернулся в сторону этой же пары и долго не сводил глаз с мужчины, как будто узнал его. Так оно и было: уж с ним-то Антону точно приходилось видеться – это был его попутчик, тот самый долговязый похмельный комбайнёр.
Они достаточно долго и внимательно изучали друг друга стеклянными глазами, хотя Антон сумел разглядеть и даже узнать его спутницу – коридорную, которую он имел неосторожность пригласить в свою Страну Полуночного Солнца. Прошлым вечером в гостинице он и не подозревал о последствиях, да и не мог он подозревать о такой неадекватной ответной реакции на эту совершенно безобидную шутку. Воронов всё же оторвал взгляд от комбайнёра и снова направил его в телевизор. Комбайнёр же продолжал сосредоточенно рассматривать чужака, посмевшего положить ногу на ногу и скрестить пальцы за головой, упершись предплечьями в белую стену.
Комбайнёр и коридорная оказались мужем и женой. До прихода Антона всё шло своим чередом: с его стороны – несколько гвоздик и плохо скрываемый запах перегара, с её – естественная женская реакция, выражавшаяся в немилосердных по громкости и содержанию монологах, способных сбить с ног самого искушённого цензора. Но с его приходом всё кардинально изменилось. На её лице засверкала загадочная улыбка, руки то и дело тянулись к волосам, да и речь стала гораздо более спокойной и отрывистой. Видимо, в достаточной степени приукрасив, она упомянула и Страну Полуночного Солнца, поскольку вряд ли найдётся другое достойное объяснение следующим событиям. Теперь всё громче и громче кричал комбайнёр и даже тогда, когда помимо криков недовольство выражалось в судорожном и беспорядочном размахивании руками, она отвечала неестественно мягко, не сводя с лица улыбки и время от времени кокетливо поглядывая на Антона. Комбайнёр дошёл до точки кипения, треснул кулаком по столику и угрожающе направился к Антону.
Несмотря на то, что Воронов узнал комбайнёра, эта семейная драма никоим образом не вызывала в нём интереса. Он думал только о Павле и не замечал приближения разъярённого мужика.
- Ну москалик, сукин сын! – этими словами комбайнёр всё же сумел привлечь к себе внимание Воронова. Последовал истошный крик:
- Поганая свинья! Я те покажу, паскуда, как на чужое зариться! Щас на своих струнах висеть будешь! А ну встать, щенок!!! – он схватил Воронова за отворот пиджака и потянул со стула, отчего Антон уронил на столик стакан.
Как знать, возможно в любой другой ситуации Антон попытался бы уладить недоразумение мирным путём, но почему-то именно этот плюгавый выпивоха вызвал у Антона острое нежелание искать доводы в своё оправдание и уж тем паче расточать и без того истощённый запас душевных сил. Антон резко сбил захват левой рукой, а правой нанёс комбайнёру сокрушительный удар в печень. Впервые в своей жизни Антон познакомился со столь неукротимой свирепостью, оказавшись в её власти. Она оказалась весьма умелой подстрекательницей: пока поражённый в самую болезненную точку алкоголика мужик корчился от неописуемой боли, Антон, не взирая на достаточно высокий рост комбайнёра, молниеносно поднял его на плечи и бросил его “мельницей”, да так, что бедолага едва не заработал тяжелейшую травму позвоночника.
После того, как комбайнёр перестал подавать явные признаки жизни, потеряв сознание, коридорная, буфетчица и ещё несколько женщин в зале ожидания подняли пронзительный визг, однако двое достаточно крепких мужчин всё же не рискнули подходить к Антону – очевидно, участь комбайнёра не показалась им самой лучшей наградой за псевдогероизм. Но к Антону уже вернулся разум. Ему вовсе не было жаль пострадавшего, однако он сдался прибежавшим на визг милиционерам безо всякого сопротивления. Местной милиции гостеприимства было не занимать: впятером они, подобно охотникам, с полминуты окружали Антона, а потом скрутили, как опаснейшего кровожадного злодея, страдавшего неизлечимым расстройством психики. Прежде чем потерять сознание, Антон покорно принял на спину обрушившийся шквал ударов милицейскими дубинками, но его яростный шок был сродни общему наркозу, поэтому боли он не чувствовал совсем. Когда же он затих и остался неподвижен, чрезвычайно “трудолюбивые” стражники, насыщаясь благоуханным запахом победы, согнули ноги лежавшего на животе Антона в коленях, обволокли его руки вокруг голеней и надели наручники. Держа его девятью сильными руками (в руке одного из них находилась гитара), они выволокли Антона и бросили в машину. Тем временем в зале ожидания закипела самая настоящая дискуссия, в которой принимали участие только женщины. Слов было очень много – нужных и ненужных, справедливых и предвзятых. Позицию одних, опустив множество не относящихся к делу словосочетаний, можно было охарактеризовать, как общепринятое “Так ему и надо”, позицию других выражало снисходительное “Разгильдяй тоже человек”. Мужчины же, не сказав ни единого слова, проводили бесчувственного Антона взглядами, в которых одновременно присутствовали уважение и трепет, но едва милицейская машина тронулась от гостиницы, они тотчас вспомнили о том, о ком, увлекшись горячими дебатами, забыла даже собственная жена. Они подбежали и осмотрели несчастного комбайнёра. Один из мужчин облегчённо вздохнул, поскольку не нашёл на его позвоночнике следов перелома и немедленно вызвал “Скорую”.
Антон пришёл в себя, когда милицейская машина уже въезжала в ворота местного райуправления. Убедившись в том, что опасный душегуб может передвигаться самостоятельно, милиционеры сняли с него наручники, хотя для пущей страховки в руке одного из них оставался заряженный пистолет, и под руки повели Антона в каталажку. Но стоило Антону выйти из машины под сильнейший ливень, им овладела жуткая боль. Капли дождя обильно и безжалостно орошали его разбитое лицо и через несколько секунд от внезапно вспыхнувшего пламени невыносимой боли он пошатнулся, сжал кулаки и пронзительно закричал. Шедший сзади милиционер с оружием отскочил назад на несколько шагов и от нетипичной для опытного сотрудника растерянности выстрелил без необходимого предварительного устного предупреждения. В момент выстрела милиционеры непроизвольно отпустили Воронова, который в то же самое мгновение умолк. Он покачнулся и тяжело рухнул спиной на мокрый асфальт. Перепуганные насмерть товарищи начальники принялись судорожно ощупывать его раскинутые в стороны руки, а старший по званию пронзил стрелявшего взглядом, требующим немедленного ответа.
- Да в воздух я! В воздух… - с равной долей растерянности и раздражённости ответил стрелявший.
Потеряв сознание во второй раз, Антон всё же заставил выплеснуть наружу из уголков каменных сердец стражей порядка каплю сострадания, вытекавшую в единодушный вывод, что они явно переусердствовали. Приказав отнести Антона в четвёртую камеру, старший поспешил в дежурную часть, но был окликнут:
- Пал Степаныч, там этот, наш обиженный “культурист”… Как бы не отыгрался, а?
- Да ничего. Этот вроде бы такой же вольнодумец, мать их. Всё несите! А я за врачом, а то, чего доброго, загнётся, не дай Бог.
Воронова медленно внесли в нужную камеру и аккуратно положили возле стены, у которой в нескольких шагах ближе к окну неподвижно и взявшись обеими руками за голову сидел молодой человек. Когда затухающие звуки удаляющихся милицейских сапог перестали колотить по вискам, он опустил руки, невольно повернул голову и презренно оглядел лежавшего лицом вниз Антона, но уже через минуту вслух ему сочувствовал:
- Что творят, гады. Человек же всё-таки.
Однако лично убедиться хотя бы в том, что Антон жив нужным он не посчитал. Вместо этого он смиренно вздохнул, отвернулся и принял прежнее положение, снова обняв ладонями лоб. Но совсем скоро его наплевательство было тотчас растоптано в пыль безудержной конницей страха потерять человека, которого он знал и любил столько лет. Он узнал его сразу же, как только Воронов очнулся.
Хотя Воронов всё ещё лежал лицом вниз и не шевелился, едва услышав за окном усиливавшийся дождь, он тяжело прохрипел:
- Ведь это всего лишь ABA…
И когда, сплюнув кровь на стену, Антон поднял лицо, сокамерник не поверил глазам:
- Вьюн… Вьюн!!! Шакалы недобитые, что натворили! Братишка, ты жив? Слава тебе Господи, живой!
Антон же был просто не в состоянии чему-либо удивляться, однако в сокамернике он сумел признать своего бывшего коллегу и учителя:
- Паша? А ты что здесь делаешь?
- Т-с-с! Лежи не двигайся.
Павел аккуратно перевернул Антона, прислонил спиной к стене, взбудоражено вытирая кровь с его лица снятой с себя белой рубашкой.
- Врача! Быстрее врача! Гестаповцы проклятые, будьте людьми, врача! – колотя в дверь, Павел вопил что есть мочи. Наконец, зазвенели ключи, и с пронзительным скрипом открылась дверь, и в сопровождении троих милиционеров появился невысокий пожилой доктор в белом халате, больших очках и с седой бородой.
- Ты, это, потише, “культурист”, а то рядом ляжешь. – гнусаво предостерёг Павла один из милиционеров, изобразив при этом глупую гримасу. И вдруг Павел словно лишился почвы под ногами. Такого никогда не доводилось видеть даже Антону. Павел пронёс мимо ушей лишённую действенных последствий угрозу, но вот карикатурную мимику он воспринял по-своему и, возможно, не совсем верно. Его привычный ясный взгляд мигом превратился в дикий, ожесточённый и мстительный. Словно разъярённый бык, готовый броситься на манящую красную тряпку, он горячо и резко выдохнул, сжал кулаки и прорычал:

- Так это ты его, мразь. Убью, скотина!

Павлу потребовалось меньше двух секунд, чтобы вскочить, добежать до грозившегося оппонента и всадить, как копьё, свой кулак точно между ошеломлённых от невиданного мужества глаз милиционера. Удар такой силы наверняка сломал бы ему переносицу, но до цели дошла лишь незначительная часть разрушительной силы – руку сбил точный жёсткий блок другого милиционера. Неизвестно, что болело у стражника сильнее – легко задетая переносица или сильно задетое самолюбие, но ответ последовал незамедлительно. Выхватив дубинку, он замахнулся на Ермилова, но снова был остановлен старшим.
- Отставить! У нас в конце концов отделение милиции, а не камера пыток!
И, посмотрев в глаза, добавил немного тише:
- Мы с тобой офицеры, а не заплечных дел мастера, понимаешь?
- Так ведь… - робко промямлил поверженный силой лаконичного, но исполненного твёрдых принципов назидания.
- Оставьте нас!
Милиционеры стояли, как вкопанные. Последний приказ старшего будто полностью парализовал их. Старший же прибегнул к помощи всеисцеляющей панацеи в виде окончательного и бесповоротного:
- Ну!!!
Паралич прошёл моментально: путаясь друг у друга под ногами и хаотично звеня ключами, они закрыли камеру, оставив внутри арестованных, доктора и своего начальника. Когда врач и Павел начали оказывать Антону помощь, майор присел рядом и спросил у Павла:
- Так значит вы знакомы?
- Да он мне как младший брат. – тон Павла хотя и оставался немного диковатым, но всё же майор показался ему человеком, которому можно и, наверное, нужно довериться. С меньшей долей возмущения он спросил:
- За что же вы его так? Парень приехал на фестиваль… Вся программа от него отталкивается, а вы…
- Что мы?!.. Мы… Ты знаешь о том, что он чуть человека не убил?
- Это правда, Антон? – спросил огорошенный Павел.
- Я защищался! – громко ответил Воронов, пытаясь встать.
- Сиди спокойно. – пронзительно высокий голос и необычайно сильная для столь преклонных лет рука доктора на правом плече Антона помешали ему подняться.
- Ну и как же всё было на самом деле?

- Мы узнали друг друга. Мы ехали в одном поезде. Я зашёл в привокзальный буфет. Вернее, забежал, - я очень торопился. Он стоял с гостиничной коридорной. И вдруг подлетел ко мне, вылил ведро оскорбительных помоев. Вопил про какие-то сломанные семьи, будто, чёрт возьми, я спал с ней! Он первый бросился на меня. Не ждать же мне, пока он меня отлупит! Я просто бросил его на спину.
- Да ты ему чуть позвоночник не сломал! Просто…
- У меня через два дня концерт.
- И что?
- У нас действительно через два дня три концерта. – вмешался Павел. – Понимаю, наломали дров, но нам не дадут бежать от ответа!
- Ну а вы-то зачем пьяный за руль сели?
- Не знаю, что вам ответить. Слишком неправдоподобным покажется этот рассказ. Тем более для протокола. Могу сказать только то, что я виноват и за всё готов дать ответ. Только ради Бога позвольте отыграть нам фестиваль.
Учитывая то, что большинство приговорённых взывают к милосердию и снисхождению, преследуя цель любыми, подчас самыми низкими средствами свергнуть с себя иго обречённости, майор озадачился. Во-первых он видел полное отсутствие страха перед грядущим наказанием, что может быть вызвано либо не совсем ясным видением действительности, либо правильным пониманием этого пугающего многих слова. Во-вторых, что было важнее, не слишком сентиментальный майор сумел прочесть в лицах этих людей трепет перед чувством долга: перед справедливостью, но прежде всего – перед людьми. Казалось, что какая-то неведомая сила даёт им власть самим устанавливать порядок исполнения обязательств. Майор изрядно насторожился:
- Да какой фестиваль-то, ребята?
- Позвоните по этому номеру. Спросите Погорельского – он один из организаторов фестиваля.
Последняя просьба Павла показалась майору неслыханной наглостью, однако он предпочёл скрыть своё возмущение, крохотная часть которого, впрочем, всё-таки выскользнула из-под надзора опытного офицера:
- Парни, я не пойму! Вам и сейчас весело? Какому Погорельскому-то? Руководителю вашей цирковой труппы?
И вдруг неудачно состривший майор замер, а камера словно превратилась в галерею картин его юности – эта фамилия в своё время была ему так дорога!
- Погорельскому? Случаем не Саш…, то есть, не Александру Анатольевичу?

- Точно… - с не меньшим удивлением ответил Павел. – а… а вы разве…
- Та-а-ак…
Немедленно поднявшись, майор несколько раз постучал, и как только открылась дверь, распорядившись: “Клеверова ко мне! Быстро!”, пустился в собственный кабинет.
В это время оказавшийся открытым и в меру словоохотливым доктор беседовал с задержанными:
- Так вы, стало быть, ученики Погорельского.
- Да… - Павлу на секунду показалось, что удивление – единственное чувство, способное без труда преодолеть все известные ему до этого времени границы – а вы-то, чёрт возьми, откуда его знаете?!
Нисколько не обидевшись на, мягко говоря, не очень вежливую форму обращения к пожилому человеку, врач отвечал, загадочно улыбаясь и время от времени посмеиваясь:
- Знаю ли я Александра?.. Хм… Да они с Пашкой в школьные годы были не разлей вода. С майором Рапириным. Это он. А я – его дядька. Потом их пути разошлись – Пашка попал сюда по распределению, а у меня со старухой здесь в области шесть соток. Мир тесен и чем чаще я в этом убеждался, тем меньше меня сбивала с ног встреча с неожиданностью. – И полушёпотом, будто разглашая то, о чём молчат даже под угрозой четвертования, прибавил:
- Да, ребята, и её можно обуздать. Больше скажу вам – это совсем нетрудно.
Пока Павел и Антон в удивлении и изумлении молчали, этот забавный, но загадочный дедушка ощупал пальцы Антона.
- Играть сможешь. – Закрыв свой медицинский чемодан, врач удалился.
- Мою историю ты знаешь, а тебя как сюда занесло? – поинтересовался Антон.
- Когда я увидел оставленную тобой гитару, я подумал, что лишился друга. Я начал тебе звонить, но телефон не отвечал. Потом помчался в гостиницу. Не застав тебя и там,… впрочем, дальше, как в тумане. На обратном пути впилился в “Скорую”.
- А ночью – продолжил его Антон – забрав эту гитару, я решил точно то же самое. Затем узнал о том, что ты звонил. Но я не стал тебе перезванивать среди ночи. Вот дурак! Ведь может ничего бы и не случилось, если б… Пропади она пропадом, эта “Страна Полуночного Солнца”!
- Да нет, ночью я уже здесь сидел. Наверное, ничего бы не случилось, если бы ты не ушёл тогда.
- Или если бы не заиграл…
- Ты сказал “Страна Полуночного Солнца”?

Антон рассказал об этом в манере Павла – по сути и опустив множество заставляющих усомниться в нормальности человека подробностей и деталей
Через два часа приехал Погорельский. Рассказав обо всех приключениях московских горячих голов, Рапирин подытожил:
- В-общем, Саш, такие дела. Если с Ермиловым можно ограничиться штрафом и лишением прав, то с Вороновым дело серьёзнее. В случае подачи заявления придётся заводить уголовное дело. Мои идиоты, правда, тоже набедокурили. Слишком уж они его.
- Да вы что с ума сошли? Он же мой лучший ученик, гвоздь программы! Как же он теперь играть-то будет?
- Да всё с ним в порядке. Будто был в железных перчатках. На всякий случай я дядьку командировал. Он его подлатал.
- Слушай, Паш. Им надо выступить любой ценой – они лучшие!
- Я понимаю. Значит так…
- Разрешите! – в дверь постучал капитан Клеверов.
- Да-да, капитан, заходите.
- Вот протокол опроса свидетелей, согласно вашему приказу.
- И что там?
- Говорят, конечно, разное, но все в один голос утверждают, что первым напал именно потерпевший.
- Спасибо, капитан, свободны.
- Разрешите идти?
- Ступайте.
- Паш, но это же необходимая оборона!
- Но если будет заявление и справка о серьёзной травме, то это уже превышение, понимаешь?
- Да понимаю… Но помоги ты чем сможешь!
- Значит так. Я их выпущу под нашу с тобой ответственность. На репетициях я всё-таки буду присутствовать.
- О чём разговор, старина!
- Да и ещё. Учти, Саш, если им вздумается бежать, за наше с тобой самоуправство с меня сорвут погоны. В лучшем случае это будет классифицироваться как халатность, а в худшем – как произвол.
- Паш, я ручаюсь! Я знаю их достаточно, чтобы сказать, что настолько принципиальных людей ты давно не встречал, если вообще встречал.
- Ха-ха-ха… А как же ты?
- Да брось ты! Можно их видеть?
- Конечно, пойдём.
Погорельский вошёл в камеру. Едва увидев его, Антон и Павел молча встали и, словно провинившиеся дети, опустили головы, устремив виноватый взгляд в пол.
- Ну что скажете, горячие головы? В пальцы бы вашу энергию! Майор Рапирин мне уже всё рассказал, но я думаю, вам тоже есть, что мне добавить!
Павел поднял глаза и достал диктофон.
- Вы не поверите, Александр Анатольевич, но весь сыр-бор получился из-за этого.
- Из-за записи? Вы что, меня разыгрываете?!
- Послушайте.
Погорельский не стал предаваться бесплодным гаданиям о значительности этой записи и о её участии в причинах произошедшего, решив довериться фактам и надеясь на благоразумие и честность своих подопечных. Включив диктофон всего лишь для ознакомления, Погорельский и Рапирин даже не заметили, что умудрились прослушать запись от начала до конца без единой остановки. Создавалось впечатление, что порой даже стены умеют быть более благодарными, чем люди, поскольку полчаса в КПЗ промчались совершенно незаметно. И казалось также, что никогда не слышавшие ничего подобного стены будто одержимы желанием и в дальнейшем выражать свою искреннюю признательность, в разы увеличивая скорость течения времени пребывания в них будущих заключённых. Пожалуй, что и понятие о справедливости для них также не являлось пустым звуком, в отличие от многих из нас, ведь в неволе должны находиться несущие вред и страдания, а непроизвольно оступившиеся носители света, радости и пользы обязаны держать ответ перед собственной совестью – судьёй куда более строгим и суровым. Остаётся ли светлая душа по-настоящему свободной, покуда совесть не огласит приговор?
В отличие от Погорельского, Рапирин до самого конца не предполагал, что эта грандиознейшая партия принадлежит одному из задержанных. Он понял это, лишь услышав уже знакомые ему голоса в самом конце. Рапирин никогда не был категоричен в своих оценках, тем более того, что не поддавалось его пониманию. Это всегда говорит о зрелости и трезвости ума и сердца, а значит, обязывает добросовестно выполнять всё от него зависящее, направляя свои обширные возможности на исцеление развратившегося общества – изувеченного, но всё же ещё живого.
Погорельский отозвал его в сторону, еле слышно спросив:
- Теперь ты понял, насколько это важно?
- Кажется, теперь понял. Ну-ка пойдём.
Покинув камеру, они направились в кабинет Рапирина.
- Паш, ну ты же сам убедился, что они не бандиты!
- Да, но и ты меня пойми. У майора милиции не может быть абсолютной власти. Разумеется, я постараюсь помочь и тебе, и им, но есть вина, а значит, будет и возмездие. Моя задача только максимально облегчить их участь.
- И моя… Паш, вместе мы сумеем!
- Будем стараться… Кстати, можно посетить ваш фестиваль вместе с семьёй?
К такому неожиданному повороту Погорельский явно не был готов:
- Э-э-э… Выходит…
- Да, Саш. Мои познания в музыке всегда были очень скудными, но я вынужден признать, что это было изумительно.
- Дело тут, Паш, совсем не в музыкальной эрудиции, а в наличии души и её восприимчивости. И твоя бодрствующая душа сумела подобрать точнейшее слово. Вот именно – изумительно! И если Антон великолепный исполнитель, то Пашка столь же прекрасный педагог. Попробуй представить хотя бы на минуту, сколько он сэкономил вам работы! Насколько больше было бы ворья, наркоманов, малолетних шлюх, если бы не он!
- Шур, ты не расходись! А то тебе дай только волю. Между прочим, моё начальство тоже не животные, а люди, с которыми вполне возможно договориться. Не беспокойся – я думаю, что всё будет хорошо. Ты подъезжай сюда часика через три. Если вдруг понадобится твоя помощь, я позвоню тебе раньше. Идёт?
- Хорошо. Жду звонка.
Погорельский не был охвачен паникой, потому не уподобился мечущейся курице, но неуязвимое чувство тревоги не позволило ему завести машину, в которой он просидел все три часа, повторяя вслух одну и ту же фразу:
- Если Пашка не справится, подниму ребят из администрации…
Однако Рапирину удалось убедить руководство в несомненной продуктивности этого шага, хотя и не без труда. Он позвонил Погорельскому из кабинета начальника и попросил подъехать, но буквально через две минуты, едва не споткнувшись на пороге, Погорельский вбежал в кабинет.
После вполне предсказуемой процедуры обещаний и предупреждений Погорельскому разрешили забрать Воронова и Ермилова.
- Паш, я этого не забуду…
- Саш, во-первых ещё ничего не закончилось, во-вторых гарантий здесь быть не может, а в-третьих – я полагаюсь на твою порядочность… Всё, свободны! Остальное мы с тобой после обсудим.
От отделения милиции машина тронулась со скоростью, выражающей не намерение проститься навсегда, но готовность к возможному рандеву в самом ближайшем будущем. Погорельский высадил Павла у “Тарантеллы”, где после вынужденной паузы он с утроенной активностью принялся решать необходимые организационные вопросы, касавшиеся предстоящего фестиваля. Антон остался со своим учителем наедине.
- Пойдём-ка прогуляемся.
Погорельский закрыл машину и повёл Антона в неизвестном направлении.
- Вот что, Антон. Если этому делу будет дан старт, я, конечно, тебя на съедение не отдам. Но неужели ты думаешь, что подобное всякий раз будет сходить тебе с рук? Как же так, Антон? Да я знаю, что ты можешь вспылить, но я также знаю, что наилучший судья для тебя, это ты сам. Строжайший, бескомпромиссный и непримиримый.
- Да я и сам жалею о том, что так вышло. Но скажу вам, как на духу: я и сейчас не знаю, как нужно было поступить иначе. Да и бессмысленно ворошить то, что уже случилось. После драки кулаками не машут. На этот раз противостояние с судьбой завершилось моей капитуляцией.
- Я тебе, Антон, так отвечу! Судьба всё понимает с первого раза. Стоит ей лишь однажды пообщаться с личностью, его нравы и страхи в её руках могут стать убойным оружием против него самого. Однако и у нас в рукаве имеется козырь, заметить который она не способна, поскольку чёткому обзору мешает её главный недостаток – однообразие и неумеренность в истязаниях. Ведь, ударив человека по лицу один раз, она, с её точки зрения, справедливо решит, что это ему по нраву и обязательно в скором времени захочет ударить его снова. Она чрезвычайно человекоугодлива, хотя её представления об этом весьма не похожи на наши. Ты сказал, что после драки кулаками не машут. Машут, Антон, машут, ещё как машут. И делают это несогласные, не полагающиеся на её милость, не ждущие и не ищущие её расположения, не желающие в очередной раз подставлять щёку, дабы насытить вечно голодную. Машут изо дня в день, исполненные усердия довести до совершенства необходимые навыки, чтобы в следующий раз оказать достойное сопротивление и оставить обжору голодной… Подумай над этим, Антон. Ведь тебе не раз удавалось побеждать себя, а если ты способен брать верх над самим собой, разве не легче покорить армию судьбы?
Беседы в подобном ключе были для Антона и Погорельского обычным, даже закономерным явлением. Их отношения выходили далеко за рамки музыкального сотрудничества. Для Антона Погорельский был гораздо больше, чем просто факультативный учитель музыки. Он обладал настолько широкой разноплановостью интересов, что едва ли не на первом же занятии Воронов убедился: глупо пройти мимо этого колодца во время не прекращающегося ни на минуту палящего зноя в пустыне юношеских поисков и сомнений, но ещё глупее – плюнуть в этот единственный в поле видимости источник. Среди прочих присущих ему многочисленных неординарных особенностей Антон прежде всего выделял его своеобразную трактовку устоявшихся понятий о жизни и обоснованное опровержение расхожих пословиц и поговорок – Погорельский считал, что некоторые из них веками служат оправданием великому множеству злодеяний. Каждая из этих бесед представляла для Антона огромную ценность ещё и потому, что мотивировка обязательно излагалась Погорельским аллегорически. В этом Антон усмотрел парадоксальное на первый взгляд сочетание слова и консонирующего музыкального языка. Такое редкое явление походило на необыкновенное, стоящее особняком направление в педагогике, переносившее Антона в начальную школу, которую почему-то не хотелось прогуливать даже в болезни. На уроке Антон изо всех сил старался быть внимательным и прилежным учеником, перемену же проводил в размышлениях на тему пройденного материала.
Антон внимал каждому слову своего учителя, вцепившись мёртвой хваткой в ведущую к выводу нить, который, впрочем, подобно конвоиру, неотступно сопровождал его с самых первых фраз. Неожиданно Погорельский остановился и указал на два окна на первом этаже куда более сносной пятиэтажки, нежели Антону приходилось видеть в этом городе.
- В гостинице тебе делать нечего. Поживёшь пока здесь. Квартира свободна. Завтра в полдень прошу на репетицию. Сегодня вечером привезу гитару в “Тарантеллу”. Будь на связи. До завтра.
Отдав Антону ключ, Погорельский перешёл дорогу, встал на бордюр, вытянул руку и через считанные мгновения синие “Жигули” безжалостно отобрали у жаждущего разума и сердца целебную чашу… Весь день Антон бродил по городу, как неприкаянный, пронося мимо глаз всё то, что было объято его восхищением ещё позавчера. Питаться великолепием рядовых дворовых сцен было невмоготу – пропал аппетит. Он вошёл в квартиру лишь в половину первого ночи и, не включив свет, присел у окна. Открыв его наполовину, он закурил и начал очередной диалог с самим собой:                          - Что же теперь делать-то? Ну кто меня просил калечить этого беднягу?! Н-да… Судимость меня явно не украсит – всё-таки я не коллекционер в этой области… Всё выветрилось. И желание играть, и самое главное – желание тревожить заснувшую душу… Но ведь она не умерла! А с другой стороны – по звонку её тоже не поднять … Убежать я не смогу – я многим обязан этим людям… Да и людям вообще… Нет, свобода предателя хуже всякой тюрьмы – отступники не имеют свободы. Наверное, это и есть моё наказание. Тогда в надежде на его милосердие можно стать безропотно потакающим ему прихвостнем, но тогда я не смогу делать то, что должен, ведь наказание вовсе не нуждается в музыкальном лекарстве против безразличия. Можно упасть на колени и, обезумевши от страха, умолять о пощаде, но тогда я вообще стану идолопоклонником! Разве пристало молиться оккупанту вместо Господа Бога? Такого рода жертвы не способны изменить того, что будет… “Делай, что должен и будь, что будет”… Александр Анатольевич никогда не спорил с этой формулой. Значит, нужно уподобиться сидящему за партой первокласснику, и тогда наказание из кровожадного палача превратится в мудрого и терпеливого учителя, выбросит из рук топор, смоет с них кровь и возьмёт указку и мел… Да! Только тогда я не солгу сам себе! Ведь ложь – чрезвычайно плодовитая субстанция. Вот только плоды её непременно являются горькими. Следовательно, клише “Лучше горькая правда, чем сладкая ложь” становится неактуальным и необъективным. Ну а горькая правда если и не лучше, чем горькая ложь, то по крайней мере полезнее, это уж точно. Почему обнадёживающую и ласкающую самолюбие ложь называют сладкой? Из-за соблазнительных плодов? Кто же ими соблазняется? Люди с заниженной самооценкой, оголодавшие от недостатка внимания, благодарности, признания, от невостребованности своих большей частью мнимых заслуг?.. Нет, я не стану с жадностью кидаться на это изобилие! Эти прекрасные на вид плоды червивые! Все до одного…
Вдохновлённый беседой с Погорельским, Антон пребывал в своих мыслях до четырёх часов утра, пока не заснул прямо на стуле, но уже в шесть его разбудил голос начавшего своё вещание радио.
- Ну и ладно! Зато не проспал.
Прогулочным шагом он дошёл до “Тарантеллы” и присел на лавочку, проведя на ней в ожидании Павла два с половиной часа и выкурив за это время целую пачку сигарет. В десять появился Павел.
- Паш, подожди!
- О, Вьюн, салют! Кошмары мучают?
- Ага. Двадцать четыре часа в сутки.
Посмеявшись дуэтом, они вошли в “Тарантеллу”.
- Слушай, Антон. Я отлучусь на часок по делу. Ты пока разомнись без меня, а Погорельский приедет – поиграем вместе, хорошо? Ну всё, побежал.
Павел закрыл дверь с другой стороны, но вовсе не собирался куда-то уходить. Будучи твёрдо уверенным в том, что Антон не станет выискивать в окне его удаляющийся силуэт, он стоял возле двери и готовился прислонить к ней ухо. Через двадцать минут Антон, наконец, перестал ходить из стороны в сторону и взял в руки гитару. Поначалу Антон сам едва слышал, что он играл. Он играл очень медленно и напевно, как будто прозревший и увидевший мерзость своих деяний во всей полноте бесчинник. Тишина и немногословие мелодии выражали отсутствие права на оправдание, а её тонкое изящество – раскаяние. Но ближе к тому времени, когда Павел обещал вернуться, блеяние покорной овечки переросло в оглушающий рёв поражённого рогатиной медведя: пассажи были вихреобразными, страсть и эмоциональность – бушующими, энергетика – зашкаливающей, и всё это словно говорило:
- Да я виноват! Но кающихся прощает сам Господь Бог! Кто вы такие, вашу мать, чтобы присваивать себе Божьи прерогативы! Да вы никак ополоумели, братцы! Если меня простит подлинный судья, неужели мне страшны самозваные?!
Павел слушал за дверью и резюмировал:
- Однако! Конечно, это не совсем вяжется с тем, как он сыграл в первый раз, но… Весьма и весьма! Надо посоветоваться с Погорельским.
Антон даже не подозревал, что Павел подготовил все условия заранее, главное из которых – оставить включённым спрятанный в ящике стола диктофон. Он продолжал свою громогласную отповедь и заметил Павла лишь через несколько минут после его возвращения.
- О, Паш… Извини, я тут… немножечко увлёкся… Всё нормально?
В этот раз Павлу не довелось повстречаться с непредвиденностью, поэтому своё одобрение он высказал на языке мимики – улыбнувшись и кивнув головой, и не ошибся – сейчас это было именно то, чего не доставало чурающемуся излишеств Антону.
- Пойдём покурим. Звонил Погорельский, сказал, что будет пораньше. Иди, я пока журнал достану.
Как только Антон вышел, стоявший у стола Павел открыл ящик, вытащил журнал посещаемости учеников и молниеносно выключил лежащий рядом диктофон.
- Ну что, разыгрался?
- Вроде.
- А что играл-то?
- М-м-м… Да что-то сыграл… Всего ведь не упомнишь.
“Ага. Опять провалы в памяти. Ну что ж!” – воодушевлённо подумал Павел.
Через пятнадцать минут прибыл Погорельский вместе с обещавшим присутствовать на репетициях майором Рапириным.
- Здравствуйте! Помните о нашем договоре?
- Конечно, Пал Степаныч, проходите!
И хотя в данной ситуации Рапирин исполнял обязанности добровольного надзирателя, прежде всего ему хотелось услышать игру этих ребят живьём. Репетиция заняла всего часа два, но за это время Рапирин успел совершить путешествие по нескольким континентам, главным образом благодаря Антону. Именно он, обогащая ограниченность доминирующего фламенко, внедрял элементы русского романса, американского блюза, аргентинского танго, сдабривая эту аппетитную мешанину импровизациями и вариациями на собственные темы. Это фривольное отношение к игре по правилам фламенко никоим образом не задевало Павла, поскольку он, так сказать, не смотрел по сторонам, предельно концентрируясь на выполнении собственной задачи, заключавшейся в сочетании качества исполнения с чуждой большинству недалёких бегунов по грифу душевностью. Рапирин был настолько потрясён услышанным, что после репетиции, выйдя с Павлом на улицу, попросил у него разрешения одолжить на один день кассету, которую они прослушали в КПЗ. Павел ответил шёпотом:
- Пал Степаныч, не кассету, а две. Только т-с-с… Пока не уйдёт Антон.
Когда Антон собирался уходить, к нему подошёл Погорельский, пожал его холодную руку и протянул уже зачехлённую гитару.
- Возьми. Вечрком поиграешь. Наедине и в тишине мысли лучше всего передаются струнам, да и пальцы становятся более покорными. А сыграл ты хорошо. Ты вполне можешь использовать все эти элементы в своей игре. Главное, чтобы всё было гармонично и сбалансировано. “Фестиваль музыки фламенко” – это всего лишь заголовок. Хорошая музыка – это не только хорошее фламенко. Предсказуемость исключает интригу… Завтра в это же время.
Попрощавшись с Павлом и майором Рапириным, Антон ушёл, обеспокоенный, как ему казалось, незаслуженным вердиктом.
- Не слишком ли много комплиментов?
Погорельский же, проанализировав игру Антона, озвучил подведённый итог перед самым возвращением Павла и Рапирина:
- Э нет, парень! Ты можешь гораздо лучше.
Вторая репетиция проходила по несколько иному сценарию. Сейчас Антон по непонятным причинам излагал свои музыкальные мысли, мягко говоря, необычно: игра была более поверхностной, приземлённой и вымученной, а язык – каким-то похмельно-босяческим, грубым, даже вульгарным. Всё это и отдалённо не напоминало о характерном для Антона творческом подходе. Однако это безвкусие находило укрытие в фонтанирующей игре Павла, и общее звучание не было слишком жестоким наказанием для неискушённого уха. Но только не для Погорельского. Майор Рапирин же был вынужден слушать, что называется, вполуха. В этот день предстояло обезвредить нескольких увёртливых главарей довольно известной в этом городе ОПГ. Майор был назначен руководителем операции и в любую минуту ожидал сообщения о готовности группы захвата. Зазвонивший телефон был словно выстрел на беговой дорожке – теперь за майором не смог бы угнаться даже самый быстрый спринтер.
В конце репетиции Погорельский подал Павлу заранее предусмотренный ими на этот случай знак, чтобы он оставил их наедине.
- Скоро вернусь… - сказал Павел и, взяв для искоренения всякого рода сомнений свой журнал, вышел, снова соприкоснувшись с дверью своим ухом
Погорельский сел напротив Антона и в довольно ироничной форме поинтересовался причинами его странного поведения:
- Ты чего это халтуришь-то, сынок?
Действительно, Антон выключился из творческого процесса не сразу. Проблема заключалась в том, что он, выражаясь фразой из известного кинофильма, задумался при исполнении.
- Да, Александр Анатольевич. Конечно же вы правы… Нашёл время… Но у меня никак не получалось отвлечься от мучившего меня весь вчерашний день вопроса, будто, чёрт возьми, он прирос ко мне: почему вчера вы были настолько щедры в своих лестных отзывах и что бы это значило?.. Александр Анатольевич, на носу фестиваль. Мне очень нужен ваш совет.
- Вот оно что. Антон, я не стану отвечать тебе фразами типа “А ну не скулить! Стиснул зубы и в бой!” и тому подобное. Во-первых это было бы проще всего, а во-вторых мы оба знаем, что в данной ситуации это лишнее. Очень жаль, что ты воспринял мои слова как лесть, а не как похвалу. Лично я думаю так: лесть, человекоугодие и гордость – это звенья одной цепи. Почему я называю лесть первопричиной, и чем по моему мнению она отличается от похвалы? Попробую объяснить. Если ты без самообмана и рисовки искренне считаешь себя слугой, значит ты господин своей гордости, а не наоборот, так? Если ты не слишком печёшься о том, сколько людей посмеётся над избранным тобою уделом – человекоугодник ты никудышный. С лестью много сложнее. Очень часто случается так, что её семена оказываются в почве человеческой души, удобренной самовлюблённостью и саможалением, мечтающей без конца пожинать плоды, имя которым – вседозволенность и всемогущество. Семени не прорости без влаги, и душа находит её в виде всего того, что угодно самоуспокоению. А что же нужно кроме влаги для всхода этих семян? Правильно, свет и тепло. Не удовлетворяясь теплом тешащих самолюбие фраз, начинаешь всё интенсивнее подбрасывать в этот костёр хворост – раболепную угоду толпе. Вот и вступила вторая скрипка – человекоугодие. А тьму в виде объективной критики, полезных советов и благожелательных замечаний истребляет слепящий свет гордости и самодостаточности. Дальше – больше: оскорблённая гордость порождает мстительность, мстительность порождает ненависть, ненависть – злобу… Продолжать? Лесть куда более многолика, чем другие соблазны. К более стойкой душе она может явиться в виде вальяжного холёного антикварщика, обещающего баснословную плату за её принципы. Поэтому я считаю именно лесть первым звеном в этой огромной и очень прочной цепи, на которой сидит столько гениальных соблазнившихся душ… А вот похвала – это совсем другое. Для подчинённой труду души она должна служить стимулом удерживать планку. Кто сказал, что планка ремесленника ниже, чем планка работодателя? А вот и нет! Напротив, порой даже выше. И когда тебе случиться остаться с лестью один на один – сумей извлечь из неё похвалу, как извлекают сок из апельсина, выбрасывая ненужную кожуру лестных дифирамбов в мусорное ведро.
Погорельский сказал всё это не только потому, что он желал Антону добра. Прослушав то, что Павел записал вчера тайком от Антона, он окончательно утвердился в правильности своих намерений: это должно услышать как можно больше людей!
- Мужик! – сказал про себя Павел, горько пожалевший о том, что в былые времена избегал подобных бесед. Кто бы мог подумать, что за несколько дней с Павлом случится такая метаморфоза. Отныне Павел уже не мог оставаться прежним и впоследствии использовал каждую возможность пообщаться с Погорельским тет-а-тет.
Между тем наступило время фестиваля. Несмотря на грандиозную масштабность мероприятия, концерты проходили в областном доме культуры, и поэтому не все приглашённые из других городов музыканты были обрадованы этим приёмом. Кое-кто из приехавших критиков и теоретиков даже не думал скрывать своё разочарование и не вполне оправданную брезгливость, а порой и вовсе случались приступы звёздной болезни:
- Это что – обмен культурным опытом или сельская дискотека?
Однако эта снобистская бравада, порождённая надменностью и затерявшейся в джунглях будничного исполнения предписаний интуицией очень скоро ослабила свой натиск, поскольку оказалось, что их представления об этом фестивале совершенно не соответствовали тому, что было на самом деле. Вместо беснующегося одурманенного стада зал наполнялся интеллектуалами самых разных мастей, большую часть из которых составляла молодёжь, но это был вовсе не тот молодняк, что составляет ядро большинства так называемых тусовок: нахальные, распущенные, пьяные недоумки уступили места улыбающимся, приятным в общении, симпатичным молодым людям. Они были очень отличными друг от друга, но вместе с тем невероятно похожими. Отличия неминуемо бросались в глаза при каждом повороте головы: кто-то был одет в чёрную тройку, кто-то счёл излишним чрезмерное проявление экстравагантности, ограничившись спортивным костюмом, кто-то после тяжёлого трудового дня, стоя у водокачки, готовился мыть обильно покрытые землёй сапоги, время от времени поглядывая на оставленные неподалёку грабли и лопату…
Сходство же заключалось в том, что никто из пришедших туда по собственной воле не оказался там случайно. Каждый из них испытывал желание в первый или в сотый раз пройти по маршруту от притяжения к полёту через мост, которым и служит настоящая музыка. Не всякий называл этого Бога Иисусом Христом, и вообще о религии не было сказано ни слова. Однако для развития нравственных качеств и добросовестного исполнения добродетелей в нашей жизни эти условия были идеальными. Скажу, например, о воздержании. Вместо судорожного отсчёта последних дней Великого Поста с последующим набиванием брюха и недельным запоем, люди с радостью продолжали поститься, жертвуя своей манией величия, раздражительностью… А как же иначе, ведь они улыбались друг другу, даже не всегда зная соседа. Это был именно тот самый настоящий угодный Богу пост, а значит не заставило себя ждать и вознаграждение.
Первый день был отдан ученикам Павла Ермилова. И хотя намерений высшего порядка никто не отменял, среди практических задач фестиваля одной из главных была продемонстрировать членам администрации, которые тоже находились в зале, следствия, важность и особенно перспективность этого шага навстречу со стороны власть имущих. Учениками Павла был немедленно изгнан дух позёрства. Своей великолепнейшей игрой к концу выступления они убедили публику в том, что центральной фигурой в этот день был именно Павел. Опытные критики снисходительно одобряли эту “любительскую самодеятельность”, но даже они сходились друг с другом во мнении, что Павел действительно превосходный педагог.
После этого весьма продолжительного выступления участники концерта попросили подняться на сцену “дядю Пашу”, который представил публике юных музыкантов поимённо, а затем самый младший, двенадцати лет от роду, воспитанник “Тарантеллы” вырвал из рук “дяди Паши” микрофон и громко объявил:
- Создатель и руководитель гитарной студии “Тарантелла”, наш бессменный и любимый всеми нами наставник, превративший росток нашего потенциала в красивейший благоухающий цветок, Павел Ермилов!!!
Овации не стихали ещё долго после того, как сцена опустела. На ней оставались только Павел и предприимчивый мальчик, говоривший виноватым взглядом своему учителю:
- Не наказывайте меня слишком строго!

Поклонившись ещё несколько раз, Павел взял его за руку и они, как отец с сыном, отправились за кулисы, как вдруг, повернув голову налево, Павел заметил стоявшего в проходе Антона. Точнее, не совсем стоявшего. Антон радовался, как ребёнок и едва не прыгал от счастья. Павел снова повернулся в сторону зрительного зала и очень низко поклонился, на долю секунды прислонив рукав своей концертной рубашки к правому глазу. Он попросту не смог сдержать слёз, ведь это был тот самый Антоха, который не превратился в завистливую тварь даже в момент звёздного часа своего друга.
Зрители же не торопились покидать зал с намерением поскорее вернуться к делам насущным. В зале разразились разгорячённые дебаты, которые, впрочем, не имели ничего общего с ежедневно предлагаемыми нам телевидением перебранками. В них не было места ни враждебности, ни принципиального неуважения к точке зрения оппонента, ни убивающего мысль хаоса красивых и грамотных, но бессвязных слов, отчего даже самый ярый адепт перестаёт верить в жизнеспособность идеи. Безусловно, присутствовали и эмоции, и пристрастия, но эти прения всё же были основаны не на желании во что бы то ни стало убедить сидящего напротив в собственной правоте, а только на аргументах в пользу своих взглядов и предпочтений. Не было ничего удивительного в том, что капитаном этого корабля оказался компромисс – именно он покинул это здание последним.
Благодарность учеников Павлу не ограничилась лишь хвалебными одами. Во второй день фестиваля зрителей было заметно больше. С одной стороны на концерт явились едва ли не все ученики Павла. А с другой стороны места занимали весьма далёкие на первый взгляд от фламенко люди, среди которых можно было встретить даже пестривших погонами и орденами ветеранов с десятилетними правнуками.
Закрывал выступление Павел. В отведённых ему трёх номерах он был бесподобен, но самым забавным моментом оказался его ответ на вопрос одного назойливого музыкального дилетанта о тайнах, познав которые можно играть также вдохновенно. Оказалось, что на этот раз никогда не страдающий беспамятством Павел был настолько увлечён этим алхимическим процессом, что просто-напросто забыл о существовании очень распространённых в современном мире искусства проверенных формул воздействия на массы при минимальном труде со стороны исполнителя: “Не умеешь играть хорошо – играй громко!” или “Не можешь сыграть красиво – играй быстро!” и подобных принципов антиискусства. В результате он сыграл так, как способен сыграть лишь появившийся на свет под звуки фламенко и идущий по жизни, ни на мгновение не отпуская руки этой музыки.
Ученикам были явлены многие скрытые от них возможности Павла и они долго не могли усмирить бурное проявление своего восторга даже после того, как Павел покинул сцену. Вскоре присутствующие переключили своё внимание на эту ватагу шумных ребят, ведущих себя, возможно, не совсем академично и выходя за рамки общепринятых правил этикета, но спорить с тем, что истинная радость не умеет притворяться, довольно затруднительно. Потому не торопились возмущаться даже ветераны:
- Да-а… А ведь всяко лучше, чем вены-то дырявить, как считаешь?
- Твоя правда! От бухла да ширялова таким счастливым не будешь!
Ветераны встали и отрывисто захлопали. И уже через десять секунд, следуя примеру почтенных вершителей величайшего подвига, вся публика аплодировала Павлу стоя. Но затем зрители снова заняли свои места, словно не сочтя искромётное выступление Павла за кульминацию.
Неожиданно Павел попросил выйти на сцену не принимавшего участия в концерте Антона.
- Зачем?
- Затем! Пошли-пошли!
Павел представил публике Антона:
- Уважаемые зрители! Позвольте представить вам специального гостя, который выступит для вас завтра. Друзья, Антон Воронов!
И вдруг внезапно из живого человека Антон превратился в манекен. В восьмом ряду он увидел Погорельского, который что-то записывал в свой блокнот. Однако он писал совершенно не имевшие отношения к фестивалю слова, и делал это для того, чтобы Антон ни за что не догадался, что против него была спланирована самая настоящая акция. Это был тщательно продуманный Погорельским и Ермиловым заговор, ведь на соседнем месте Антон увидел маленькую девочку… Да-да, это была та самая девочка, чей солнечный зайчик на мгновение ослепил его в поезде. Она оказалась дочерью Александра Погорельского и вместе с мамой приехала сюда на базу отдыха. Узнав от того же Павла о том, что Воронов ехал с женой и дочерью в одном вагоне, Погорельский принял решение пойти ва-банк.
Некоторое время Антон не мог даже моргнуть. Но потом он сжал кулаки, замотал головой, согнул колени и треснул своим правым каблуком по доске сцены, едва не проломив её.
- Шуми, Паша!.. Шуми же, ну!!!
Один из учеников Павла срочно вынес Антону гитару и стул, а Павел стал использовать все приходящие на ум перкуссивные приёмы. Через несколько мгновений раздалось оглушающее зубодробильное тремоло, продолжавшееся больше минуты, а когда Антону всё-таки удалось оторвать свой взгляд от этой девочки, сработал рычаг переключения передач. Размышлять было некогда и Павел заиграл идеальную для импровизации тему Эла ди Меолы “Mediterranean Sundance”, которую моментально подхватил Антон. Сначала был диалог по принципу “Вопрос-ответ”: в различной степени красноречивости Антон словно вопрошал Павла: “Это что, совпадение?”. На что Павел отвечал не менее эмоционально: “Лучше благотворное совпадение, чем фатальная непреложность!”
После этого затяжного диалога, Павел стал играть эту четырёхаккордовую прогрессию всё громче и громче, будто вынуждая Антона прийти к взаимовыгодному соглашению. Это не сработало. Тогда намереваясь поставить жирную точку, Павел акцентировал тонический аккорд и перестал играть. Но было слишком поздно – удержать Антона было уже невозможно. Павел посмотрел на Погорельского, который прислонил к губам указательный палец – сигнал, означавший “Оставь его!”. Удаляясь со сцены, Павел постарался сосредоточить всё внимание публики на Антоне.
Антон играл соло по нарастающей, но вместе с тем очень контрастно. Чего там только не было: перкуссивные атаки из тонкого хруста горстки камешков вырастали в грохот катящихся с высокой горы валунов, мелодии – от щебетания птиц в утреннем лесу до ржания напуганных внезапным взрывом коней, от плеска волны до жонглирующего парусниками шторма… Словом, сцена была превращена Антоном в выставку пейзажей – один другого краше. И сказать, что на этой шикарной экспозиции разбегались глаза, значит попросту деликатно отмолчаться.
- Вспомните о детстве! Разве вы были настолько полезными и любимыми Богом когда-нибудь ещё? А почему? Да потому, что вы не только умели верить в чудо, но и принимали его должным образом! А ещё потому, что естественнее чудес в нашей жизни только смерть! Но ведь ещё не поздно! Не бойтесь и не ленитесь открыть глаза вашей души и вы увидите, что чудо никогда вас не покидает! Только сумейте оценить его по достоинству и быть благодарными! – взывала гитара Антона.
Эпилогом этого соло была экскурсия в “Страну Полуночного Солнца”:
- Друзья! Ищущий свет найдёт его даже в самой кромешной тьме!.. В добрый час!..
После того, как Антон вернулся к теме “Mediterranean Sundance”, на сцену выскочил Павел, и они завершили свой получасовой марафон избранным ими вначале методом “Вопрос – ответ”. Публика не могла и не хотела сдерживать своих эмоций, а крики “Браво!” не смолкали ни на секунду.
Взмокший Антон сделал несколько кивков в сторону зрителей и несколько раз наспех им улыбнулся, после чего в сопровождении Павла и, слегка пошатываясь, скрылся за кулисами. Критики в недоумении перешёптывались:
- Он что, пьяный?
- Кто знает? Только я ещё никогда не слышал, чтобы пьяные ТАК играли!
Измученный до предела, Антон присел в углу.
- Я сейчас! – сказал Погорельский жене и дочери и поспешил за кулисы. Обеспокоенный Павел стоял рядом с Антоном. В полубреду Антон повторял одно и то же:
- Ведь это всего лишь ABA…
- Ты о чём, Антон?
- Спасибо, дядя Егор…
Павел не скрывал своего неподдельного страха за друга:
- Александр Анатольевич, может “Скорую”, а?
- Да нет, Паш… Тут другое… Сейчас вызову такси!
Разговаривая с диспетчером таксомоторного парка, Погорельский услышал за своей спиной отзыв об игре Антона парочки разочарованных пуристов:
- Заставь дурака Богу молиться…
Погорельский достойно парировал это необъективное и лишённое элементарной журналистской этики со стороны компетентной оценки зубоскальство, но не заметил, что произвёл свой меткий выстрел прямо в трубку:
- На то мы и дураки, чтобы постоянно молиться искренне и с полной самоотдачей. А вы не дураки, а глупцы!
- Что-о-о?! – раздался разрывающий динамик голос с противоположного конца. Оправдываться было некогда, и Погорельский ответил с формальной отмашкой, хотя и дружелюбно:
- Что вы, сударыня! Это я не вам! – и, прикрыв телефон ладонью, добавил:
- В мире и без вас полно дегенератов…
В тот же день в администрацию города поступило письмо из совета ветеранов с призывом предоставить секциям культурного развития молодёжи наилучшие условия. В этом городе было не принято игнорировать пожелания и ходатайства немногочисленных участников войны, и каждое из них рассматривалось тщательно и с должным вниманием. В итоге главе администрации пришлось признать свою неправоту по части недооценки степени воздействия культурных мероприятий на жизнь и благополучие населения. Вечером состоялась их встреча с Погорельским, на которой глава весьма воодушевлённо излагал свою точку зрения относительно планов на будущее и личную заинтересованность в реализации задуманного:
- Значит так: этих двух ребят через три месяца обязательно, понял?
- Э-э-э… Каких ребят? – переспросил Погорельский, разумеется, догадавшись, о ком идёт речь, но желавший услышать это из уст не постеснявшегося, к его чести, признать поражение высокопоставленного лица.
- Ну этого… как там его… Ермилов что ли и этого… Ну того хиппаря-космополита. Ермилову предоставим помещение получше. И самое важное: в наших центрах детского творчества катастрофический дефицит кадров. Поэтому переговори с Ермиловым на тему предлагаемой ему дополнительной вакансии обучения желающих основам педагогики… Может, хоть кто-то ступит на эту скользкую стезю. И ещё… Мы с тобой знакомы много лет, поэтому я хочу попросить тебя, как товарища: попробуй заинтересовать своих московских коллег в создании системы сотрудничества с нашим городом. Мы будем рады молодым педагогам, и тем более педагогам со стажем. Ну что-то вроде командировки, понимаешь? В-общем, займёмся популяризацией культурного просвещения в целом! Средства изыщем, но поскольку федеральный бюджет – не космическое пространство, постарайся по возможности привлечь спонсоров. Я тоже этим займусь... С миру по нитке… Глядишь, и верха одобрят нашу инициативу и протянут руку… А музыкальные фестивали будем проводить с максимальным интервалом в три месяца. Не реже!
- Надо же! – покидая здание администрации, подумал Погорельский – А раньше приходилось ждать не менее года!
В заключительный день фестиваля публику приятно удивили приглашённые музыканты. Вдохновлённые, без преувеличения, неподражаемой игрой ключевых участников некогда известного в Москве квартета “Андалузская ночь” Антона Воронова и Павла Ермилова, они играли гораздо более искусно и харизматично, чем явилось бы вполне очевидное следствие их первоначального настроя. А во время финального джем-сейшна складывалось впечатление, что язык слов был забыт не только музыкантами, но и зрителями… Был только безбрежный океан музыки…
На бис выступал так и не сыгравший предусмотренные программой два сольных номера Антон в сопровождении юноши и девушки, которые также являлись учениками Павла. Антон сразу же постарался вывести игру этих ребят на передний план и долго скрываемый за вуалью безукоризненности сольной игры талант Антона –аккомпаниатора показал своё весьма симпатичное лицо. Со стороны Антона это не было снисхождением или проявлением джентльменства. Он всего лишь позволил себе совместить приятное с полезным. Приятным было то, что сейчас у Антона появилась редкая возможность взглянуть на игру этого дуэта в качестве зрителя, не слагая при этом с себя обязанности музыканта, а полезным – созданные его аккомпанементом условия, исключающими у молодых музыкантов симптомы сценической боязни, в которых было просто невозможно что-либо испортить… Таким образом был поставлен жирный восклицательный знак, который ознаменовал окончание первой главы объёмного многотомника под названием “Фестиваль гитарной музыки”, ибо старое название “Фестиваль музыки фламенко” уже не имело действенной силы…
В отношении Антона уголовное дело так и не было заведено. Во-первых, заявление от потерпевшего так и не поступило, а во-вторых – на защиту Антона встала и администрация, и совет ветеранов. Закон есть закон, и нарушать его никто не собирался. Но после коллективных раздумий был создан идеальный вариант компромисса, а извлечённый из этой ситуации бесценный урок Антон не забудет ещё очень-очень долго. Кто бы мог подумать, что и рядовой пьяница может оказаться незаменимым учителем. Впоследствии Антон заочно благодарил его за бескорыстную помощь в изгнании духа поспешных решений и никогда не умалял его значимости в сохранении непрерывности работы механизма под названием “Познание и совершенствование”.
Возвратившись в Москву, Антон очень часто находил спасение в запечалившимся в его душе образе этой девочки. На провокационный вопрос “Не являлся ли этот образ объектом вожделения педофила?” отвечу двумя: “Может ли вожделение быть ненавязчивым?” и “Как можно найти утешение в том, что не даёт покоя?”. С тех пор, оказываясь в трудном положении, Антон вспоминал о исключительно целебном лекарстве в виде возвращения к истокам и неизменно воскрешал этот чудесный образ воплощения гармонии красоты и чистоты. Часто ли эту гармонию можно встретить в нас с вами?

2009 (исправлен и дополнен в 2014)

Посвящается моей бабушке Родиной Елене Михайловне
                             (1947 – 2008)

        ПРИШЛЫЙ АБОРИГЕН.

      Перевёрнутая страница.

                Улететь птицей

Братья, отец да мать!
Отпустите мне то, что осталось даром.
Пора из гнезда родного мне улетать,
Как уйти по весне снегом талым.
Интересно, что ждёт меня впереди-
Туман, а, может быть, солнце?
Или скажу хищнику: "Пощади!",
Или отворится любимое оконце...

Да что уж гадать? Пора улетать!
Улетать в поднебесье птицей проворной.
Со взмахами крыльев свободу искать,
Взирая на мир трубою подзорной...
Уж пролетел Колывань, Ангару,
А я всё ещё лечу.
Бесцельно встречаю холод, жару,
Не зная, чего хочу.

Видать, Господь сказал мне однажды:
"Ты будешь летать меж огнём и водой.
Так будет продолжаться день твой каждый-
Вот смысл твоей жизни простой".
А я не слушал, а я парил
В небе, как вольный орёл.
Как мог, удобный случай ловил,
Но лишь эту судьбу обрёл.
                              

                         16.11.2000

               Соловей допоёт за меня

Стон и плач в нашем крае век не звучал.
Земле невдомёк был вкус крови.
Ветер вторил песне ручья.
И нечего желать было кроме.
Красою одежд ослепляла весна,
Но с громом набата случиться
Ужасной предстать картине вещего сна-
Зайца поймает волчица.

Это кончится, но когда?
Сколько слетит голов?!
Знаю, не вернусь живым и я,
Хоть жаждет она главных слов.
Волчица подавится лёгкой добычей,
И это будет самый важный момент дня.
А меня в это время не будет в живых-
Соловей допоёт за меня.

Предупреждая нас, каркала тьма воронья-
Накликали нам беду.
Сгинуть напрасно судьбина моя,
Теперь того я обречённо жду.
Почему нынче всё так непросто?
Почему ворог нам не родня?
Мне никогда не оставить погоста,
А соловей допоёт за меня.

Но это всего лишь предсмертные мысли,
Ну а теперь в бой пора!
Совесть, честь, долг в бою меня грызли.
Но вместо пороха сиренью пахло ведь ещё вчера!
И вот ворожеи сбылись предсказанья:
Свинцом по виску и навек на покой...
Твоё, соловей, всем известно призванье,
Теперь ты за меня песню спой.

                                 17.11.2000

               Кончился Хмурень

Стаи птиц над домом летели.
Провожали безоблачный Хмурень.
Впереди ждут нас вьюги, метели.
И по снегу босой пройдёт дурень.
Степь пожелтела, замёрзнет ручей.
Я встречу щит, стрелы и лук.
Не верят орудия правде ни чьей-
Равно этим враг или друг.
Киноварь крови отдаст эстафету,
А затемно втянут и нас.
И примут нас за наилучшую мету,
Хоть каждый спешил на Парнас.
Чуб и усы нам на время укажут-
Хоть в петлю, хоть в рот молочай.
Не раз и не два Хмурень нас покидал,
Не раз и не два говорил он: "Прощай!"
Но каждый из нас дал бессмертное слово
На паперть не вздумать вставать.
Но ключ от дверей иль земного покрова
Не в силах никто уж был ждать.
И вгрызться хваткой мёртвой в врага
Единственный выход у нас!
Раскроем мы дверь, коль десница крепка!
Но свет в наших душах погас.
Клевали стервятники трупы друзей.
Плевали в колодец живым.
У плахи смеялся палач-ротозей.
Тонуть нас швыряли в Ишим.
От Ревуна к августу тягостный путь,
Что пешим старцем в Китай.
И если дотянет до августа грудь,
Возможно, познаем мы рай.

             20.12.2000

               В волчье логово

Помянули ушедший январь.
Проводили родимый приют.
И воззвал к пастве мудрый главарь
Словом в путь, оставляя уют.

Поклонившись сортиру,
Скитаться по миру
Отправились мы наобум.

Карета неслась всё быстрей,
Вспоминая людское тепло.
Немало прожить январей
Отпустил Он, и было бело.

Но теперь уж февраль
И снежная даль,
И пусто-пусто вокруг...

Искали любовь, искали добра,
Искали мы смерть - бесполезно.
Провожали мы завтра, а ждали - вчера.
Со стороны - интересно?!
Ястреба б клюв, орлиный бы глаз,
Добычу бы в пасть жадной птице.
Да строгий Владыки суровый наказ
С тьмою навеки проститься.
Но здесь непорочный не ясен язык
Синего неба да облаков.
Один только выход - хотя бы на миг
В логово серых волков!

27.12.2000

               Тропою длинной

Тропою длинной,
Землёй безвинной
Пойдём мы смело -
С нашей песнею мы двинемся вперёд!
Восход случился!
Он отличился
Своею вечностью,
Но вот уже начало он берёт!
Пора прощаться!
Ведь там встречаться
С наивно брошенной
Химерою по имени Покой.
Ещё не поздно!
Река бесслёзна -
Не бросим мы в неё слезы своей мужской.

Всё благо будет!
Меня пробудит
От сна тревожного
Живительный смех детский.
Ну а теперь-в путь!
Что будет - будь! Будь!
Удачи, ни пера ни пуха
И клич дерзкий!
Пошли тропой мы.
Полны обоймы-
Ведь на пути нас поджидает
Наша смертушка-сестра.
Вперёд и с честью,
С достойной местью
Проходим мимо родника, дерев, костра.

Идём всё дальше.
Малейшей фальши
Совсем не слышно в нашей песне,
В нашем голосе.
Пути назад нет!
Но виден просвет!!!
В пути к мечтам не мучит мысль
О хлебном колосе!
Брели мы сколько!
Брели мы, только
Мы вышли там,
Откуда мы ушли уже давно...
Опять тропою.
Длинной тропою
Тронулись снова-
Видно век идти по кругу суждено.
Вперёд!

начало 2001

               Август за окном

Ждали мы снегогона,
Но с течением Дона
Снегогон так забвенно уплыл.
Ну а август не видно.
Быть должно ему стыдно.
Но дождались! Он нас не забыл!
В небесах всё меняя,
Свои слёзы роняя
По товарищам, что он унёс,
Освещая нас солнцем,
Он открылся оконцем
И сроднил он нас стуком колёс!
Он обычный, быть может,
Но всегда он поможет
Нам забыть все обиды зимы.
В небытье ушли грозы,
Следом сгинули слёзы.
Ну а может, погибнем и мы?
Может август войну нам,
Красну кровь в свете лунном
Он подарит так щедро, как взгляд.
Страшны ночи и зори,
И страданья, и горе
И землёю усыпанный ряд...
Дни пока не жестоки.
Ну а там - на востоке
Нам готовит солнце дорогу.
Что несёт оно нам
И моим берегам?
И согласно оно ль с нашим Богом?
Или мир, иль война -
Или он, иль она.
Больше нам ничего и не светит.
Или мир, иль война -
Или он, иль она.
Или жизнь, или смерть всех нас встретит.
Но не август виною.
Он нас всех к водопою
Нёс, когда жажда мучила нас.
Нынче горя не будет!
Ну а солнце нас будит,
Говоря, что пора на Парнас!..
Вскоре август уйдёт -
Время наше не ждёт.
Но теперь силы нас не покинут!
Пусть останется дружба!
Смерти, горя - не нужно!
Пусть навеки, проклятые, сгинут!

весна 2001

               Путь

Напоив коней устало,
Поклонясь порогу,
Собирался в дальний путь,
В дальнюю дорогу.
Сотворив пустой рукой
Крестное знаменье,
Проводил хмельной покой
В миг благоговенья.
Врезав шпоры по бокам
В день-деньской пустился.
Пылью, шедшей к облакам
С бездною простился.
Сотни вёрст несли вперёд
Мощные копыта,
Разбивая в кровь о камни
То, что не забыто...
Лес, прокашлявшись ветрами,
Отворил ворота.
Встретив пиром и дарами.
Ласкою, заботой.
Птичьим пеньем наполнялась
Чаша восхищенья...
Часто ль похоти сильней
Благое искушенье...
Снова в путь! И снова вёрсты
Отзывались скачем.
И дожди пролили слёзы
Материнским плачем.
Вдруг ленивый солнца свет
Всплыл за деревами!
Это он, сомненья нет,
В дождь даривший пламя!
Бесноватый путь привёл
В тихое залесье,
Где синица и журавль
Вились в поднебесье.
Всякий понял этот знак:
"Здесь дорога к Богу!
Время дать поклон навеки
Бренности порогу.
Страхом гибели полны
Ныне ваши очи.
Так зачем же пленены
Вы греховной ночи?
Во хмелю иль заблудившись
Здесь не очутиться.
Вы явились, пробудившись!
Кто есть смел из вас и дерзок
Блажью поступиться?"
И шальные родники
Пуще зажурчали.
И терновые венки
Тучи обвенчали.
Улыбнулось солнце, даря
Нам златые взоры,
Щедро свет неся нетленный
Далеко за горы.
Озаренье воцарилось
Радости и смеха.
И безмолвие сменилось
Пустословным эхо.
Я, обняв коней, заплакал.
И земля впитала
Слёзы счастья с неохотой,
Ибо понимала:
Не изгнать души юнца
Из шального тела,
Что устами до конца
Песню не допело!

                         2003

Попрощавшись в неведеньи

Попрощавшись в неведеньи с волей,
Взглядом резал железный засов.
Смыв слезу протекающей крыши
Рукавом неродившихся слов.
Попрощавшись в неведеньи с небом,
Лицезрел, скинув "ладный" наряд,
Как на части кромсала решётка
Вероломный и сумрачный взгляд.
Попрощавшись в неведеньи с солнцем,
Захлебнулся утопленник тьмы.
Не трещал алый парус свободы
В мёртвом штиле безбрежной тюрьмы.
Обнимаясь с метелью и стужей,
И дождю помахав вслед рукой,
Принял свиту сватов, зазывавших
Обвенчаться навек с пустотой.
Так простились мечты и исканья.
Так простились и смех, и любовь.
Непомерность и тягость взысканий
Допивали кипящую кровь.
Ну а чуждая сердцу невеста
И покорность, и верность, и свет
Обещала с избытком, лишь если
Я проститься с душой дам обет.
Но не быть свадьбе этой вовеки-
Мне не пара безликая смерть!
Я прошёл степи, горы, засеки-
Вся земная в следах моих твердь!
Пусть стоять невмочь, руки в кровь сбиты,
Зубы стёрлись почти до корней,
Мне ответ даст от света сокрытый:
Кто велел попрощаться мне с ней?

                              2004

                   Пустота

От погони отрываясь,
Путник в дом бежит, склоняясь
Возле двери до земли.
Опустившись, измождённый,
Как на дыбу осуждённый,
Со спины стряхнул угли.
Потом с бороды стекали,
Словно с пира убегали
Силы в неземные дали.
Гостевал лишь льстец-"авось".
Солнце жертвенно светило,
Гладной смерти запретило.
Сил подняться не хватило-
Гордо зажил с бденьем врозь...
Пробудившись после дрёмы,
Оглядел вокруг хоромы-
Дом родной, как есть, точь в точь!
Бросил взор он в окон глянец.
Что видал, то жуть: мох-старец!
И бежал в безумстве прочь.
Тщетно он искал погони,
То крича, то блея в стоне-
Растерзали друга кони,
А врага пленил июль.
Испугавшись тьмы безлюдья,
Вспомнил строгость правосудья,
Как, ступая на распутье,
Танцевал под градом пуль.
Вспоминал, благословляя,
Вознося и прославляя,
Свято в сердце сохраняя
Времена, где высота
Сквозь заставы проносила,
В жажду чашу подносила.
Но великую сразила
Зла страшнее - пустота.

                           13.02.2005

                   Стены

Шли годы, и лето сменялось зимой.
Молчаливая тьма поглощала безудержный свет.
Они дали мне волю, но в сущности слыли тюрьмой-
Те серые стены, в которых меня больше нет.
Познали они страх, и грёзы, и гнев, и любовь.
Нашёл в них опору залитый слезами жилет.
Лишь изредка злобы кропила горячая кровь
Те серые стены, в которых меня больше нет.
Их очи пресытились дружбой, запитой враньём.
Их уши внемли и проклятье, и мудрый совет.
Ты помнишь, когда-то с надеждой глядели вдвоём
Сквозь серые стены, в которых меня больше нет.
Пропахли они ароматом дурманящих вин.
Стучался в них гостем клубившийся дым сигарет.
Но солнце зашло, и я снова остался один...
И серые стены, в которых меня больше нет.
Они вытесняли всё то, чем я так дорожил.
Как будто сужались, не в силах простить мне побед.
Они гнали всё, что я славил, что нёс, чем я жил-
Те серые стены, в которых меня больше нет.
Ночами, хоть было мне тесно и трудно дышать,
Я думал, но думы мои-зарифмованный бред.
Ведь утром меня никогда не могли удержать
Те серые стены, в которых меня больше нет.
За что их жестокость ко мне стала столь велика
Не смог взять я в толк, даже вытащив счастья билет.
Закат. И отныне моя жизнь от них далека-
От тех серых стен, в которых меня больше нет.
Молюсь, чтоб короче был путь мой в холодной ночи.
Всё тот же вопрос? На него найду после ответ.
Исчез в пустоте дым погашенной мною свечи.
И вот этой ночью здесь снова меня больше нет.

                                    2009

         С чистого листа.

               Ветерок

Куда стремился юный ветерок
На свет и свежесть щедрою весной?
Узреть мечтал он дивный уголок,
Но не убранством внешним расписной.
Где радость словно розы, только рви!
Где счастья всюду веет аромат.
И слиться с чудным запахом любви
Призывно манит дом - гостям он рад.
И вот сумел однажды отыскать
Благого вожделения предел.
Но если б только мог, наивный, знать
Какой сей идеал постиг удел.
И сердце облачилось уж давно
В блестящий умиления кафтан.
И не стерпел, впорхнул стремглав в окно,
Совсем забыв о том, что не был зван.
Стремительность свою не обуздав,
Он ненароком обронил хрусталь.
И поглотил звон, словно мышь удав
Идиллию, посеявши печаль.
И вмиг здесь стало смрадно и темно.
Стал дом, что Богом брошенный острог:
Он вместо песен жадно пил вино,
В её слезах тонул былой восторг.
Он белый благородства скинул плащ,
Став тотчас беспощадным палачом.
Кричал, что лицедейский лживый плач
Не служит ныне к жалости ключом.
Ведь просьбами не выставлять к окну
Не смог её внимания увлечь.
И словно судьи, огласив вину,
Разбил он чашу в ярости о печь.
Смиренья дух оставил и её,
В мгновенье исказив ангельский лик.
И превратилось девичье быльё
В несносную кликушу сей же миг.
На визг срывался нежный голосок,
В усердьи на упрёк отнюдь не скуп:
"Как вышло, что хрусталь сберечь не смог?
Объят был ленью или просто туп?!"
Всё виденное било наповал
Химеры юной трепетной души.
Кого обидел он? Кому солгал?
Как быть теперь и то кому решить?
Но после, усмирив дьявольский смех,
Решил: всему виной незванный гость!
И путника несчастного со всех
Сторон, оскалясь, обступила злость.
От очага был тут же изгнан вон,
Закованный в унынья кандалы.
Так в первый раз глазами видел он,
Как горды цари мира и как злы.
Покинул он, поникнув головой
Сии места уже не налегке.
Досады тучку нёс вперёд с собой,
Безмолвно растворяясь вдалеке.
Лишь солнце добрых молодых надежд
Путь делало светлее и теплей.
Найдет ль живых любовью, пусть невежд,
Но всё же Богом созданных людей?...

                           лето 2013

              Баллада про ночь и танцора

Встречала добродетельным терпеньем
Ночь каждого, кто преступал порог.
И угодить пришедшим благодушным рвеньем
Без лишних дум пускалась со всех ног.
Гостеприимно, даже раболепно
Приветствовался всякий-и богат, и нищ...
И стало вскоре здесь совсем не так великолепно
С явлением толпы и диких варварских игрищ.
Закончен был священный праздник ночи.
Изгнали прочь величье темноты и тишины.
И не страшась хозяйку опорочить,
Бесчестия костры взмывали прямо до луны.
Не разумела лишняя на плясках,
Как без тиши и тьмы, усердно голову пьяня,
Покоем услаждаться. Кто в бесовских трясках
Отыщет утешение от суетности дня?
Тогда к чему в чужую дверь без стука
Являться праздно? Ведь не отыскав-не потерять.
Страшатся дня? Не мудрено, ведь солнце есть наука-
Суровый опыт неба нечестивцев усмирять!
Но ночь несёт свой крест - дар всепрощенья.
Под ношей сей святой не след роптать.
То ведают они, и кто далёк от просвещенья.
Но как же им, приспешникам распутности, не знать:
Трусливый днём во тьме не осмелеет.
Мерило храбрых не вино и смех!
Лишь над собой верх взявший легионы одолеет.
Сих чтит и не пленяет мир нелатаных прорех.
Но мудрости исполнена обильно.
Обида ей неведома была.
Молилась горячо, взывая к вечности умильно:
Едва ль от благодати зубы трут об удила.
А шабаш поглощал свежие души.
Забыт грядущий правый суд-восход.
Не в силах трепет просветить был их глаза и уши.
Сакральная песнь Бахусу сроднила весь приход...
Но вдруг нежданно месса прекратилась-
Все обратили на танцора восхищённый взор.
В восторге, но благоговейно публика дивилась,
Вкушая экспрессивную пластичность и задор.
Весьма был танец воодушевлённым.
Один лишь взмах рукою будто звал за облака.
Растаял дым, внимали все движеньям окрылённым.
Столь поэтичность их была светла и глубока.
Он словно счастье разделить пытался,
Желал поведать тем изящным танцем про успех.
Но лишним кубок с зельем был - упал, не удержался,
Снискав вместо оваций лишь глумление и смех.
Со сладостью предали поруганью,
Позорному суду благой порыв.
В срамной потехе той презрение и порицанье
Хозяйствовали, милость до безумства напоив...
И вновь восходом солнца триумфальным
Победоносно озарилась высь!
Как прежде, правые ликуют в танце ритуальном.
Как прежде, не сумели виноватые спастись...
Когда ж пришёл черёд опять явиться
Многострадальной ночи после воздаянья дня,
Внимала одиночеству смиренная девица.
Лишь робко постучал к ней в дверь танцор, главу склоня.
Как благоверного после разлуки приютила.
И сердце сжалось - облилась слезми небесных рек.
И усмирившись наконец, смущённая, молила
Коленопреклонённо не служить обиде век.
Рабу обида щедро платит болью.
Желанье мстить - валун на шее, а не оберег.
Любовь лишь душегуба-порох обращает солью.
Лишь ей под силу тонушего вытянуть на брег.
Вняв без остатка, он преобразился.
Погас в его душе досады тлевший огонёк.
Легенду эту после услыхав, народ дивился.
И даже мудрецам седым то было невдомёк.
То не было вслух сказано словами -
Не в красноречии без меры истина живёт.
Язык безмолвья не постичь великими умами.
Лишь сердце голос тишины услышит и поймёт.

                                   весна 2014

           Сумерки покаяния

                        1.Благородная измена.

Всколыхнули ветра горделивые стяги.
Озарил величаво свет поле.
Торжеством наполнялись испитые фляги-
Вновь познали рубак удалые ватаги
Триумфаторов славную долю!
Не сквернило их душ хлебосольство хмельное,
Не слепили глаза им трофеи.
Растоптав вожделение кучностью строя,
Неотступно блюсти верность чести героя
Вновь клялись смертных битв корифеи.
Не измерить дорог, покорившихся шагу
И не счесть всех кровавых баталий.
Воеводой единым венчали отвагу,
За эфес неусыпно держала длань шпагу,
Не приемля блажь чуждых регалий.
Почитали закон, милосердно гласивший:
Да не узрит Молох поле брани -
Да не примет смерть ворог, пощады просивший!
А ослушник, святую черту преступивший,
Не снесёт ноши всех наказаний!
Но глашатай-триумф возвещал неустанно:
"Не ухарство рождает свободу!
Лицемеривший сердцу, раб воли желанной,
На закланье предастся погибели званной
За житье неразумью в угоду!"
Лишь один, отвергая служенье коварству,
Исцелился священной любовью.
Устрашился, на троне узрев святотатство,
Ибо край благодатный их ратное братство
Напояло слезами и кровью.
Но беглец только тот, кто посмел провиниться,
Не с руки бежать прочь верным слугам.
Где же, скинув шелка фаворита, укрыться,
Наготы изменившего не устыдиться,
И пошить саван прежним потугам!

             2.Нерушимый мост.

Шёл путём наставления небо искавших
Некий мудрый и ревностный странник.
Лишь узрев на привале бойцов возлежавших,
Правым гневом восстал на ответа бежавших
Возопивший небесный посланник.
Дерзновенный учитель, воззвав громогласно,
Не предался постыдно испугу.
Попущенье не смея презреть безучастно,
Сёк кнутом обличенья сновавших напрасно
По тернистому жесточи кругу:
"Необъятная новь, утопавшая в прахе,
Возжелает ли хлебное семя?!
Луч могущества гаснет при смерти и страхе!
Да опомнится сердце, покуда во крахе
Не пришло облачённое время!
Манит волею скудных и духом увечных
Крах в угодные оку чертоги.
Но захлопнутся двери, и в темени вечной
Растворится заблудший невольник беспечный
И не сыщет обратной дороги.
Но да будет мостом ко спасению рода
Перекованный меч на орало!
В том завет и награда есть для небосвода,
Дабы ветви ломились от множества плода
И конец обратился в начало.
Удалой храбрец, тьму супостатов побивший,
Волк голодный суть, а не спаситель!
Наречётся героем лишь чадо родивший,
Плуг избравший оружьем, мечу изменивший!
Лишь от сих бежит вон искуситель"...
Орошал тот укор по-отечески строгий
Свежий благостный дождь назиданья.
Долг исполнив ,пустился вновь страждущих многих
Врачевать благим словом, ступая дорогой
Вразумления и созиданья.

                                   лето 2014

               Мерцающий светоч

В чинном бдении взрастивши преданность служению,
Верность послушанию, соблазнов отторжение,
Снова щедро изливала ослеплявший свет
На низвергнутых в пучину ужаса и бед.
В самом ярком и роскошном в небе одеянии
Полная луна затмила звёздное сияние.
Предавалась гревшим ледяное сердце снам,
Век хранившим красоту и молодость мечтам.
Вознамерившись измену вновь предать забвению,
Обручиться грезила, ждав милого явления.
Ветер - плот в тоске безбрежной, утешенья луч,
Страждущие очи ограждавший стеной туч!
Но на службе у свободы ветер у ревнивицы.
С ложью ей прощённою отступнику не свидиться.
Наказуя, не жалеет крови беглеца.
Вмиг в темницу страха заключает храбреца...
Изнывая от надежды, лишь печаль дарующей,
Боль поведала звезде, на север указующей.
Уготовив безутешной сестринский наказ,
Насаждала прелесть на копьё опальных фраз:
"Не наперсникам подобострастным жить наперекор!
Даром, что пройдоха ловкий высшей платой чтит укор.
Блеск свободы помрачил его благую цель.
Властию подобной кроме наделён лишь хмель.
Для тебя зерно любви – отрада, для него - балласт.
Всяк под вьюком изнемогший на податливость горазд.
Воля самозванная прельщает рабский нрав,
Только рыбе нет приюта средь зелёных трав!
Околдовано гордыней сердце покорённое,-
Войско разума изгнав, без боя разорённоё.
Полно ж тщетным ожиданием томить глаза -
Сердце похотливое не умягчит слеза!
Не в угоду осрамлению то сказано о нём,
Грех опаливать любовь жестокосердия огнём.
Но с собой наедине останется едва ль
Дух сумевшего согнуть отчаяния сталь!
Не познает одиночества рождённый милостью.
Не узрит его лица оставленный унылостью.
Не являют старца на потеху без одежд.
Не достоин мудрый осмеяния невежд.
Одиночество бессильно супротив дающего,
Воспевающего долг, от ропота бегущего.
В холоде лишений закаляется душа.
Горечь жертвы лечит, сластолюбие душа.
День за днём свет дарит солнце без лицеприятия,
Равно-и злодеям, и святым раскрыв объятия.
Тяжек крест - вовек не сбросить бремени скорбей,
Разделяя ложе с неприступностью своей.
Но не погубило одиночество стремления
Отражать строгостью схимы стрелы послабления.
Прочен щит сей - в битве лютой на спасенье скор!
Меч же с ним сулит унынью бегство и позор!
Тщаньем солнца прозревают лихом ослеплённые.
Веселятся данники, тоской закабалённые.
Павши ниц, поёт хвалу, разбив лоб до крови
Утоливший жажду света в роднике любви.
Но к источнику живому не пробраться в темноте.
Указать во мраке этот путь по силам лишь звезде.
Нам, светилам, жизнь избравших велено вести.
Света не имущему креста не донести"...
Позабыв про оправданья, отдалась сомнению:
Стало ль одиночество сестрой уединению?
И когда обитель слёз вертепом узников зовут-
Не тогда ль, когда смиренный мерит дерзости хомут?!

               декабрь 2014

               Завет декабря

На смертном одре, причастившись, раскаял пороки
Сражённый десницею времени славный король.
Декабрь величали его рыбаки и пророки -
Вся Господом вверенная сему пастырю соль.
Напутствовал, благословив юношу молодого,
В дорогу, что устлана прахом и ныне, и встарь.
На путь, уготованный для исполнения Слова.
Сему возмужавшему отроку имя Январь:
"Порою в последний час, единородный мой сыне,
Исполнить веленье порученное надлежит.
Теперь отхожу я. Услышь, что велит тебе ныне
Сей хворый и немощный, что пред тобой возлежит:
Безмерное счастье принять груз безмерных лишений!
Великая честь пострадать на великом пути!
Не велено мерить шаги мерой добрых свершений!
Но Бог сохрани своей волей с дороги сойти!
Случится преткнуться - хоть раз оступается каждый.
Никто не прошёл этот путь без разбитых колен.
Тогда же припомни удел доблестных и отважных,
Не сдавшихся и не попавших в отчаянья плен.
Заступников, избранных небом, ходатаев сонмы,
Молитвенников, не искавших за гробом покой.
Оставивших тлен, но чьи души навеки бессонны
Немедленно вспомни, коль скоро ты дрогнул рукой!
Моли их помочь нерадения стены разрушить.
Запей глотком истины чёрствый опреснок труда.
И вмиг напитаешь свою обеднелую душу.
Лишь в них не иссякнет избыток любви никогда.
На этом пути всех томили и жажда, и холод.
И всех искушали испить оловянной воды,
Присесть на коротком привале и утолить голод
Растущие на пышном дереве злобы плоды.
Брезгливо отвергни сих яблок манящую сладость!
Всё ближе Ответ! И не будет страшнее суда.
Не плачь, не стенай, но неси со смиреньем всю тягость
Возложенной епитимьи на плечах без стыда!
Бича не страшись, не пугайся оков арестанта.
Раскай малодушие. Но не дай воли словам!
Язык - яд для мудрости, виселица для таланта.
Он наш поводырь по слетевшим без вин головам.
Пусть опыт с азартом бросают друг другу перчатки,
Не стой за ценой - дуэлянтов спеши примирить.
Настал час заставить их распри бежать без оглядки.
Пришло время братством соперников соединить.
Азарт воспитает усердье, изгонит горячность.
А опыт боязнь и обиду навек изживёт.
Ступай! Не взирай на моих слов скупую невзрачность.
Лишь сеятель света любви изобилье пожнёт!"…
Окончив ученье, разжал он остывшую руку.
Вздохнул напоследок, прощальное слово сказав...
Ушёл, повинуясь призывному трубному звуку.
И плакал наследник, прикрыв отцу дланью глаза.
Юнец безбородый с поклоном принял наставленье,
Смиривши строптивый свой нрав и мальчишеский пыл.
И стало разумным и сильным, готовым к служенью
Дитя несмышлёное, коим доныне он был.
Грешно не исполнить святую последнюю волю.
И горе дерзнувшим обетом святым пренебречь.
Не сыщется жаждущий клятвопреступника доли.
И всяк ужаснётся удел сей под сердцем беречь.

(Земля не забудет, а небо простит.Люблю и помню)

                           июнь 2015

               Бессмертная чета

Отвергнув себя, славы сгинули многие други.
Сим праведным в бозе почившим есть Подвиг отец.
Родитель героев спешил снова к верной супруге,
Тайком горевавшей, лишь траурный правя чепец.
К зачатой Сидящим века на небесном престоле,
Рождённой без мук и без дум наречённой Любовь.
К несмеющей мужа великой противиться воле,
Готовой покорно отдаться избраннику вновь.
Сей паре вовек не прельститься соблазном измены.
Им не ревновать, не расстаться и не овдоветь.
Сколь мир победивших героев взрастили те стены!
Рождённым в сим браке священном не осиротеть.
Не есть победитель дитя блудника и блудницы.
Не быть ему чадом разврата, бесстыдства плодом.
И режут глаз смерти подвижников светлые лица.
И гибели спать не даёт детский смех в доме том.
Дразнящая дьявола радость не смолкнет, покуда
Не будет освистан оркестр псалмопевческих лир.
Когда на отпущенный срок возликует Иуда,
В весельи забыв, что не вечен антихристов пир...
А нынче же пару ту отпрыски самозабвенно
Стремятся заботой и должным почтеньем согреть.
Неведомо всем нам сколь преданность эта бесценна.
И знать не судьба им состариться и умереть.

                                    март 2015

           Письма и дневники.            

                  Прочь!

Ангара проводила до слёз.
Полынья прощаньем ответила.
Грусть, тоску и печаль она встретила -
Встретили обе всерьёз.
Осеняюсь я крестным знаменьем.
Домой мне пора-время не ждёт!
И с календаря ещё лист упадёт,
В небытье обращённый забвеньем.
Облака провожали в дорогу.
И с закатом пустился я прочь.
Прошёл ещё день. Прошла ночь...День и ночь...
Родная! Осталось немного!
Я по ветру спешу неустанно.
Жди же нас с тёплым летом вдвоём!
Песню радостную тихо мы запоём,
И разлуки затянутся раны...
А пока в пути мимо Сибири
Обозлилась на старое память.
Сердце больное слезою изранить.
Есть ли что горше в сём мире?
Километр километром сменялся.
Стал кромешною вечностью миг.
Как вдруг в поднебесье пустился мой крик,
Как когда-то я пел и смеялся.
Снова льётся знакомая песня.
Снова нежно гитара поёт.
И вот позади лихолетья и лёд.
Как же стало легко и чудесно!
Я вернусь ,полон сил, вдохновенья!
И родные меня берега
Встретят...И встретит кто так дорога
Навсегда!

                                05.03.2001

Эх, напрасно коня нагайкой сёк -
Здесь никто не ждал меня.
Не согреться у огня -
Обман огнь угасил.
На двери семь замков, в окне темно.
И колодец заплевал
Тот, кто верную забрал -
Её руки просил.

В небесах ни звезды, земля в снегах.
И лишь полная луна,
Словно я, совсем одна
Грустила в темноте.
С укоризной взирала свысока.
Лишь поведала одно:
Как, омыв слезой окно,
Ушла с тем, кто успел…

На ланитах раскаянья ручьи.
Опьянённый вестью, встал.
День с порога тьму прогнал
И хлопнул по плечу.
Облачив в сбрую верного коня,
Прочь изгнав хмельной дурман
И, сразив седой туман,
Навстречу правде лечу!...
Так хочу!!!

Познавательные статьи:



Техника прыжка в длину с разбега

Тактические действия в защите

История Олимпийских игр

История развития права интеллектуальной собственности