Враг пострашнее Фридриха Прусского» (Проекты Потемкина о Швеции)

↑

⇐ ПредыдущаяСтр 11 из 11

Важное место в документах светлейшего князя занимала шведская тема. Особенно рельефно она вырисовалась во время второй русско-турецкой войны 1787–1791 гг., когда Россия оказалась вынуждена противостоять складывающейся в Европе антирусской лиге, и Швеция выступила как один из инициаторов нового конфликта на Балтике. Ее короля Густава III (1746–1792 гг.), человека талантливого, но легкомысленного, современники называли «просвещенным деспотом». Поклонник Вольтера и Дидро, родной племянник Фридриха Великого и кузен Екатерины II, он, едва вступив на престол, совершил 19 августа 1772 г. государственный переворот, сильно укрепивший королевскую власть в Швеции. Опираясь на гвардейские полки и армию, поддержанный практически всем дворянством, Густав заставил шведский парламент — риксдаг — принять новую, конституцию. Отныне сам парламент собирался исключительно по требованию монарха, правительственный Совет превращался в совещательный орган при короле — в Швеции был восстановлен абсолютизм, утраченный в 1718 г. после смерти Карла XII{626}.

Со стороны это выглядело настоящим государственным переворотом, крайне не выгодным для соседей Швеции, в частности для России и Пруссии, которые являясь гарантами старой шведской конституции и подкупая парламентские партии, долгие годы манипулировали политикой ослабевшей державы. Не даром Екатерина II с такой настороженностью относилась к идеям Н. И. Панина перестроить управление Российской империей по шведскому образцу. Для нее «эра свободы», как в Швеции называли полувековое правление риксдага, была временем хаоса и бессилия старого противника, когда Петербург мог почти беспрепятственно вмешиваться в дела Стокгольма. Усиление королевской власти, неуклонно влекшее за собой усиление самой Швеции на международной арене, серьезно беспокоило императрицу. Она сразу почувствовала опасность для своей политики на Балтике и немедленно назвала Густава III «диктатором». «Сердце говорит мне, что ваш любезный шведский король... не сделает ничего путного, — писала Екатерина 24 августа 1772 г. своей парижской корреспондентке мадам Бьельке о перевороте, устроенном Густавом III. — Никогда законы ни в какой стране не были так нарушаемы, как в Швеции при этом случае, и я вам ручаюсь, что этот король такой же деспот, как сосед мой султан: ни что не удерживает его! Я не знаю, это ли средство долго пользоваться любовью нации, рожденной и воспитанной на началах свободы?»{627}

Молодой шведский монарх отвечал царственной кузине полной взаимностью. Он не собирался больше терпеть вмешательства соседних держав в дела страны, в особенности же «русского ига» в риксдаге. Более того, вдохновляясь воинской славой своих знаменитых предков — Карла XII и Фридриха II — Густав мечтал о восстановлении прежнего могущества Швеции, забывая при этом, что оба его кумира потерпели поражение именно от России. Во время первой русско-турецкой войны 1768–1774 гг. и Пугачевщины Густав не решился воспользоваться бедственным положением соседки, чтобы вернуть потерянные при Карле XII земли, и потом горько сожалел об этом{628}.

С началом второй русско-турецкой войны, когда основные войска соседнего государства оказались оттянуты на юг, у шведского короля появился новый шанс. В 1787 г. Турция обратилась к Густаву III с просьбой объявить войну России на основании союзного трактата, заключенного между Стокгольмом и Константинополем в 1740 г. Если в 1768 г. Швеция проигнорировала этот документ, то теперь ссылка на него оказалась весьма кстати. В ноябре 1787 г. Екатерина сообщала Потемкину о тайной поездке Густава III в Берлин для получения денежной субсидии{629}. 8 ноября в Государственном Совете прочитано было письмо русского посла в Стокгольме графа А. К. Разумовского о стремлении шведского короля присоединить Лифляндию. Совет решил, «соображая сие известие с беспокойным нравом и легкомыслием оного соседа нашего... укомплектовать гарнизонные батальоны в Ревеле и Аренбурге»{630}. Это был серьезный и довольно трудный шаг, поскольку ни свободных денег, ни лишних рекрут в воюющей стране, конечно, не было. В отличие от своего северного соседа, Россия не могла рассчитывать на субсидии других держав. [137] В февраля 1788 г. Густав III получил в Амстердаме заем на 600 тыс. рейхсталлеров{631} и деятельно взялся за подготовку военно-морского флота и войск в Финляндии к походу. 24 марта Екатерина решила посоветоваться с Потемкиным, находившимся на Черном море, по поводу надвигавшейся угрозы новой войны. Неожиданно это желание императрицы встретило самое серьезное противодействие в кругах «социетета», члены которого уже привыкли чувствовать себя хозяевами положения в Петербурге. Враждебная светлейшему князю партия Воронцова — Завадовского через своих представителей в Совете постаралась убедить Екатерину, что не стоит отвлекать командующего от дел на юге еще и вопросами осложнившихся русско-шведских отношений. Таким образом, эта группировка попыталась оттеснить Потемкина от решения вопросов, касавшихся возможного конфликта с балтийским соседом России, и приобрести приоритетное влияние в этой сфере.

Однако Екатерину не так-то легко было остановить, если она взялась за перо, чтоб обсудить с Потемкиным действительно серьезные вопросы. «Когда все идет хорошо, мое влияние ничтожно, — не без доли иронии говорил Григорий Александрович в 1781 г. английскому послу Гаррису, — но когда у императрицы бывают неприятности, она нуждается во мне. В такие моменты мое влияние усиливается более, чем когда-либо»{632}. Весной 1788 г. настал именно такой момент, и Екатерина готова была смести на своем пути все преграды, чтоб перемолвиться со светлейшим князем по поводу беспокоивших ее проблем. Невинной жертвой императорского гнева стал А. В. Храповицкий, несколько раз заходивший в кабинет во время работы государыни над письмом Потемкину. Статс — секретарю, как тогда говорили «намыли голову», за то что он осмелился отвлекать ее величество. «Не дадут кончить несчастного письма!»{633} — сорвалась на него Екатерина.

Предоставив светлейшему князю всю имевшуюся у нее информацию о шведском флоте в Карлскроне и новых военных лагерях в Финляндии, разбитых по границе с Россией, императрица делает вывод о намерениях Густава III: «Есть подозрение, будто целит на Лифляндию»{634}.

Однако позиция социетета все же заставила государыню несколько дней колебаться с отправкой послания. До 27 марта, т. е. до обсуждения сложившейся ситуации на заседании Совета, письмо лежало «в куверте» Екатерины. Но не услышав от вельмож на Совете ничего нового, императрица окончательно утвердилась в мысли о необходимости спросить мнения светлейшего князя и передала письмо курьеру. Через Дмитриева-Мамонова она дала знать Гарновскому для донесения в Елисаветград, что «желает на письмо иметь скорый, а при том и обстоятельный ответ». Сторонники Потемкина были чрезвычайно довольны обращением императрицы к Григорию Александровичу по поводу шведских дел, т. к. оно показало представителям противной партии в Совете, «что они не во всем и не везде всесведущи»{635}.

Придворная борьба на фоне угрозы новой войны чрезвычайно раздражала обоих корреспондентов. Получив тревожное письмо Екатерины 24 марта, светлейший князь отвечал ей обширной почтой 6 апреля, посвященной взаимоотношениям России и Швеции. Планы необходимых мер были написаны Потемкиным чрезвычайно быстро. Неделю заняла дорога курьера от столицы до Елисаветграда, и всего 4 дня спешная работа с ответом. Такая скорость показывает насколько серьезно Григорий Александрович принял слова императрицы.

В обратный путь с юга отправилась пространная «Записка о мерах осторожности, со стороны Шведской полагаемых», продиктованная князем своему доверенному секретарю В. С. Попову и во многих местах дополненная собственноручно. Тот факт, что Потемкин даже не приказал переписать большой документ набело, тоже говорит о крайней спешке. Екатерина хорошо читала и его руку, и руку Попова.

«Для охранения Балтийского моря и берегов Российских назначена уже часть флота в 10 линейных кораблях, четырех фрегатах, трех на шведской образец построенных и 12 других легких судах, приуготовлено 20, а в случае нужды до 50 галер, для прикрытия их два фрегата легких и особливо с запада два бомбардирские судна», — сообщал князь. К этому продиктованному куску он сделал уточняющую помету: «Когда сей флот будет крейсировать между заливов Ботнического и Финского, а малые суда около берега, тогда никакой опасности ожидать нельзя для берегов Эстляндии.

Крейсировать легким судам по берегам финляндским и в шхерах, а кораблям и фрегатам до Готланда и до Борнголта, как и всегда делалось под видом обучения людей. В случае нужды флот соединить с вооруженною в Дании эскадрою в 6 кораблях и 4 фрегатах. От датчан требовать помянутого числа. [138] Порт Кронштадтский, разумея его укрепления обеспечен, а Ревельский приложить старание хоть несколько укрепить. В присутствии флота нет способа сделать десанты. В гарнизонах здешних не достает 9857 человек. В гарнизоны весьма довольно половины. Церковных взять, да мещан и ямщиков обратить не худо бы в казаки.

Взять... для службы... с губерний Рижской, Ревельской, Полоцка, Могилевской с точным обещанием, что они по окончании войны непременно в прежние их жилища возвращены будут. С Рижской, Ревельской, Выборгской ненадежны. С Белорусских же взять, то поверьте, что половина жителей разбежится, лучше употребить средство, чтобы помещики солдат добровольно по возможности каждой дали...

Кавалерийские полки я полагал все противу Швеции, которые теперь внутри России... Уральских не брать, ибо там нужны. Калмык и черкес тоже, потому что турки через сие узнают, что нас озабочивает Швеция

По части политической. С датским двором условиться о действиях их в случае покушения шведов о диверсии. Наставить графа Разумовского, чтоб он внушал шведам, что у нас никаких во вред их замыслов существовать не может. С датчанами условиться необходимо нужно, так как и с шведским министерством добрым образом объясниться, не все пушками дела решатся» {636}.

Таким образом Потемкин предлагал императрице целую совокупность военных и политических мер, способных, по его мнению удержать агрессию Швеции. Григорий Александрович осознавал, что открытие «второго фронта» станет тяжелым испытанием для России и поэтому просил Екатерину использовать все возможные дипломатические средства, чтоб предотвратить начало войны на Балтике.

Особая записка была посвящена Потемкиным анализу обстановки в Петербурге. Князь дал понять императрице, что среди столичных чиновников существуют лица заинтересованные в обострении отношений России и Швеции, т. к. это привело бы к усилению их влияния на государственные дела. «Иной назначал себя уже и командиром»{637}. — писал Григорий Александрович. У светлейшего князя не было необходимости называть имена таких вельмож. Императрица сама должна была понять, о ком он говорит. Прямо не обвиняя никого, Потемкин все же показывал государыне, что для удовлетворения собственных амбиций некоторые члены «социетета» не остановятся и перед разжиганием новой войны, слабо при этом понимая реальную возможность для страны вести боевые действия и на севере, и на юге.

Летом ситуация на Балтике осложнилась. Екатерина пребывала в тревоге, и письма Потемкина очень поддерживали ее. «Боже мой, что бы у нас было, если бы ни последние Ваши приятные вести»{638}, — доносил из Петербурга Гарновский. «Наша публика здесь несказанно обрадована победою, на Лимане одержанною, — писала императрица 20 июня. — На три дни позабыли говорить о шведском вооружении». Яркие победы, одержанные русским гребным флотом летом 1788 г. на Днепровском Лимане очень ободрили петербуржцев, живших ощущением ежедневно усиливающейся угрозы.

Чувство сгущающихся перед разрывом со Швецией туч хорошо передано в своеобразном письме-дневнике, которое Екатерина писала 5 дней: с 16 по 20 июня. «16 июня... Здесь слухи о шведском вооружении и о намерении шведского короля нам объявить войну ежедневно и ежечасно умножаются; он в Финляндию перевел и переводит полки, флот его уже из Карлскрона выехал, и его самого ожидают в Финляндии на сих днях... 18 июня. Датчане начали со шведами говорить тоном твердым... 19 июня. Вчерашний день получено известие о шведском флоте, что он встретился с тремя стопушечными кораблями нашими, кои пошли вперед к Зунду, и шведы требовали, чтоб контр-адмирал фон-Дезин им салютовал... Июня, 20 числа. Сего утра из Стокгольма приехал курьер с известием, что король свейской прислал к Разумовскому сказать, чтоб он выехал из Стокгольма... »{639}.

Екатерина как бы выжидала завершения событий или прояснения ситуации, прежде чем отправить Потемкину тревожное письмо. В эти дни перед ней стояли два важных вопроса, касавшиеся разрыва со Швецией. «Если б ты был здесь, я б решилась в пять минут, переговоря с тобой»{640}. — писала императрица 4 июня. Сразу после повреждения черноморского флота бурей государыня обещала сформировать на Балтике эскадру и отправить ее в Архипелаг. К лету 1788 г. эскадра была готова, но в условиях обострения отношений со Швецией Екатерина не знала отсылать ли ее от русских берегов. Григорий Александрович, понимая, как необходимы дополнительные корабли на Балтике, первым освободил императрицу от данного ею слова. [139]Блестящие победы на Лимане показали, что русская сторона способна и малыми силами противостоять турецкому флоту. «Мы лодками разбили в щепы их флот и истребили лучшее... — писал Потемкин 19 июня 1788 г. — Вот, матушка, сколько было заботы, чтоб в два месяца построить то, чем теперь бьем неприятеля. Не сказывая никому, но флот Архипелажский теперь остановить совсем можно... Бог поможет, мы и отсюда управимся»{641}.

В это время противники Потемкина из рядов «социете-та», ранее под разными предлогами задерживавшие отправление флота в Архипелаг, начали требовать его незамедлительного отплытия в Средиземное море. Гарновский предполагал, что такой шаг предпринят ими с целью возбуждения в обществе разговоров, будто просьбы светлейшего князя послать флот в Архипелаг создали угрозу для столицы. «Уже министру нашему ведено было из Стокгольма убраться, — рассуждал в донесении на юг Гарновский, — а мы не отставали от того, чтоб не посылать флота нашего (на юг — O. E.) Для чего? «Государыне говорить не смеем». Не смотря на сие, я говорить осмелился и вот почему: открылось явно, что война со Швецией неизбежна, что некоторые, надев маску усердия... твердили государыне беспрестанно, чтоб флот в угодность его светлости (Потемкину — O. E.) поскорее отправить. Отправить для того, я достоверно узнал, чтоб иметь случай говорить после: «Вот выгоды приобретений полуденных стран; вот опасность столицы, вот наши услуги, без коих пропало бы все»{642}

Так или иначе, но по личной просьбе Григория Александровича Екатерина оставила эскадру у берегов Балтики и не раскаялась в этом. Другим важным вопросом, вставшим перед императрицей в дни напряженного ожидания разрыва со Швецией, был вопрос о «первом выстреле». По шведским законам, король имел право без согласия парламента вести только оборонительную войну, для этого нужно было, чтобы первый выстрел прозвучал с русской стороны. Густав III инсценировал несколько провокаций на границе, но они не произвели должного впечатления на население Швеции{643}. Более того, еще до начала войны вызвали в шведском обществе насмешки над королем. Всем было известно страстное увлечение Густава III театром и его любовь к ярким экстравагантным жестам. Отряд шведских кавалеристов, по приказу монарха, переодели «русскими казаками» и велели напасть на маленькую деревушку в Финляндии{644}. Умопомрачительные наряды, сшитые для драматического спектакля и отражавшие представления шведских театральных портных о русском национальном костюме, полностью дезавуировали мнимых казаков даже в глазах финских приграничных крестьян, иногда видевших маневры русских войск.

Не смотря на то, что случай стал известен при всех дворах Европы и наделал много шума, Густав не унялся и предпринял еще несколько провокаций. Реальному открытию боевых действий предшествовала война нервов. Некоторые екатерининские сановники не выдержали напряжения. Так, вице-канцлер И. А. Остерман советовал, не дожидаясь новых покушений, первыми напасть на шведов{645}. Однако сама императрица обладала поистине ледяным хладнокровием.

25 июня она сообщила Потемкину о своих решениях по обоим вопросам. Екатерина воздерживалась от посылки эскадры в Архипелаг и не желала первой открывать военные действия на Балтике. «Буде Бог тучу пронесет... тогда, конечно, отправлю флот, — писала государыня — ... Везде запрещен первый выстрел и ведено действовать только оборонительно»{646}. Такая осторожность была продиктована желанием императрицы вынудить Пруссию и Англию, тайно подталкивавших Швецию к войне, выразить официальную поддержку России, как стороне, подвергшейся нападению. Эта дипломатическая игра увенчалась успехом, лондонский и берлинский дворы сразу после нарушения Густавом III мира высказалась в пользу Петербурга{647}, что послужило впоследствии важным козырем русской стороны на переговорах.

Всего через день, 26 июня, Екатерина вынуждена была снова взяться за перо. Шведы, так и не объявив войны, атаковали Нейшлот. «Хорошо посмеется тот, кто посмеется последним. Справедливость, право и истина на нашей стороне»{648}. — писала императрица. Чтобы ободрить жителей столицы, она переехала из Царского Села в Петербург.

1 июля секретарь шведского посольства вручил вице-канцлеру ноту Густава III, где были изложены условия заключения нового мира. Россия должна была уступить Швеции свою честь Финляндии и Карелии, а Турции Крым и все земли по границе 1768 г. Кроме того, Екатерине вменялось в обязанность принять шведское посредничество при заключении мира с Портой, разоружить свой флот, отвести войска от границ и позволить Швеции оставаться вооруженной до подписания русско-турецкого мирного договора{649}.

Сам факт обращения с подобной нотой выглядел оскорбительно, т. к. война до сих пор не была [140] объявлена. Требования же, изложенные в ней, могли стать уместны только в условиях полного поражения России на севере и на юге. Французский посол Л. -Ф. Сегюр, которого императрица ознакомила с этим документом, заметил, что шведский король говорит так, будто одержал уже три значительные победы. «Даже если б он завладел Петербургом и Москвою, — восклицала в ответ Екатерина, — то я все-таки показал бы ему, на что способна женщина с решительным характером, стоящая во главе храброго и преданного ей народа и непоколебимая на развалинах великого государства»{650}.

«Вы не поверите, колико государыня огорчена была подачею сей ноты»{651}, — доносил 3 июня Гарновский. Ее копию Екатерина отправила Потемкину. О Густаве III она писала: «Своим войскам в Финляндии и шведам велел сказать, что он намерен... окончить предприятие Карла XII... Теперь Бог будет между нами судьею»{652}. Шведский король обещал войти в Петербург, опрокинуть статую Петра Великого, принудить Екатерину сложить корону, дать своим придворным дамам завтрак в поверженном Петергофе и отслужить лютеранскую мессу в Петропавловском соборе{653}. «Мысль о том, что мое имя станет известно в Азии и Африке, так подействовала на мое воображение, что я оставался спокойным, отправляясь навстречу всякого рода опасностям»{654}, — писал Густав III своему фавориту барону Г. М. Армфельду.

Уверенность шведского короля в скорой победе объяснялась его преувеличенным представлением о слабости противника. Не только оттянутая на юг русская армия вселяла в сердце Густава надежду на легкий успех. Легенда о т. н. «потемкинских деревнях» уже начала свое путешествие по Европе и сыграла со шведским монархом злую шутку. Густава можно назвать одной из ее первых политических жертв.

Современный шведский историк Э. Леннрут, привел неизвестные ранее шведские дипломатические документы, которые характеризуют представление Стокгольма о боеготовности России накануне войны. Шведский министр в Константинополе Г. Ю. фон Хейденстам рассуждал в донесении 25 августа 1787 г. о результатах поездки Екатерины II в Крым: «Последнее путешествие императрицы в Херсон и Крым, показало, как надо себе представлять это государство. Присутствовавшие там люди заверяли меня, что на протяжении всего своего путешествия императрица была окружена лишь всевозможными иллюзиями: был сотворен театр из всей страны, по которой она ехала, и государыня не видела ничего, помимо того, что ей хотели показать. Поля вдоль большой дороги обрабатывались крестьянами, которых князь Потемкин доставил туда отовсюду. Везде высадили деревья, которых на следующий день после ее отъезда уже не было. Весь Крым был согнан в Севастополь и на дороги, которые к нему ведут; разрушенные деревни были отремонтированы и в полях возведены дома. Вообще говоря, это обеспечило полное представление о предприимчивости людей и значительной населенности вконец разоренной страны»{655}.

Следовало бы отметить удивительную однообразность речевых оборотов, используемых всеми авторами рассказов о «потемкинских деревнях». Создается впечатление, что они не просто повторяли друг друга, а калькировали какой-то один источник. Это говорит о целенаправленном распространении слухов, поставщиками которых были иностранные дипломаты, побывавшие в России или связанные с ней по своим делам в соседних государствах и взаимодействовавшие с русским дипломатическим ведомством. На его руководство большое влияние оказывали, как мы помним, Воронцов и Завадовский.

Густав III тем легче принял желаемое за действительное, что сам любил театральные мистификации и знал в них толк. Воевать с «вконец разоренной страной», где к тому же государыня полностью погружена в волшебный самообман, представлялось делом легким и достойным известности «в Азии и Африке». Однако до Африки было еще далеко. Первые действия оказались не удачны для шведской стороны. Взять Нейшлот не удалось, 6 (17) июля произошла битва при Гохланде, после которой шведский флот вынужден был отступить в Свеаборгскую гавань и оказался блокирован там русской эскадрой под командованием адмирала С. К. Грейга. Это сделалось возможным именно благодаря отказу от посылки русского флота в Средиземное море. Тем не менее неунывающий Густав объявил Гохландскую баталию победой шведов и приказал отпраздновать ее благодарственным богослужением в Стокгольме, чтоб поднять боевой дух жителей столицы{656}.

Ту же цель преследовали и торжества по русскую сторону границы. Правда они отмечали реальные победы, одержанные на юге. 16 июля в Петербург были привезены турецкие знамена, взятые во время сражений на Лимане. Незадолго до этого в северной столице нашлись люди, весьма «тонко» намекнувшие императрице о сомнительности каких бы то ни было успехов Потемкина. [141] Реляции о сражениях гребного флота, по их мнению, необходимо было подтвердить вещественными доказательствами — знаменами с уничтоженных турецких кораблей. Воронцов, поздравляя фаворита Екатерины А. М. Мамонова с победами на Лимане, заметил, что «в претензии, для чего знаков победы сюда не присылают?» Гарновский немедленно передал его слова по назначению, прибавив замечание Завадовского о Гохландской победе: «С шведами, не с турками дело иметь. Приметили вы однако же скромность, с которою реляция господина Грейга написана?»{657}

Потемкин явно не собирался сносить таких оскорблений. 16 июля по улицам Петербурга в Петропавловскую крепость пронесли 45 флагов с уничтоженных под стенами Очакова турецких судов: 15 крупных кораблей и 30 более мелких. «Трофеи сегодня с церемониею пошли в собор Петропавловский, и хотя у нас духи отнюдь не уныли, однако сие послужит к народному ободрению, — писала Екатерина 17 июля. — Петербург имеет теперь вид военного лагеря, а я сама как бы в главной квартире... Усердие и охота народная противу сего нового неприятеля велики... Рекрут ведут и посылают отовсюду; мое одно село Рыбачья слобода прислало добровольных охотников 65, а всего их 1 300 душ... Тобольскому полку мужики давали по семи сот лошадей; на станции здешний город дал 700 не очень хороших рекрут добровольною подпискою»{658}. Как оказалось, добровольцев для укомплектования полков в Финляндии достаточно, однако возникла нехватка офицеров, и в армию начали принимать отставных. «Хотелось бы и мне приняться за шпагу. — писал на юг управляющий светлейшего князя. — Кто против Бога и великого Новагорода!»

Судя по донесениям Гарновского, настроение императрицы в первые дни войны было далеко не таким приподнятым, как она старалась показать в письмах к своему корреспонденту. Екатерина часто плакала и в отчаянии говорила, что сама готова встать во главе каре из резервного корпуса, если войска в Финляндии будут разбиты. Такое состояние императрицы объяснялось постоянными внушениями членов «социетета», будто Петербург невозможно удержать в условиях, когда основные силы русской армии находятся на юге. «Стоило мне труда уверить, что Финляндия с помощью войск, теперь в ней находящихся, в состоянии защищаться, и что столица наша вне всякой опасности, — доносил Гарновский 13 июля. — Приуготовляли к потере столицы и из Мурина вывезли в Москву почти все»{659}.

Сразу после начала военных действий императрица направила Потемкину проект рескрипта, который она собиралась вручить контр-адмиралу Повалишину, командовавшему русской эскадрой у берегов Дании. «Мы, почитая пребывание дальнейшее эскадры нашей в тамошних (датских -O. E.) водах бесплодным... сокращаем все наши требования в назначении от короля, союзника нашего, десяти или осми кораблей с двумя фрегатами, кои уже бы точно с нашею эскадрою соединилися и под команду начальника оной вступили... чтоб сей общий флот отправился для соединения с главною частью флота нашего, дабы посредством того поставить оную в совершенное превосходство противу неприятельской морской силы».

В качестве развернутого приложения к этому документу светлейший князь выдвинул дальнейший план действий русского флота на Балтике, в случае если датская сторона окажет помощь, и в случае, если уклонится от нее. «Во-первых, господин Повалишин командир ненадежной, — писал Григорий Александрович, — а как контр-адмирал Козляинов первой, то если бы благоугодно было, произведя его, послать для принятия команды, то Повалишину остаться у него.

Эскадре сей отнюдь не выходить, пока наш флот не примется к Кафлакроне. Шведской, вышед тогда, поставит себя между двух огней. Соединенной наш флот, при мощи Божией, почти вдвое сильней будет шведского. Тут мы пустимся на решительное дело. Для чего ж, имея такие способы, отваживать часть, где легко потерпеть можем? Итак, до вышесказанного приближения флота нашего, эскадра наша должна остаться в гаванях датских, которые крепче других, где и датчанам защищать их не трудно, но если бы они и присовокупили к нашим требуемое число кораблей, то в море нельзя на них надеяться. Поврежденной корабль, по исправлении, с идущими от города фрегатами может ловить шведские суда купеческие, а особливо если и катеры присовокупятся. Когда же флот шведской прежде нашего успеет достигнуть финских берегов, тогда уже его искать тамо, теснить, принуждать к бою и прерывать транспорты. В том случае легко и последние суда к большому нашему флоту присовокупятся. Чтобы подать шведам больше дерзновения выйти на кампанию будущую в море, нужно разгласить, что ваше величество определять изволите здесь на будущую кампанию двадцать кораблей с числом фрегатов, а остальные, присоединя к тем, что в Дании, отправить в Средиземное море»{660}. [142] Контр-адмирал И. А. Повалишин, командовавший Копенгагенской эскадрой, был храбрым офицером, и его «ненадежность» объяснялась вовсе не слабыми качествами флотоводца. Как и значительная часть русских офицеров на Балтике, Повалишин принадлежал к шведской масонской системе строгого подчинения, во главе которой стоял брат короля герцог Карл Зюдермандандский. Назначая его командующим шведским флотом, Густав III ставил «русских братьев» перед тяжелой для вольных каменщиков нравственной проблемой: выбором между властью светской в лице Екатерины II и властью орденской, духовной, в лице герцога Зюдерманландского. Наименьшее, на что рассчитывали в Стокгольме, это полное бездействие таких командиров, как Повалишин. Однако те неожиданно продемонстрировали «шведским братьям» всю загадочность русской души. Тайное собрание масонов с эскадр Балтийского флота постановило больше не считать герцога Зюдерманландского главой капитула, поскольку он первым поднял меч на своих же «братьев». Нравственные проблемы оказались решены, а руки для защиты отечества развязаны{661}.

Предлагая поставить над Повалишиным вице-адмирала Т. Г. Козляинова, Потемкин пытался предотвратить возможное неподчинение эскадры в Дании приказам из Петербурга. Опытный, хоть и не блестящий флотоводец, Козляинов хорошо показал себя в дальнейших боях со шведами и после внезапной смерти Грейга умело командовал вместе с В. Я. Чичаговым и А. И. Крузом кораблями на Балтике.

Обострение обстановки под Петербургом крайне беспокоило Потемкина. «Мучусь я о Ваших хлопотах. — писал он императрице в середине июля из-под Очакова. — Матушка, помилуйте, не оставляйте меня долго без известий о том, что у Вас происходит, я инако умру с грусти»{662}.

К концу лета неудачи на море и крайняя непопулярность войны в самой Швеции сильно усложнили положение Густава III. Финские и шведские офицеры взбунтовались, составив конфедерацию в деревне Аньяла, требовавшую созыва Сейма, к ним присоединил свой голос риксдаг{663}. Екатерина получила от конфедератов адрес, в котором объявлялось о желании восстановить мир с Россией. Густав III ожидал смерти от руки убийцы и даже намеревался бежать из своего лагеря, где чувствовал себя пленником, в Петербург и у врагов искать защиты от неверных подданных{664}. «Ежели шведы, а паче финны не следуют королю, то тут много политика наша успеть может. — рассуждал Потемкин по поводу конфедерации в Аньяла. — Когда они потребуют Вашей помощи о низложении настоящего самодержавства, то Вы, объявя, что до сих пор терпели перемену правления в противность постановлений последнего трактата, то причина, что нация не протестовала. Будучи теперь призываема на помощь, не можете отказать по своим к ней обязательствам — вот король останется один как кукиш»{665}.

Утешительные известия заставляли Екатерину предвкушать развязку войны с неугомонным соседом. «Теперь чаю сейм шведский и финский сам собою соберется, — писала она Потемкину 18 сентября, — и тогда о сем нам объявят и о готовности к миру, тогда станем трактовать». Однако, императрица не позволяла себе слишком обольщаться надеждами. «Король шведский писал ко всем державам, прося их, чтоб его с нами вымирили, но какой быть может мир тут, где всей Европы интересны замешаны будут?»{666} — спрашивает она. 20 сентября Безбородко писал Потемкину: «Король шведский повсюду отведывает заговорить о мире и столько успевает, что многие державы входят за него с предложениям медиации и добрых услуг»{667}. Свое посредничество предлагали главным образом Пруссия и Англия, они пытались построить переговоры так, чтобы увязать дела Швеции, Турции и Польши в единую систему{668}, что вело к бесконечному затягиванию дипломатической игры и удержанию противоборствующих сторон в состоянии войны.

В это время Потемкин выступил с очень не понравившимся Екатерине планом о перемене династии на шведском престоле. В условиях почти всеобщего неповиновения такое развитие событий было вполне реально. Нечто подобное случилось позднее в 1810 г., когда на шведский престол (при активной дипломатической помощи России) под именем Карл-Юхан XIV вступил бывший наполеоновский маршал Ж. Б. Бернадот{669}. Потемкин осознавал, что кризис в шведском обществе вызван не только и не столько войной, сколько нарушением конституции, поэтому волнения могли быть лишь притушены, но не подавлены полностью, пока существовала их основная причина — абсолютная королевская власть. Князь оказался прав: с разной степенью остроты — то почти затухая, то вспыхивая опять — недовольство в Швеции продолжалось еще два десятилетия. Радикальной мерой могла стать и стала впоследствии замена ненавистной немецкой династии.

В письме 29 сентября Григорий Александрович предлагал свое решение вопроса о кандидате на [143] шведский престол. Положение в Стокгольме в тот момент давало повод надеяться, что ригсдаг потребует восстановления старой конституции. Одним из гарантов нерушимости прежнего режима Швеции была по русско-прусскому договору 1769 г. Россия{670}. «Если бы при сем случае возможно было нацию довести просить нас о восстановлении прежней конституции и при ней союз вечной с нами оборонительный и наступательный. — писал князь. — А раз линия королевская коротка, то не худо в тайне подумать Константина Павловича к ним в короли. Я сказал линия коротка, потому что сына не признают законным, а братьям можно другую судьбу делать. Одного князем Померанским, а другого, куда сыщется. Ежели бы сия мысль Вам понравилась, то нужно крепко ее таить»{671}.

Екатерина готовила своему второму внуку совсем другую судьбу. Она видела его во главе восстановленной Греческой империи и не желала даже касаться вопроса об изменении этого дорогого для нее плана. Для реализации задуманного Потемкиным проекта можно было воспользовавшись старыми династическими правами деда Константина — Петра III — который до приезда в Россию считался наследником шведского престола. Но светлейший князь встретил такой яростный отпор своему предложению со стороны императрицы, что вынужден был замолчать. «Константину не быть на севере. Если быть не может на полудне, то остаться ему, где ныне. — гневно писала Екатерина 10 октября. — Константин с шведами ни единого языка, ни единого закона. Константина никак туда не дам»{672}. Потемкин не видел больших препятствий ни в языке, ни в «законе», т. е. вероисповедании великого князя. Если Константин блестяще владел греческим, то он вполне мог освоить и шведский. Однако Екатерина не любила изменять свои планы, подчиняясь обстоятельствам. Константин Павлович подавал большие надежды августейшей бабушке. «Константин — мальчик хорош. — отмечает слова Екатерины Храповицкий. — Он через 30 лет из Севастополя поедет в Царьград. Мы теперь рога ломаем, а тогда уже будут сломлены, и для него легче»{673}.

Конфедерация в Альяла открывала для России и другие важные перспективы, на обсуждении которых оба корреспондента предпочли сосредоточиться. Ядром заговорщиков против Густава III стали финские офицеры, добивавшиеся не столько восстановления прежней конституции, сколько независимости Финляндии от Швеции. В декабре 1788 г. Екатерина II получила сразу два проекта, касавшиеся этого вопроса. Один представил генерал-майор барон Г. М. Спренг-портен, финский дворянин, перешедший в 1786 г. на русскую службу. Другой — майор Ю. А. Егергорн, видный руководитель Аньяльского союза. Оба предлагали под прикрытием русских войск собрать финский сейм и провозгласить отделение Финляндии от Швеции. При этом Россия должна была рассчитывать на «вечную благодарность» финнов. Императрица послала оба документа Потемкину с тем, чтоб он мог высказать свое мнение.

Ознакомившись с ними, князь погрузился в сомнения на счет размеров финской благодарности и чисто военной исполнимости проекта в зимнее время. «Планы барона Спренгпортена и Егергорна я, читая, нашел... почти одновидными, выключая способов, несколько разнствующих между собою. Хорошо бы поддержать угнетаемое (шведе-кое — O. E.) дворянство отвлечением финнов, но как два другие ордена (крестьянство и бюргерство — O. E.) поднялись на них, то начатие действ от них в Финляндии паче будет угрозою дворянскому сословию от помянутых орденов, чем подастся еще больше причины нападать на них, то есть дворян, как зломыслящих противу отечества. К тому ж время зимнее не позволяет нам пользоваться увертками военными». — писал Григорий Александрович.

В обмен на получение военной помощи Финляндия, по его мнению, должна признать протекторат России. За это она обретет более широкие права населения по сравнению с временами владычества шведов. В противном случае у Российской империи просто не было причин принимать участие в чужой борьбе. «Я заключаю касательно финнов, что к концу будущей кампании, коли Бог дарует поверхность нашему флоту, то мы, притесня сообщение Швеции с Финляндиею, войдем собрав все силы, на занятие помянутого княжества. Поставя уже тамо твердую ногу, произведем план и с ним вдруг дадим новую форму правления со всевозможными перед теперешними выгодами, дав тотчас каждому состоянию почувствовать плоды, чем и шведы прельстятся. Иначе нынешнее предприятие только будет попыткою и легко останется бесплодною, а тем откроется план, противу которого осторожности примутся», — рассуждал князь.

В случае успешного развития ситуации Потемкин предлагал воспользоваться оправдавшим себя еще по Крыму способом: «На случай входа в Финляндию, если Бог благословит будущие действия, [144] предварительно все сделать нужно положения, содержа их в тайне. Сему предшествовать должен манифест»{674}.

Екатерина считала, что русские войска должны войти в Финляндию только после созыва сейма и объявления независимости. Иначе она будет рассматриваться как агрессор и рискует получить войну с поддерживавшими Швецию Англией и Пруссией. Все это чрезвычайно напоминало ситуацию в Крыму 1783 г., однако теперь положение казалось куда серьезнее. Руки императрицы были связаны на юге, и целая европейская лига угрожала ей войной. Поэтому активные действия для реализации плана Спренгпортена-Егергорна были крайне затруднены.

Действия Аньяльской конфедерации, как и предполагал Потемкин, не встретили поддержки бюргерства и крестьян, считавших, что дворяне предали интересы страны. Офицерская фронда и начавшееся наступление датских сухопутных войск на шведские земли сделали для популярности Густава III то, что он уже не в силах был сделать сам. «Третье сословие» поддержало короля, одновременно стокгольмский кабинет получил крупные субсидии из Англии и Пруссии, позволившие Густаву III продолжать войну.

В течение следующего 1789 и первой половины 1790 гг. боевые действия на Балтике продолжались с переменным успехом. Война была тяжелой для обеих сторон, поскольку Россия с трудом отрывала войска с юга, а у Швеции, не смотря на полученные от покровителей суммы, не было сил вести затяжную кампанию. Занятый турецкими делами князь не предлагал императрице новых проектов касательно Швеции. Казалось, противники медленно выматывают друг друга в вялотекущих действиях, неся немалый урон ранеными и пленными, но никак не решаясь сделать первый шаг к миру. Екатерину останавливало желание берлинского и сент-джеймского кабинетов выступить посредниками на переговорах. Густав надеялся на вступление в войну Пруссии и Польши, поэтому не желал сложить оружия. Но после морских боев весны и лета 1790 г., когда русская и шведская эскадры заметно потрепали друг друга, победа все-таки склонилась на сторону сильнейшего.

Операции на Балтике велись в такой близости от Петербурга, что в город доносилась пушечная стрельба. Екатерина проводила ночи без сна, а Безбородко плакал{675}. В начале июня шведский флот был блокирован русскими эскадрами в Березовом Зунде. «Тут они доднесь еще здравствуют, быв с моря заперты нашим всем флотом корабельным... — писала императрица светлейшему князю. — Если Бог поможет, то кажется, что из сей мышеловки целы не выйдут»{676}. При попытке вырваться из плотного окружения русских эскадр шведы потеряли 7 линейных кораблей и 2 фрегата. «Пленных тысяч до пяти, пушек до осьми сот, о мелких судах счету нет еще»{677}. — рассказывала Екатерина своему корреспонденту.

Однако после блестящей победы русский флот постигло поражение. Командовавший эскадрой принц К. Г. Нассау-Зиген пожелал в годовщину вступления Екатерины на престол — 28 июня — нанести шведам решающий удар, но был наголову разбит. «После сей прямо славной победы шесть дней последовало несчастное дело с гребною флотилиею, — писала императрица Потемкину 17 июля, — которое мне столь прискорбно, что, после разнесения черноморского флота бурею при начатии нынешней войны, ничто сердце мое не сокрушило как сие»{678}.

Нассау умолял об отставке и возвратил императрице все свои ордена. Уже после заключения мира со Швецией Екатерина рассказывала об этом случае Потемкину: «Я писала к Нассау, который просил, чтоб я его велела судить военным судом, что он уже в моем уме судим понеже я помню, в скольких сражениях он победил врагов империи… что вреднее уныния нет ничего, что в несчастье одном дух твердости видно»{679}. Императрица сумела ободрить отчаявшегося адмирала: «Боже мой, кто не имел больших неудач в своей жизни?.. Покойный король прусский был действительно велик после большей неудачи… все считали все проигранным, и в то время он снова разбил врага»{680}. Екатерина оказалась права, в дальнейших операциях Нассау сопутствовала удача, «что не мало и помогло миру»{681}.

3(19) августа в Вереле Россия и Швеция подписали мир без всякого посредничества Пруссии и Англии. С русской стороны к переговорам были допущены гр. И. А. Остерман, А. А. Безбородко, А. Р. Воронцов и Н. И. Салтыков{682}. Однако, уполномоченный подписывать договор Игельстром вел через их голову непосредственную переписку с Потемкиным, в которой не только доносил о ходе русско-шведского диалога, но и просил оказать необходимое содействие, жалуясь на негибкую позицию своих начальников{683}. Потемкин поддерживал мнение Ильгестрома перед императрицей. Так, Густав III отказывался удовлетворить желание России и восстановить государственное право, [145] существовавшее в Швеции до переворота 1772 г. «Требования для примирения, чтоб король шведский был без власти начинать войну, было напрасно, ибо сим способом никогда не помиримся. Бросьте его так»{684}. — убеждал Потемкин Екатерину 18 марта. Императрице прислушалась к его словам.

5 августа Екатерина сообщала Потемкину радостную весть: «Сего утра я получила от барона Игельстрома курьера, который привез подписанный им и бароном Армфельдом мир без посредничества... а королю прусскому, чаю, сей мир не весьма приятен будет»{685}. Финальные переговоры велись на Верельском поле между передовыми постами двух армий и направленными друг на друга заряженными пушками. При малейшей попытке шведской стороны увеличить требования Игельстром, взяв свою шляпу, направлялся в расположение русских войск, чтобы начать бой. Наконец, король уступил, договор был подписан и уполномоченные обменялись текстами{686}. «Одну лапу мы из грязи вытащили, как вытащить другую, то пропоем аллилуйя»{687}. — писала Екатерина Потемкину 9 августа.

После окончания военных действий отношения России с северным соседом оставались натянутыми, хотя обе стороны предприняли усилия, чтоб внешне создать впечатление намечающейся близости. В мутной политической воде общеевропейского кризиса Густав III намеревался, играя на противостоянии России и «лиги», выторговать для Швеции наибольшие выгоды и пойти за тем из возможных союзников, который пообещает ему большие выгоды. Пруссия желала видеть короля своим деятельным сторонником, но сильно потратившись в Польше, не располагала деньгами для новых субсидий. Английский кабинет, напротив, имел значительные средства, но совершенно не доверял Густаву. Екатерина не хотела ни союза со Швецией, ни тем более денежных выплат «северному Амадису», как Потемкин называл Густава. Однако именно Петербургу пришлось в ближайшее время стать для Стокгольма главным партнером. Взаимный интерес подталкивал изрядно упиравшихся соседей друг к другу.

Министром в Россию был назначен генерал Курт фон Стединг, который проявил себя во время войны как блестящий военачальник и прекрасно знал приграничные районы, о которых развернулась основная дискуссия после Верельского мира. 1 октября 1790 г. Стединг прибыл в Петербург и начал зондировать почву на предмет субсидий и мелких территориальных уступок по границе между озером Сайма и Финским заливом{688}. Пока российская сторона открещивалась от каких либо предварительных обещаний по поводу расширения шведской границы.

Падение Измаила в конце 1790 г. вызвало крупный политический кризис, связанный с намерениями Пруссии и Англии спасти Порту от полного разгрома{689}. После потери контроля над устьем Дуная Турция была близка к катастрофе, и европейские покровители Порты готовились от тайного подстрекательства перейти к открытому военному столкновению с Россией. «Получено с курьером письмо барона Палена. — писал 2 февраля Храповицкий об известиях от нового русского посла в Стокгольме. — Шведский король имеет предложение от Англии... чтоб 1-е, вооружился против нас, или 2-е, дал свои корабли в соединение с ними, или 3-е, дал бы им свой военный порт, и за все то платят наличными деньгами»{690}. Англия обещала производить шведскому королю ежегодную субсидию в 600 тыс. гиней в продолжении турецкой войны, а также на случай войны между Россией и Пруссией, даже если Густав III не примет в ней участие, а ограничится одним вооружением{691}.

Однако положение вовсе не было столь беспросветно тяжелым для России, как описывал русский посол в Стокгольме генерал П. А. Пален. Густав намеревался подоить сразу двух коров. В феврале 1791 г. он передал Палену проект союзного договора между Россией и Швецией, в котором обещал вспомогательное шведское войско на случай войны с Пруссией в размере 18 тыс. человек и участие Швеции в предотвращении возможного похода английского флота в Балтийское море. Со своей стороны Россия должна была выплатить союзнику 70 тыс. риксдалеров наличными и урегулировать приграничные вопросы, как обещал Игельстром перед заключением мира.

Екатерина была не настроена идти на уступки и субсидии. Потемкину, ясно осознававшему реальность посылки английского флота в Балтику, пришлось приложить серьезные усилия для того, чтоб повлиять на императрицу. С одной стороны, князь наметил меры по укреплению русских эскадр и их дополнительному комплектованию. «Флот в одном месте лучше будет, потому что, разделяя части и внимание, и заботы умножаются. — писал он в предполагаемом плане дальнейших действий. — Секретно повелеть заготовить более брандеров и умножить во флоте огненосных орудий. Оказать охоту к отпору и сие живым приуготовлением всего. Умножить флот большой. [146] Набрать еще матросов в зачет противу англичан. Можно поместить по нескольку на корабли и финлянцев, особливо побережных жителей — способны к морю»{692}.

С другой стороны, Григорий Александрович, не скрывая волнения, предупреждал Екатерину о том, что может случиться, если Густав III со своим шхерным флотом присоединится к английской эскадре и снова выступит против России. «Я припадаю к твоим стопам со слезами... — писал князь, — выслушай меня как мать и как благотворительница. Вы предадите гибели проекты ваших врагов (Англии и Пруссии — O. E.) против Вас, которые оскорбляют и создают различные затруднения вашему двору. Ибо этот враг (Швеция — O. E.) для нас более значительной, по причине близости к резиденции, чем Фридрих Великий»{693}. «Английский флот в Балтике нулем будет, — продолжал Потемкин в другой записке, — ежели вы изволите уладить со шведским королем. Я... смею и должен уверить, что сей пункт всего важнее, а потому во что бы ни стало, как возможно скорей оной кончить... Войско национальное и, как северного народа, то к нужде терпеливо, искусство многого числа офицеров, храбрость и знание мест... театр войны в близости резиденции делают сего неприятеля важным, с которым потерять много можно, а выиграть нечего. Будучи же в тесном с ними союзе России получит совершенный покой, а ежели бы вы могли связать такой союз браком, то навеки б одолжили Россию»{694}.

Эта записка показывает, что первая мысль заключить матримониальный союз между старшей внучкой Екатерины Александрой Павловной и сыном Густава III Густавом-Адольфом принадлежала Потемкину. Такой союз был желателен Густаву III, а получение требуемой субсидии отвратило его от содействия Англии{695}.

Показательно, что Потемкин не полагался на слово шведского владыки. Под угрозой начала войны с Англией полным ходом шли военные приготовления. Были расписаны три армии, прикрывавшие границы России: против Пруссии, против Порты, и против Швеции{696}. Главный удар должен был принять на себя флот. «К шведской стороне назначен один полк башкиров, не бесполезно бы было несколько нарядить калмык и вызвать также волонтеров черкес. — рассуждал князь. — Действие флота много поспешествовать может, то и нужно сему быть в знатном числе»{697}.

Башкиры, калмыки и черкесы должны были временно курсировать вдоль шведской границы, пока шло формирование нового корпуса в Финляндии. Насколько серьезно светлейший князь подходил к возможности новой войны со Швецией, показывает его предложение назначить командующим этого корпуса измаильского героя Суворова. В перспективе, как видно из записки о формировании трех оборонительных армий, этот корпус должен был преобразоваться в армию, предназначенную для действий против Швеции. «Я нахожу Вашу мысль — составить наилучшим образом значительный корпус в Финляндии и прежде всего назначить начальником графа Суворова отличною»{698}. — писала Екатерина князю 25 апреля. Такие действия русской стороны показывали, что петербургский кабинет практически не доверял Густаву III.

Однако шведский король сдержал свое слово, что сильно затруднило положение Англии. Британский военный флот уже стоял на якоре в Портсмуте, готовый выйти в море. Горячим сторонником силового давления на Петербург выступал премьер-министр Уильям Питт Младший, однако его не поддерживала не только оппозиция, но и многие старые сторонники. Дело в том, что мануфактурные центры Англии работали на русском ввозном сырье, а портовые города жили во многом за счет постоянного товарооборота с Россией. Эти устойчивые торговые связи не раз спасали русско-ангийские отношения во время политических конфликтов. Но на этот раз Питт открыто объявил парламенту, что британский военный флот предназначен для войны с Россией.

Именно в это время русский посол в Лондоне С. Р. Воронцов развернул в британской прессе кампанию, доказывая экономическую невыгодность для Англии столкновения с Петербургом. На деньги русского посольства были изданы дешевые анонимные брошюры, объяснявшие пагубность остановки русского экспорта в Британию, неизбежную в случае военного конфликта. В крупных мануфактурных центрах начались митинги и народные собрания, на стенах домов появились надписи: «Не хотим войны с Россией». Одновременно шли дебаты в парламенте, под их давлением Питт вынужден был отказаться от своих планов. Он приказал вернуть гонца, уже посланного в Петербург с нотой об объявлении войны, флот был разоружен. В Россию для проведения секретных переговоров о заключении мира с Турцией на русских условиях срочно отбыл секретарь английского королевского кабинета Уильям Фалькнер{699}.

Впоследствии Семен Романович был склонен приписывать себе главную заслугу в предотвращении войны. Однако изменение позиции Швеции сыграло, как нам представляется, в[147] этом деле главную роль. В самый разгар дебатов в парламенте о начале войны с Россией к Питту пришло убийственное известие о том, что Густав III отказывается от совместных действий и закрывает для англичан порты. Дело было выиграно. Успех этой чисто дипломатической акции следует приписать Потемкину, уговорившему императрицу пойти на переговоры о союзе со вчерашним врагом. 30 апреля Екатерина с облегчением констатировала, что войны не будет, а 14 мая в Царское Село прибыл Фалькнер{700}.

От чрезмерных требований со стороны Швеции в вопросе о более выгодной разметке границы Потемкину удалось отбиться в своем традиционном стиле. 23 апреля светлейший князь назначил Стединку аудиенцию и, распространяясь о выдающихся способностях Густава III, изложил дипломату совершенно фантастический проект относительно судьбы Финляндии. Серьезность, с которой говорил князь, не вызывала сомнения. Потрясенный министр сообщил в Стокгольм подробности грандиозных планов соправителя императрицы: все жители края должны быть перевезены в области за Петербургом; Финляндия — жалкая страна и будет превращена в пустыню, чтоб не вызывать проблем с установлением границы; особенно никчемен Нейшлот, который Густав III желает сохранить за собой{701}. Словом, шведскому кабинету дали почувствовать, что еще немного упрямства, и в Финляндии может завариться такая бурная каша, которая вообще отодвинет вопрос о границе на неопределенный срок.

В многочисленных беседах Потемкина с иностранными дипломатами любопытнее всего та вера, с которой они принимали его самые фантастичные заявления. И Гаррис, и Сегюр, и де Линь, и Стединк. Словно для этого расчетливого, очень осторожного политика в их глазах не было ничего невозможного, и любая невероятная идея могла стать явью. Образ капризного сумасброда с огромной властью в руках, так не вяжущийся с реальными документами светлейшего князя, на этот раз снова сослужил Григорию Александровичу нужную службу.

Договор между Россией и Швецией был заключен в октябре 1791 г., через месяц с небольшим после смерти князя. В течение русско-турецких переговоров в Яссах Потемкин поддерживал с Густавом III обмен любезными письмами о готовящемся союзе, который мог принести на Балтику «совершенный покой».

Заключение

Итак, как мы видим, практически весь внешнеполитический курс России во второй половине царствования Екатерины II строился на основе проектов, разработанных светлейшим князем Григорием Александровичем Потемкиным-Таврическим. Эти документы касались трех важнейших направлений русской внешней политики того времени: турецкого, польского и шведского. Взаимоотношения с другими странами: Англией, Францией, Австрией, Пруссией, Швецией, Данией — строились уже не сами по себе, а подчиняясь задачам названных проектов. Они представляли собой для России не самостоятельную ценность, а как бы средство в достижении традиционных целей в трех самых болевых узлах международных проблем на ее границах.

Именно тот факт, что проекты Потемкина не навязывали России совершенно новые, не подкрепленные многовековой практикой цели в ее внешней политике (как это было у Н. И. Панина в «Северном аккорде» или у А. А. Безбородко в «Греческом проекте»), а, наоборот, как бы венчали традиционно развивавшиеся направления, обусловил высокую степень реализации потемкинских записок.

Говоря о Крымском проекте Потемкина, следует сделать вывод, что он возник в процессе выработки более обширного проекта, который в исторической литературе принято называть «Греческим». Его текст фактически входил в один документ со знаменитым черновиком письма Екатерины II императору Иосифу II от 10 (20) сентября 1782 г., написанным рукой А. А. Безбородко, и был подложен к нему в качестве альтернативного проекта после ознакомления князя с этим источником.

Записка «О Крыме» стала тайной составной частью большого проекта, которую, по требованию князя, ни в коем случае нельзя было показывать союзникам, открывая перед ними ближайшие планы России. Эта часть проекта могла быть реализована (и была реализована) как самостоятельный план, силами самой России, без помощи заинтересованных европейских стран. Пометы Потемкина на черновике Безбородко показывают, что князь в то же время отнюдь не считал предложения Александра Андреевича нереальной химерой или только отвлекающим маневром для союзников. Потемкин видел возможность воплощения «Греческого проекта» в жизнь при условии объединения усилий нескольких европейских стран. Он даже перечисляет, какую из держав можно «поманить» каким куском [150] турецких земель. В частности непримиримой защитнице Порты Франции предлагалось обещать Египет. Однако свои собственные действия Россия, по твердому убеждению Потемкина, должна была соразмерять «по силам нашим».

Именно проект «О Крыме» тщательным образом скрывали от союзников, боясь их противодействия. Это заставляет взглянуть на альянс России и Австрии как на способ старых противников держать друг друга за руки в вопросах аннексии турецких земель, а на записку Потемкина, как на выражение истинных планов русского правительства в тот исторический момент.

Сама записка представляет собой новое, по сравнению с прошлым, оригинальное решение вопроса о Крымском ханстве — не изгнание татар из Крыма, а присоединение полуострова вместе с населением к России; превращение его в «регулярную» часть империи; развитие такого хозяйства края, которое могло бы прокормить его жителей и не требовало бы ежегодных походов за пленниками в соседние страны с единственной целью хоть как-то свести концы с концами за счет работорговли; активная переселенческая политика, которая сделала бы Крым не столько «татарским», сколько «русским» по этническому составу жителей и «врастила» бы полуостров в Россию.

Новаторской является сама идея светлейшего князя о выпрямлении южной границы России по Черному морю для придания ей таким образом прочности, «неразорванности», и пресечения возможности для Турции «входить к нам... в сердце», т. е. в подбрюшье южных русских земель.

В проекте Потемкина впервые разрабатываются основы переселенческой политики России на вновь присоединенных территориях, главной из которых может считаться создание положительного баланса жителей новых земель в пользу пришлого великорусского населения, украинцев, казаков и подкрепляющих их христианских общин греков, армян, албанцев, поляков и сербов по сравнению с немногочисленными татарскими аймаками. Не менее важной чертой переселенческой политики является принцип несоприкосновения народов с разной культурной и религиозной традицией: переселенцы оказывались только на пустующих землях, создавали новые города и деревни, не вторгались на территорию кочевников и практически не соприкасались с ними в хозяйственных занятиях. Так сложился устойчивый принцип заселения Крыма, не допускавший конфликтов между разными, под час враждебно [151] настроенными друг к другу народами. Русское и обрусевшее население охватывало побережье, главные торговые и промышленные города, важные в транспортном отношении поселки вдоль дорог, а татарское — в основном центральные степные районы. Такое расселение не позволяло татарам в случае удара Турции по Крыму сразу прийти на помощь единоверной Порте — на берегу размещались базы русской армии и флота, окруженные русскими колонистами или представителями других православных народов. Именно такой подход создавал условия, при которых Крым не мог быть отторгнут извне, и Черное море оставалось под контролем России.

Проекты Г. А. Потемкина «О Польше» представляют собой важный, до сих пор невостребованный учеными комплекс документов, без которого невозможно полное исследование истории разделов Польши, их побудительных причин, альтернатив и конкретных политических обстоятельств, подготавливавших второй раздел, тех точек зрения, которые боролись в русском правительстве, на дальнейшую судьбу Польши. Без включения этих документов в круг исторического исследования невозможно адекватное понимание политических процессов, которые происходили в России и Польше в годы второй русско-турецкой войны и сразу после нее и в конечном счете привели ко второму и третьему разделам.

В данный момент обнаружено три комплекса документов, составляющих три различных проекта «О Польше». Первый из них выдвигает идею союза с Польшей и относится к январю 1788 г. Второй, составленный уже в конце 1789 г. — предусматривает возмущение православного населения Польской Украины в ответ на совместные действия Польши и Пруссии против России. И, наконец, третий, возникший в июле 1791 г. как реакция на конституцию 3-го мая 1791 г., рассматривает возможность раздела Польши.

Все эти проекты не датированы. В процессе работы их удается включить в крупные пакеты с документами, которые Потемкин посылал Екатерине II с театра военных действий или, находясь в Петербурге, передавал вместе с другими деловыми записками. Благодаря сопутствующим материалам проекты удается датировать. Первый — 27 марта 1788 г. Второй — 9 ноября 1789 г. И третий — 23 июля 1791 г.

Проекты «О Польше» отличались высоким уровнем секретности и предназначались только для сведения самой императрицы. Однако в процессе их осуществления информация о них попадала к третьим [152] лицам. Удается установить круг вельмож, непосредственно знакомившихся с документами и получавших некоторые сведения из них. Это А. А. Безбородко, В. С. Попов, А. М. Гарновский, А. М. Дмитриев-Мамонов, А. Р. и С. Р. Воронцовы, П. В. Завадовский, Н. И. Салтыков и П. А. Зубов. Не исключена возможность попадания некоторых сведений из этих проектов (в ряде случаев преднамеренная) в распоряжение венского кабинета.

Проекты светлейшего князя, посвященные Польше, показывают, что альтернатива разделам существовала. Определенные круги русского и польского дворянского общества видели ее в унии между двумя государствами. Представители русской партии в Варшаве и сторонники Потемкина в Петербурге прикладывали значительные усилия для заключения подобного союза. По сравнению с разделами, уния обладала одним важным преимуществом: она позволяла польской нации продолжать развитие в едином государстве. В конкретных исторических условиях, главным образом из-за сопротивления Пруссии, был реализован более жесткий вариант — Польша оказалась поделена между тремя соседними странами.

Из проектов Григория Александровича видно, насколько вопрос о Польше воспринимался в России того времени как вопрос о национальной безопасности страны. Планы Потемкина, имея стратегической целью устранение возможной военной угрозы со стороны Польши, предлагали тактически различные варианты решения данной проблемы и менялись в зависимости от изменений военной и политической ситуации конца 80-х — начала 90-х гг. XVIII в. Этим объясняется развитие идеи проектов от союза к разделу.

Письма и сопутствующие им документы показывают, что Потемкин не имел в отношении Польши и поляков как народа предубеждения, свойственного императрице Екатерине II и многим представителям русской политической элиты. Он весьма высоко отзывался о воинских качествах польских офицеров и приложил большие усилия для заключения русско-польского оборонительного и наступательного альянса. Однако эти попытки встречали серьезное сопротивление как в самой Польше, так и при русском дворе. Благодаря происхождению и связям в Польше, позиция самого Потемкина по польскому вопросу была весьма уязвима. Екатерина II с опаской реагировала на предложения князя о сближении с Варшавой, неохотно и медленно соглашалась на союз. Когда надежды на заключение альянса рухнули, и Польша вошла в антирусский блок с готовившейся к войне Пруссией, Потемкин [153] разработал новый проект, касавшийся возможности раздела Речи Посполитой в случае нападения на Россию.

Польский вопрос решался русской дипломатией не изолированно, а увязывался с целым кругом животрепещущих проблем европейской политики, в первую очередь с борьбой России и Турции за господство на Черном море. Вопреки распространенному в историографии мнению о том, что события Французской революции 1789 г. подтолкнули Россию ко второму разделу Польши, приведенные нами документы показывают, как план нового расчленения земель Речи Посполитой складывался под влиянием конкретных событий русско-турецкой войны 1787–1791 гг. Он рассматривался петербургским кабинетом как мера предотвращения совместной прусско-польской агрессии на территорию воюющей России. Во время выработки Потемкиным плана нового раздела Польши, Варшава уже дала прусскому королю Фридриху-Вильгельму II согласие участвовать в разделе земель Российской империи.

Мы намеренно обошли в монографии все сюжеты, связанные с событиями в революционной Франции, поскольку они не являлись предметом нашего исследования. Ни один документ, касающийся польских планов России, не позволяет нам соединить польскую и французскую нити русской внешней политики времен второй русско-турецкой войны, когда выдвигались проекты Потемкина. Зато польская тема в них прочно сплетена с прусской и турецкой, вместе с которыми и существовала в реальности.

При реализации проекта о разделе сложилась уникальная ситуация: план, выдвинутый в военных условиях, был осуществлен уже после заключения мира и исчезновения возможности для совместных враждебных действий Пруссии и Польши по отношению к России. Случившееся не явилось простым актом мщения петербургского кабинета Варшаве за те неприятности, которые Россия претерпела в связи с позицией Польши в годы войны. Процессы, достигшие на польских землях в 1792–1793 гг. своей кульминации — возмущение православного населения Украины и создание магнатской конфедерации — были запущены Россией в оборонительных целях еще во время войны. После заключения мира остановить разрастание этих болезненных явлений у Варшавы не было возможности, а петербургский кабинет шел в своих действиях за выгодным для него развитием событий. Что и привело к трагическому для Польши финалу. [154]

Шведские проекты Потемкина — это куда более скромный, чем крымский и польский, круг источников, возникших во время русско-шведской войны 1788–1790 гг. Они зафиксировали скорее мгновенные реакции князя на быстро меняющуюся политическую обстановку, чем детально продуманные планы, рассчитанные на долгосрочную перспективу.

Первый из них, относящийся к 6 апреля 1788 г., в развернутой форме предоставляет императрице информацию о том, как русская сторона должна подготовиться в возможному началу агрессии со стороны северного соседа и какие меры можно предпринять, чтоб попытаться избежать войны на Балтике. Подготовка войск была проведена по плану светлейшего князя. Это дало России возможность малыми силами, в основном опираясь на флот, в первые месяцы столкновения удержать границу и предотвратить продвижение войск противника вглубь страны.

Во время конференции шведских и финских офицеров в Аньяла, желавших восстановления старой шведской конституции и ограничения прав короля, Григорий Александрович выступил перед императрицей с проектом о возведении на шведский престол (в случае свержения Густава III) великого князя Константина Павловича. Эта идея была изложена князем в конфиденциальном письме Екатерине II 29 сентября, но не получила дальнейшего документального развития, по двум причинам. Во-первых, государыня, видевшая в своем втором внуке будущего монарха для возрожденной Греческой империи, воспротивилась даже обсуждению подобного плана. Во-вторых, вскоре изменились политические обстоятельства в самой Швеции: мятеж офицерства и начавшееся одновременно с дворянской фрондой сухопутное вторжение Дании на шведские земли заставили бюргерство и крестьянство поддержать короля, и позиции Густава III укрепились.

В декабре 1788 г. один из лидеров конференции в Аньяла Ю. А. Егергорн и финский офицер на русской службе Г. М. Спренгпортен пытались предложить России план, по которому Финляндия при поддержке русских войск становилась независимым от Швеции княжеством. В ответ на ознакомление с этими планами был составлен следующий набросок проекта Потемкина по шведским делам. Он предусматривал в случае успеха действий анясльского союза и занятия Финляндии во время кампании 1789 г. русскими войсками присоединить княжество к Российской империи, даровав ему особый статус. В тот момент проект не был осуществлен из-за [155] провала конференции в Аньяла. Однако через 20 лет, при Александре I подобный план удалось реализовать, а барон Спренгпортен стал первым генерал-губернатором Финляндии, получившей в составе империи особые права.

Последний проект Потемкина, касающийся отношений со Швецией, был разработан князем уже по окончании войны. Одновременно с подачей проекта о разделе Польши и записки, посвященной планам Пруссии 23 июля 1791 г., Потемкин представил Екатерине третий документ весьма важного содержания — записку, заключавшую в себе проект союза России и Швеции. После падения Измаила, когда положение Турции сделалось катастрофическим, английский премьер-министр Уильям Питт Младший принял решение об открытом вступлении Британии в войну против России и отдал приказ об отправке английского военного флота в Балтику. Густав III получил предложение от британского кабинета разорвать мир с России и действовать совместно. Шведский король был готов на этот шаг, но просил крупной денежной субсидии. Англия промедлила с предоставлением кредита.

Именно тогда и возник проект Потемкина изменить соотношение сил на Балтийском море в пользу России, вручив Густаву III денежную дотацию, но уже со стороны Петербурга. Шведский король с готовностью откликнулся на предложение и выразил желание даже заключить с бывшим врагом союз, скрепив его матримониальным браком. Так на дипломатической арене впервые появилась идея брака шведского наследника Густава-Адольфа и великой княжны Александры Павловны. Подготовленный Потемкиным союз между Швецией и Россией был подписан уже после смерти князя, в октябре 1791 г. Однако намеченный брак сына Густава III с внучкой Екатерины II, отложенный до 1796 г., не состоялся впоследствии по конфессиональным причинам.

Уникальным является тот факт, что многие идеи Григория Александровича были приняты на вооружение государственными деятелями враждебно настроенными не только лично к Потемкину, но даже к его памяти, и негативно относившимися к политическим усилиям друг друга: П. А. и В. А. Зубовыми, Павлом I, Александром I. То, что без реализации идей Потемкина не могли обойтись политики столь разной ориентации, доказывает объективную потребность империи в выдвинутых светлейшим князем проектах.

Список литературы и источников

I. Источники

А. Опубликованные

1. Апраксин С. С. Журнал происшествий войны против шведов в 1788, 1789 и 1790 годах //PC 1876 №11 С 431

2. Архив Государственного Совета СПб , 1869 Т I Ч. I-II

3. Архив Кн.язя Воронцова M , 1870–1895 Кн. XII, XIII

4. Барское Я. Л... Письма имп. Екатерины II к гр. П. В. Завадовскому//РИЖ 1918 Кн. 5

5. Барское Я. Л... Переписка московских масонов XVIII в 1780–1792 П., 1915

6. Барское Я. Л... Письма Екатерины II Г. А. Потемкину //ВИ 1989 №7,8,9,10,12

7. Бумаги Князя Григория Александровича Потемкина-Таврического СПб, 1893

8. Вернадский Г. В. Записки о необходимости присоединения Крыма к России б. г.

9. Вигель Ф.. Ф.. Записки Т II М, 1828 С. 233

10. Воронцов А. Р. Записки о моей жизни и о различных событиях, совершившихся в течение этого времени как в России, так и в Европе//РА 1883 Т 1 И. Воронцов С. Р. Автобиография // РА 1876 № 1

12. Гарновский М. А. Записки Михаила Гарновского // PC 1876 №1,5,6

13. Грот Я. К. Бумаги императрицы Екатерины II, хранящиеся в государственном архиве иностранных дел // Сб. РИО 1880 Т 27

14. Дашкова Е. Р. Записки 1743–1810 Л., 1985 С. 105

15. Дневник A. B. Храповицкого 1782–1793 (По подлинной его рукописи) СПб, 1874

16. Дримпельман Э. В. Записки немецкого врача о России в конце прошлого века // РА 1881 № 1

17. Екатерина II и Г. А. Потемкин. Личная переписка 1769–1791 гг. M., 1997

18. КФЦЖ 1787 года СПб., 1886, 1791 г. СПб., 1890

19. Сборник военно-исторических материалов СПб , 1891–1895 Вып. IV, VI-VIII

20. Сегюр Л.-Ф.. Записки о пребывании в России в царствование Екатерины II // Россия XVIII века глазами иностранцев Л., 1989

21. Сочинения и письма Хемницера по подлинным его рукописям СПб., 1873

22. Суворов A. B. Письма M , 1987

23 General Observations Regarding the Present State of the Russian Empire. London, 1787

24 Tettres d'amour de Catherine II a Potemkine Pans, 1934

25 Minerva 1797–1800

26 Pares and correspondence of James Hams Tondon, 1844 V I P 175

27 Segur, Count de. L. Memoirs and Recollections of Count Segur, Ambassidor from France to the Courts of Russia and Prussia London, 1827

Б. Архивные

1. АВПР Ф. 5 № 585, 587, 588 Ч. I-II, 589, 591 Ч. I-II

2. ГАРФ Ф. 728 Оп. I Ч. I №416, 417

3. ГИМОПИ Ф. 197 №1

4. OP РИБ Ф. 73 № 262, Ф. 369 Собр Бонч-Бруевича ВДК 375 Ед. хр. 29

5. РГАДА Ф. 1 №43, 54, Ф. 5 № 85 Ч. I-III, Ф. 10 Оп 3 №557

6. HUDBF A/ 52 Jg 2 # 9?12? 15–20? 22? 37? A 54 Jg 2 # 10? A DEF # 2388

II. Литература

1. Альперович M. C. Франсиско де Миранда в России M, 1986

2. Богумила А. К истории управления Новороссией Кн. Г. А. Потемкиным Екатеринослав, 1905

3. Волошина Н. Ю. «Приехал служить великому Князю» // Источник № 1 1995

4. Брикнер А. Г. Война России со Швецией 1788–90 СПб , 1869

5. Брикнер А. Г. История Екатерины Второй М,1991

6. Брикнер А. Г. Потемкин СПб ,1891

7. Брикнер А. Г. Разрыв между Турцией и Россией в 1787 г //ЖМНП 1873 TCLXVIII Отд 2

8. Брикнер А. Г. Путешествие Екатерины II в Крым //Исторический Вестник 1885 №9

9. Бугановы В. И. u A. B. Полководцы XVIII в M , 1992

10. Бушуев C. B. История государства Российского Историко-библиографические очерки XVII-XVIII вв. М, 1994

11. Вшшшевский К. Вокруг трона M , 1989

12. Валишевский К. Роман одной императрицы М,1989

13. Володихин Д. М. Замечательные российские историки М,1997

14. Григорович Н. Канцлер Александр Андреевич Безбородко в связи с событиями своего времени // Сб РИО 1881 Т 29

15. Данилевский Н. Я. Россия и Европа M , 1991

16. Дружинина E. И. Кючук-Кайнарджийский мир 1774 г (Его подготовка и заключение) М,1955

17. Дружинина Е. И. Северное Причерноморье в 1775–1800 М,1959

18. Дубровин Н. Ф. Присоединение Крыма к России СПб, 1889 Т IV

19. Дугин А. Г. Конспирология M , 1993

20. Екатерина Романовна Дашкова Исследования и материалы СПб, 1996

21. Елисеева О. И. Вельможная Москва M , 1997

22. Елисеева О. И. «Кровь und Почва» по Шахмагонову // История России в мелкий горошек M , 1998

23. Елисеева О. И. Переписка Екатерины II и Г А Потемкина времен второй русско-турецкой войны (1787– 1791) М,1997

24. Жизнь генерал-фельдмаршала Князя Г А Потемкина-Таврического СПб ,1811

25. Жизнь Князя Гр. Ал. Потемкина-Таврического Взято из иностранных и отечественных источников M, 1808

26. Знаменитые Россияне XVIII-XIX вв. СПб , 1996

27. Заичкин И. А., Почкаев И. Н. Екатерининские орлы M , 1996

28. История Государства Российского Жизнеописания XVIII в М,1996

29. История дипломатии М, 1941 Т. I

30. Кабузан В. М. Народы России в XVIII в Численность и этнический состав M, 1990

31. Каменский А. Б. «Под сению Екатерины « СПб, 1992

32. Каменский А. Б. Жизнь и судьба императрицы Екатерины Великой M, 1997

33. Кизеветтер A. A. Исторические силуэты Ростов-на-Дону, 1997

34. Конзеля Л.. Цегельский Т Концерт трех черных орлов Споры о разделах Польши // Историки отвечают на вопросы М, 1990

35. Костомаров Н. И. Последние годы Речи Посполитой М,1870

36. Кросс А. Г. Британские отзывы о личности и карьере E. P. Дашковой (1762–1810) // Екатерина Романовна Дашкова Исследования и материалы СПб, 1996

37. Лашков Ф. Князь Г А Потемкин-Таврический как деятель Крыма Симферополь, 1890 [168] 38. Леннрут Э. По-родственному Шведский король Густав III приходился Екатерине II двоюродным братом //Родина 1997 №10

39. Леннрут Э. Великая роль Король Густав III, играющий самого себя СПб , 1999

40. Леонтьев К. Я. Избранное М, 1993

41. Ловягин A. M. Григорий Александрович Потемкин // Русский Биографический Словарь Т 14 СПб, 1905

42. Лопатин В. С. Потемкин и Суворов М,1992

43. Маркова О. П. О происхождении так называемого Греческого проекта (80-е годы XVHI в.) // История СССР 1958 №4

44. Масловский Д. Ф. Кинбурн-Очаковская операция (1787–1789) //СБВИМ 1891 Выл IV

45. Молева Н. Архивное дело № «Секрет» Потемкина Таврического М,1980

46. Никитина А. Б. Воронцовы и H А Львов // Воронцовы — два века в истории России Материалы научной конференции Владимир, 1992

47. Носовский Г. В. Фоменко А. Ф. Империя М, 1997

48. Огарков В. В. Г А Потемкин, его жизнь и общественная деятельность СПб , 1892

49. Павленко Н. И. Екатерина Великая // Родина 1999 №1

50. Павленко Н. И. Екатерина Великая М,1999

51. Панченко A. M. «Потемкинские деревни» как культурный миф // XVIII в Сборник 14 Русская литература XVIII — начала XIX в. в общественно-культурном контексте Л. , 1983

52. Петрушевский А. Ф. Генералиссимус Князь Суворов СПб , 1900

53. Пушкин А. С. Полн собр. соч. В 17-тит М, Л., 1937–1959 Т 9

54. Рагинский В. Маленький серебряный меч // Родина 1997 № 10

55. Рогинский В. В. Густав III // Исторический лексикон XVIII в M , 1996

56. Родина Т. А Русский дипломат в Лондоне (Дипломатическая деятельность С. P. Воронцова) // Россия и Европа Дипломатия и культура М,1995

57. Розанов В. В. Сочинения М, 1990

58. Русский Биографический Словарь Т 14 СПб , 1905

59. Самойлов А. Н. Жизнь и деятельность генерал-фельдмаршала Князя Григория Александровича Потемкина — Таврического//РА 1867 №VI-XI

60. Сафонов ММ. Конституционный проект H. И. Панина — Д. И. Фонвизина // Вспомогательные исторические дисциплины Т. VI. Л, 1974

61. Семевский М. И. Григорий Александрович Потемкин-Таврический 173 9–1791 // PC 1875 № III

62. Скаловскш Р. Жизнь адмирала Ф. Ф. Ушакова СПб , 1857 Т I

63. Скепнер Л.. С. А. Р. Воронцов и M. H. Радищев // Воронцовы — два века в истории России Материалы научной конференции. Владимир, 1992

64. Соколовская Т. О. Капитул Феникса. Спб ,1911

65. Соловьев С. М. История падения Польши. M , 1863

66. Соловьев С. М. Сочинения В 18-ти кн. Кн. XIV История России с древнейших времен Т 27–28 М, 1994

67. Сорокин Ю. А. Павел I // ВИ 1989 № 2

68. Тиктопуло Я. Мираж Царьграда О судьбе Греческого проекта Екатерины II // Родина 1991 №11–12

69. Труайя А. Екатерина Великая M , 1997

70. Удовик В. А. Символ веры А. Р. Воронцова // Воронцовы — два века в истории России Материалы научной конференции Владимир, 1992

71. Фатеев А. Н. Потемкин-Таврический Прага, 1945

72. Храповицкий А. В. Памятные записки М, 1990

73. Шахмагонов Н. Ф. Храни Господь Потемкина М,1991

74. Шильдер И. К. Екатерина II и Густав III, король шведский // PC 1876 № 11

75. Шляпникова Е. А. Государственная деятельность Г А Потемкина Липецк, 1997

76. Шляпникова Е. А. Григорий Александрович Потемкин // ВИ 1998 №7

77. Щебалъский Н. К. Потемкин и заселение Новороссийского края // Сборник антропологических статей о России и странах ей прилежащих М, 1868 Кн. I

78. Щербатов ММ. Ответ на вопрос что думать следует о поступке нашего правительства в рассуждении нынешней турецкой войны // ЧО и ДР (Чтения в Обществе истории и древностей российских при Московском университете) 1860. Кн. I

79. Щербатов ММ. О повреждении нравов в России // Столетие безумно и мудро Век XVIII M, 1986

80. Эйдельман Н. Я. Грань веков // В борьбе за власть Страницы политической истории XVIII в M , 1988

81. Эйдельман Н. Я. Письма Екатерины II. Г. А. Потемкину // Вопросы истории 1989 № 7

82. Экштут С. А. На службе российскому Левиафану M , 1998

83. Энгелъгардт Л.. Н. Записки//Русские мемуары Избранные страницы XVIII в М, 1988

84 Arneth A. R. Joseph II und Katharina von Russland Wien, 1869

85 Arneth et Geffroy. Marie-Antoinette Correspondence secrete entre Marie-Thérèse et le Mercy-Argenteau Paris, 1874

86 Arneth. Mana Theresia und loseph V III

87 Die Papieren des Gustav der III-s Hamburg, 1845 V III

88 Kahnka W. Ostatme lata panowama Stamslawa Auguasta, Krakow, 1891

89 Liske X. Beitrage zur Geschichte der Kamower Zusammenkunft (1787) und ihrer Vorlaufer // Russish Revue 1874

90 Madanaga de I. Russia in the Age of the Catherine the Great New Heaven and London, 1981

91 Pansai vin Fürst der Finstemiss und seine Geliebte, so gut wie geschehen Germanien, 1794

92 MourousyP. Potemkme mystigue et conguerant Pans, 1988

93 Raeff M. Intreduction // Madanaga I de Russia m the Age of Catherine the Great New Haven -L , 1981 P 3

94 Raeff M. Catherine the Great A profile ' 7, 1972

95 Raeff M. Der std der russischen Reichspolitik und Fürst G A Potemkin // Tahrbucher für geschichte Osteuropas //NF 1968 Bd 16 Hf 2

Дальше

Познавательные статьи:



Организация работы процедурного кабинета

Статус республик в составе РФ

Понятие финансов, их функции и особенности

Сущность демографической политии