Маленький зелененький… занавес

Даниил Шмель

schmel.dan@yandex.ru

Белая лошадка

Циничная комедия

Дюха

Петровна

Крючок

Жена Крючка

Алкоголичка

Мальчик (ангел)

Соседи

Осень. Раннее утро. Поселок городского типа. Подмосковье это или какое-то другая местность, сам черт не разберет. Одним словом, захолустье, с бесцветными домами и покосившимся на сторону грибком-песочницей во дворе.

На стене дома написано: ГОЛОСУЙ НЕГОЛОСУЙ ВСЕРАВНО ПОЛУЧИШ (последнее слово чем-то замазано). Краска на шляпке «грибка» облупилась от времени, но кругляшки мухомора кое-где остались. В общем, старый «грибок», еще советский.

Под шум проходящего электропоезда из подъезда выходит Д ю х а – небритый мужчина 45-ти лет, с лопатой и бутылкой кока-колы, опорожненной на половину.

Д ю х а (посмотрел на небо). Дождь будет. А может, и нет. Да, в общем-то, по. (Огляделся по сторонам.) Тихо-то как. Видать, воскресенье. (Обратил внимание на стенной «слоган».) Воскресенье, точно. Голосование сегодня. (Пауза.) В прошлые-то выборы я свою первую любовь увидал. Прямо на избирательном участке. (Сплюнул.) Да, в общем-то, по. И на нее, и на все остальное. (Хлебнул кока-колы, подошел к «грибку».) Ну здравствуй, мухоморыч. Узнал Дюху? Молчишь? Ну молчи, молчи, я зла не держу, теперь все молчат. Время такое молчаливое, ничего не поделаешь. Хотя и разговорчивые попадаются. Даже слишком. Вон, сожительница моя. Как бухнёт – так трындит не остановишь. А Крючок? Крючка-то, одноклассника моего, знаешь, конечно. Тот еще трындобол, хоть и бизнесмен. Да я и сам покалякать не прочь, было бы с кем. Ладно, давай-ка мы тебя, мухоморыч, поправим чуток. А то смотреть больно на косого-то. Поправим, а кто другой, может, и покрасит потом. Хотя кто покрасит? Всем на тебя по, кроме Дюхи.

Пауза. Налегает на «грибок», пытаясь выпрямить его, но тот не поддается.

Так и знал: проблемы будут. Крепко папаня тебя воткнул. На совесть. Сорок лет торчишь, и всё тебе по. (Разгребает песок у опоры «грибка».) Да он и сам твердо на ногах держался, папаня-то мой. И бухнуть мог, и все такое, а почти до полтешка дотянул здоровым как бык. И еще бы пожил, если б электричкой не зарезало. По пьяни, само собой. Рельсы переходил. Рельсы-то у нас вон, прямо за домом. А он с той стороны поселка шел, из мастерских. С работы, то есть. Песню пел, говорят. «Я люблю тебя, жизнь, и надеюсь, что это взаимно». Пел-пел, ну а тут... В общем, голова вжик и – в сторонку. Прям как писатель сочинил, про которого передачу показывали, до того как телевизор бабским местом накрылся. Бугалкин, по-моему, или как-то так, не помню. Но он-то сочинил, а тут по правде отлетела башка и в кусты закатилась. Как футбольный мяч, бляха-муха, за милую душу. (Пауза.) Да, знатный был плотник. Потому и стоишь ты монументом, хоть и кривым. Но это от времени – кривой. Время оно и не таких косит, мухоморыч. Особенно нынешнее. Кризис. Изоляция, бляха муха. И эти... как их... скрепки. Что за скрепки, этого я никак не пойму. Да и по, если честно. (Пауза. Воткнул лопату в песок.) Пить хочется. Не после этого, не думай. Теперь всё. Баста. Завязал. И не просто завязал. Закодировался. В райцентр мотался. Выдержал, как положено, трезвую недельку и поехал лечиться. Где взял деньги на врача, спросишь? Неважно. Где взял – там уже их нет.

Пауза. Пьет кока-колу.

Что же я хотел сказать-то, мухомор? А, не знаю, помнишь ли ты, как мать моя переживала. Месяца два, наверно, в трауре отходила. То ли от большой любви к папане, то ли оттого, что он двух деток осиротил. Враз. Одним махом. Но сестра-то моя скоро замуж выскочила и на ту сторону отвалила. Она ж меня на семь или восемь лет старше, сестра-то. А я в ту пору только шестой класс одолел. Щенок, можно сказать. Кормить-одевать надо. (Пьет кока-колу.) Эх, бляха-муха, это я теперь не держу зла, а тогда... Тогда я удавить мамашу свою хотел. Ударница, бляха-муха! (Схватил лопату, копает.) Вон, сейчас на «Искре» все цеха стоят, а раньше-то... Гудит, как улей, родной завод. Ну и мамка гудела вместе с ним. Токарем второго разряда. И неплохим токарем, между прочим. Медальку имела, почетные грамоты, то да се. И вот... Короче, месяца через два после батяниных похорон начала моя маманя с катушек слетать. Рюмка за рюмкой, за милую душу. И как-то на похмелье оторвало ей на заводе... нет, не башку, слава богу. Палец. Два членения, вот по сих пор в станок замотало. В общем, оформила мамаша инвалидность и – вперед, с песней. Да ты должен это помнить, мухоморище. Окно-то мое на первом этаже. Помнишь, поди, как она в этом окне день-деньской маячила, прохожих зазывала. Мужиков, в основном. Тех, что из магазина шли, с пузырем в кармане. В общем, спилась быстро. Так, что я и свистнуть не успел. Все пропила, что в доме было. Все, что с отцом ударным трудом наживалось. Вазы, сервизы, даже ложки с вилками. Все исчезло, подчистую и быстро как-то. Я когда то время вспоминаю, удивляюсь, бляха-муха: как же ее материнства не лишили? У сестры-то уже своя жизнь была, на той стороне. А меня за милую душу могли в детский дом отрядить. И как же пронесло-то? Нет, мне, в общем-то, по, но все равно занятно. Наверно, не стуканули. По-настоящему, со всей гражданской ответственностью, как стучат друг на друга теперь. Хотя пару раз менты приезжали. Приедут, притон разгонят, беседу проведут, и дело с концом. И продолжалась жизнь пропойная. Била ключом! После вилок да ложек принялась мамаша за детские игрушки мои. Все пропила, до одной. Да, в общем-то, и по, я к тому времени из малолетства вышел.

Пауза. Стоит с лопатой, предаваясь воспоминаниям.

И все-таки одну игрушку мне было жалко. До слёз, бляха-муха, как сейчас помню. Да не игрушку даже. Качалку. Лошадку белую с черными крапинками. Не отнес ее вовремя сестре своей. На ту сторону, для сохранения, хотя мысль такая, вроде, была. Славная лошадка, подарок деда по отцовой линии. Да ты, может, помнишь, мухомор? Я ведь иногда и во дворе на ней качался. Вот тут, у песочницы. Туда-сюда, вперед-назад. Благодать. Одно неудобство: писька побаливала. Вернее, яйца. Но что поделаешь, не заграничная лошадка, нашего отечественного производства. Кому она ее сбагрила, так и не знаю. А может, украли. Но только пришел я из школы и в комнате своей лошадки не увидал. Зато другое увидел, но об этом стыдно рассказывать. Даже тебе, мухомор. Одно могу сказать. Это сейчас я зла не держу. Это сейчас мне по. А тогда и сукой ее, и тварью, и какими только словами не окрестил, мать родную свою. Всю ночь рыдал в подушку, как баба. Потому что дед к тому времени отошел в мир иной, и хотел я сохранить лошадку вроде памяти о нем, что ли. Любил он меня шибко, дедуля мой, души во мне не чаял. (Смеется.) Ленинской улыбкой называл, слышь, мухоморыч. Так и говорил, бляха-муха: ленинская улыбка ты моя! Ну а что ты хочешь: семидесятые. Ленин тогда в авторитете был. А у меня и впрямь улыбка с рожи не сходила. Не ведал мальчонка, какая сучья жизнь его за углом поджидает и не ровен час, в горло вцепится. Оттого, наверно, и улыбался, что не ведал. (Пауза.) Ладно, так и быть расскажу. По секрету, как другу. (Закуривает.) Расскажу, что увидел я вместо лошадки своей. В первый раз жизни. По-настоящему. И как ебаться после этого захотел. Тоже-по настоящему. До этого случая я только дрочил. Когда один, когда с Крючком на пару, в леске за домами. Но голых баб мы не видали. И как ебутся не видели ни разу. И надо ж было случиться, что на первую еблю я наскочил не по любопытству, а ненароком. А как дело-то было. Я ведь когда лошадки своей в комнате не нашел, тут же к мамаше рванул. В ее комнату, то есть. Дверь пинком, ну а там... Лежит моя мамаша без всего, а на ней сученыш какой-то разминается. Не знакомый мне, небритый, с прыщавой жопой. Одежда на полу, рядом бутылка пустая валяется, кровать ходуном. Не знаю, сколько я простоял с разинутым ртом, на жопу его глядя. Да только усёк он меня. Усёк и прохрипел что-то вроде «выйди!» Послушал я его, куда там. Где лошадка, говорю? А он опять свое: выйди, мол, пацан. Схватил я с пола бутылку – первое, что под руку попалось – и по затылку ему, со всей дури – шарах! Ну он и обмяк на мамаше. А она даже не шелохнулась, по-моему. Как лежала бревном, пьяная в усмерть, так и осталась. Огляделся я: и здесь нет лошадки. Понял, что пропили ее, как и все остальное. Полил я их последними словами, какие только на ум пришли, и выскочил из дома. Куда побежал, не помню. Кажись, в лесок, от всех подальше. (Пауза.) Этого козла я не убил, оглушил только бутылкой. Я его через несколько дней у магазина видел, бухого, но в добром здравии. Больше он к нам не заглядывал. А я в тот день понял, что мамаша моя не просто алкоголичка, но еще и блядь конченая. Но вот ведь что самое интересное. Когда вся эта мудистика улеглась, захотелось мне ебаться. То есть, мне и до этого хотелось, но теперь, как говорится, со страшной силой. И не какую-нибудь девчонку выебать захотел, а мамашу собственную. Ненавидел ее лютой ненавистью, а захотел. И мог бы. Она ведь в таком отрубе и потом часто лежала. Еби – не хочу. Не стал. И хорошо, что не стал. Ума хватило. Но с этого дня детство мое кончилось. Оно, конечно, и до этого уже на детство похоже не было. Но тут уж, как говорится, черта была подведена. Жирная, чувствительная. Проплакал я всю ночь, под утро только вырубился. И приснилась мне белая лошадка моя. Будто смотрит она на меня глазенками своими стеклянными и спрашивает: что ж ты, Дюха, не уберег меня, сестре не отнес? Кто же ты после этого? И с тех пор стала она мне сниться часто. И в школьные годы дальнейшие, и в ПТУ, и в армии, бляха-муха. И после дембеля еще долго снилась. И один и тот же вопрос задавала: что ж ты не уберег меня, сука последняя Дюха? (Пауза.) А потом перестала сниться. Как отрезало. За раз. И вот надо ж, на пятом десятке возвращаются сны из того же периода. (Вздохнул.) Детство не детство, юность не юность. Вот учитель мой недавно снился. Историк. Виктор Тимофеевич, классный руководитель. И мужик он тоже был классный, между прочим. Правду-матку рубил за милую душу. Скажет, бывало, нам, ученикам: вас по пьянке стряпают, а потом мучайся с вами школа. Скажет и тут же почему-то: Зозулин, к доске! Ну я и шагаю, опустив глаза. Почему глаза опускал? Ведь не по пьянке заделанным был. По трезвяку, как пить дать. Почему, мухомор? Молчишь? Ну молчи, молчи, я зла не держу.

Пауза. Выплевывает чинарик, копает.

Умер он года три тому. Мужик что надо, с чутьем юмора, ага. Помню, проходили татарское иго. Карта этого... Куликова поля на доске висела. Лешка Крючков, Крючок, то есть, указкой в нее ткнул и говорит: советские войска расположились вот здесь. А Виктор Тимофеевич ему: ну да, советские войска под Сталинградом. Умора, бляха-муха. (Пауза.) Ну, как тебе все это, мухомор? Небось, если б волосы были, поседели бы от повести моей неприличной. Но что поделаешь, когда правда рассказывается. Французы-то как говорят: се ля ви. Это значит: жизнь такая. Сучья жизнь, то есть. Моя жизнь. На полную катушку, бляха-муха. И, представь себе, в школе не знали, что у меня дома делается. До поры до времени, конечно. Нет, без шуток, поселок у нас хоть и небольшой, но так случилось, что все мои сверстники на той стороне жили. Один только Крючок по соседству. И вот он-то спросил однажды: Дюха, а у тебя чо, мать пьет? Шила в мешке не утаишь, как говорится. Конечно, он знал обо всем. Знал, но не выдал. Понимал, что мне стыдно будет. Эх, Крючок, Крючок, выходит, зря я тебя в детском саду сукой назвал. Хотя не помню я этого. Он помнит, а я нет. Говорит, с улыбкой назвал. Ну да, с ленинской, бляха-муха. (Пауза.) Крутым стал. Приемкой цветмета занимается. Цветного металла, то есть. Алюминий, латунь и прочее. Изменился – ужас. Снега зимой не выпросишь, только в обмен на нержавейку. Но я не держу зла. Ни на мать свою, ни на Крючка. Мать инсультом похмельным бог наказал. Без мук. Одним ударом, когда я в армии был. А Крючок... у него еще все впереди. Либо кирпич на башку свалится, либо в столб въедет. «Мерседес» у него последней модели. Летает на нем как угорелый. Здесь же, бляха-муха, ни одного светофора. А паркуется во-он там. Сейчас что-то нету. К любовнице, наверно, умотал. Еще с вечера. А чего ему не гулять? Детей нет, жене по, отпускает без слов. Сама тоже не прочь на сторонке подъебнуться. В райцентре, он ее оттуда притащил. В общем, так и живут. Но мне по, пускай живут, как хотят. До поры до времени.

Пауза. Пьет кока-колу, смотрит на бутылку.

Сожительница принесла, водку запивать. Ее как из продуктового вышибли, так она кое-чего с собой прихватила. Консервы, там, гречку, макароны. (Щелкнул себя по скуле.) Ну и это дело, само собой. «Путинку». Я с нее чуть не блеванул. Палёная, наверно. А скорее всего, такой и должна быть. Чтоб боялись, бляха-муха. (Смеется.) В общем, взяла вместо выходного пособия. Втихую.

Копает. В это время из подъезда выходит и роется в сумке П е т р о в н а – полнотелая женщина под 70.

(Вдруг.) Нет, предлагал же по-хорошему. Закодироваться. Вместе. Ну а потом уж как-нибудь с работой... Не захотела. И чо теперь? У меня-то работы нет. Я ее заебался искать, если честно. Был бы хоть Интернет, как у других, а то приходится по газетам. Сто звонков назвонил, и везде одно и то же. Спрашивают: когда проходил переаттестацию, ну и всё такое. Какая, бляха-муха, переаттестация? Я варю как бог. Маска, электроды, руки. Чо еще надо? Но оказывается, не тут-то было, сейчас всё больше аргонщики в ходу. Это когда для наложения малюсенького шва тратится один электрод. Как говорится, этот... как его... прогресс, бляха-муха. В общем, никуда не берут. Да и по, если че... (Увидел Петровну.) А, вылезла, сука. Долбануть бы тебя лопатой, да так, чтоб мозги на стенку. (Поднимает воротник, отворачивается, желая остаться незамеченным.)

Пауза. Петровна достает конфетку, кладет в рот, идет мимо «грибка», останавливается.

П е т р о в н а. Дюха, ты? Чо под грибком-то?

Д ю х а. Я тебе не Дюха.

П е т р о в н а. А кто ж?

Д ю х а. Андрей Валентинович.

П е т р о в н а. Ишь ты. Ну-ну. Конфетку хочешь?

Дюха молчит.

Тут это, Люська звонила, привет тебе передает. (Пауза.) Люська, звонила, говорю. (Пауза.) А, ну тя к лешему. Голосовать идешь? (Пауза. Заметила лопату.) Погоди, а чо это у тебя? Лопата, чо ли? Хи-хи. Клад ищешь?

Д ю х а. Могилу тебе рою.

П е т р о в н а. Дурак. (Уходит.)

Д ю х а. Издевается, гнида. Ненавижу. И Люську ее ненавижу. Люська – любовь моя первая. Восьмой класс, как щас помню. Тогда они к нам в поселок приехали. Из Магадана, кажись. А может, и нет. Приехали и в соседнем подъезде поселились. Вон, на четвертом этаже. Люську в «б»-класс взяли. В параллельный, то есть. Я-то в «г» учился. А вот, поди ж ты, в нее влюбился. Будто у себя классе не в кого было. Влюбился, и она ко мне, вроде бы, тоже того. Как в песне пелось, про крейсер «Аврору»: судьбы наши похожи были. Она тоже без отца росла. То ли развелся он с Петровной, то ли еще чего, не знаю. Люська не рассказывала. Скорее всего, развелся. Но мне по, дело не в этом. А дело в том, что эта сука Петровна велела Люське стороной меня обходить. Типа, мать у него алкашка, сам он неуч, в комсомол не приняли, и вообще не пара тебе. Я это услышал через ихнюю дверь, когда к Люське поднялся. Типа, за домашним заданием. Поднялся, но после таких слов заходить не стал. Подошел к ней на следующий день в школе, возле туалета. Здравствуй, говорю, Люся. А она мне: шел бы ты, Зозулин, куда подальше. На всю жизнь запомнил эти ее слова. Обидно мне было, мухомор. Да и кому от такого обидно не будет. Помню, Крючок сказал, типа, плюнь ты на нее, раз она такая. Крючку она почему-то не нравилась. А я долго не мог ее забыть. Даже сейчас иногда жалею. И знаешь, о чем? Мы ведь с ней, до того как эта гнида нас разлучила, успели пару-тройку раз прогуляться. И по улицам ходили, и в лесок заглядывали, она там цветочки собирала. Так вот, вместо того, чтобы ей про жизнь свою трепать... а я ей все рассказал, бляха-муха! И про деда, и про отцову башку оторванную, и даже про лошадку исчезнувшую. Про лошадку, наверно, не надо было рассказывать, потому что это как бы личное, святое как бы. Да вообще, ни про что не надо было рассказывать. А надо было вместо этого засадить ей по самые яйца, и дело с концом. А к тому времени у меня прибор уже ходовой был. Я когда Люську за руку брал, он у меня как конь вздымался. Да и у Люськи все уже оформилось по первому разряду. Сиськи, бедра, вся структура чин-чинарем. Короче, завали я ее тогда в травушку-муравушку, и она бы уж точно была моей. Не решился, бляха-муха. А надо было. (Пауза.) Свинтила отсюда лет десять назад. За негра вышла. Где его только подцепила? На этих, наверно... как их?.. сайтах. Я помню, как ей Интернет подключали какие-то мудаки из райцентра. Ну вот и нашла себе гориллу, бляха-муха. Приезжала тут. С ним вместе. Как раз в прошлое голосование приезжала. Я их на избирательном участке встретил. В школе, то есть. Представь, мухомор, негр на избирательном участке. И не на каком-нибудь там зимбабвовском, а здесь, в нашей дыре. Как тебе это? Молчишь? Ну молчи, молчи. (Пауза.) А сегодня опять голосование. Не пойду. Раньше ходил, а теперь – по. (Кивнул на стену дома.) Вон, видишь: «голосуй не голосуй...» ничего не зависит. (Пауза. Подумал.) А вообще, надо бы пойти. За «Единую Россию», бляха-муха! Чтоб они Петровне пенсию под корень вырубили. (Пауза. Подумал.) Не, не пойду. Их и без меня доконают, пенсионеров-то. «Денег нет, держитесь». Смело сказано, сука. Видать, в детстве морду не били, иначе бы за базар отвечал. Но что самое интересное: пенсионеры сами же за них и проголосуют. Во, бляха-муха, этот... как его?.. па-ра-докс.

Шум мотора, визг тормозов.

(Посмотрел вдаль.) Явился, король нержавейки. Холеный. При галстуке. Удавить бы тебя на этом галстуке.

Хлопнула автомобильная дверца, пикнула сигнализация. Появляется К р ю ч о к, бежит мимо «грибка».

К р ю ч о к. Дюха, привет. Чо ты в такую рань?

Д ю х а. Крючок, дай стольник.

К р ю ч о к. Нет налички.

Д ю х а. Постой!

К р ю ч о к (тыкая в часы). Время, Дюха. К тёще надо. Извини. (Убегает за угол дома.)

Д ю х а. Ну вот, что я и говорил. Жадный – смерть. Своим холуям копейки платит. Предлагал и мне в приемке работать. Отказался я. Потому что стыдно это. Но он не знает что такое, когда стыдно. От армии откосил без стыда и совести. Сказал военкому, что болеет этим... энурезом. Это когда человек во сне обоссывается. В больнице несколько ночей пролежал. Ссал под себя, чтобы доказательства были. И доказал, белый билет выдали. Мне советовал то же самое сделать. Но я сразу в Морфлот попросился, на три года. У меня, правда, было такое в детстве. Энурез, то есть. Было, но не долго. Ссался, как все, потом прошло. А в Морфлот меня не взяли по другой причине. Плоскостопие врожденное, бляха-муха. В стройбат отправили, на Дальний Восток. Два года кирпичи из говна укладывал, даже стрелять толком не научился. Только бычки. Я ведь когда служил, с куревом туго было. Да и не только с куревом. Со жратвой тоже. (Усмехнулся.) Это как в старом анекдоте. (Берет кока-колу, садится на доску песочницы.) Короче, мужик с голоду подыхал. Все проверил, нигде ни крошки. Смотрит, кастрюля в углу стоит. В нее еще не заглядывал. Ну, думает, если и в ней ничего, то пришел мне пиздец. Подползает, крышку снимает. А там зеленый хмырь сидит. Маленький такой, глаза выпучил. Мужик спрашивает: ты кто? Тот моргнул. Я, говорит, Пиздец. А чо тут делаешь? Да так, пришел. (Пауза.) К чему это я? А, к тому, что в кастрюле у Советской власти такой же хмырёныш притаился. Не успел я дембельнуться, как она рухнула. На вроде тебя, мухомор. А чо, еще бы немного, и маленький зелененький тебе. Упал бы, вздохнул и кончился. (Смеется.)

Пауза. Пьет кока-колу, ставит бутылку, замечает надпись на доске песочницы.

«Соломатин пидор». Нормально. Интересно, кто такой Соломатин? В нашем доме таких, вроде, нет. Пидор, правда, есть. Не первой свежести пидор, за шестьдесят. В третьем подъезде живет. На вы всех называет, даже малолетних. Сквалыга не хуже Крючка, рубля не даст. Но он, кажись, не Соломатин. А может, и не пидор вовсе. Похож малость, а там поди-знай. Этот, как его?.. Сценарист кино, короче. Пишет свои сценарии и в Москву отправляет. А про что пишет, даже не знаю. Догадываюсь, что говно, а там... (Вдруг.) Да, мухомор, у нас ведь тут кино снимали. На той стороне. В самом начале лета, ага. На поселковом Совете и на клубе объявления присобачили. Кто, мол, хочет сняться в массовых... этих... как их... ну неважно. В общем, кто хочет сняться в кино, приходите записываться. Весь поселок собрался. Я тоже пришел. Пришел да не снимался. А что получилось-то. Явился я, значит, к десяти утра, как в объявлении сказано было. Смотрю, автобусы ихние стоят, кругом какие-то бандуры с проводами, а вокруг этих бандур молодые парни шныряют. Тоже, наверно, пидоры. Но, может, и нормального ориентира. Матерятся – жуть. Даже у нас таких слов не слыхали. В общем, пидоры и местноты куча. Сожительница моя, гляжу, тут же ошивается. Но тогда она еще не была сожительницей, меня с ней там черт свел. Короче, спросил я: что надо делать, чтобы сниматься? Один из этих пидоров махнул башкой в сторону автобусов: туда, мол, иди, там записывают. Ну я и пошел. Мне потом сожительница сказала, что автобус я перепутал, не по той лестнице поднялся. Но, в общем, захожу я в автобус и вижу, бляха-муха. Какой-то говнюк в цветастом пиджаке девку на столик повалил, за волосы держит и горлопанит: «Где деньги, сука?!» Не знаю, что меня понудило, да только говорю я ему: «Эй ты, козел, пусти ее». Зыркнул он на меня своими мигалками, а мигалки хитрые, поганые. Ты кто, говорит? Конь в пальто, отпусти девку. А он мне: слышь, мужик, дуй отсюда, говорит. И к девке обратно повернулся. Давай, говорит, еще раз попробуем, типа, не получается. Ну нет, думаю, второго раза не будет. По спине его ладонью – тюк. Несильно так, в легкую. Он опять – ко мне. Ты еще здесь, говорит? Вали отсюда и дверь закрой, мы работаем. Девка почему-то засмеялась, тихо так. И тут меня злоба взяла. Я вообще не люблю, чтобы со мной так разговаривали, да еще какой-то пидор залетный. Ну и бросился на него с кулаками. Бросился, да не тут-то было. Силен оказался, гаденыш. С лестницы меня скинул, затылком на асфальт. В общем, очнулся я в больнице, на койке в коридоре, с сотрясеньем мозгов. Гляжу, в ногах сожительница сидит. Тогда она еще не была сожительницей, просто пожрать мне принесла. А этого говнюка я потом в кино видел. И девку эту видел. А в том автобусе он ее не по-настоящему пытал. Сожительница сказала, что это они репи… репо... Да, в общем, по. Я зла не держу. Меня теперь другое беспокоит. (Выпрямляет «грибок».) Я ведь как закодировался, увидел эту жизнь в новом ракурсе. Все ее сучьи вывороты узрел. Раньше особо не задумывался, потому что все было по. Оно и теперь, в общем-то, по, но малёха по-другому. Теперь мне кажется, что все начинается оттуда. С того времени, когда мы мало чего смекаем и наши родоки для нас в авторитете. Да и не только родоки, мухомор. Вообще, близкие. Дед мой, например. Ну, который меня ленинской улыбкой называл. Он хоть и бывший энкавэдэшник, и руки у него, как пить дать, красненьким перемазаны, но если б он пожил подольше, то и моя жизнь, глядишь, не так развернулась бы. Глядишь, и человеком бы стал, и лошадка не пропала бы. (Пауза.) Эх, дедуля мой дедуля, сколько ж ты людей на тот свет отрядил? И грызла ли тебя совесть? Поди-разбери. Но знал бы ты, как нынче все по старому кругу пошло. Нынче таким, как ты, уважуха. И у тебя-то уж пенсион был бы, эт-точно. С надбавкой, бляха-муха.

Пауза. Стоит, глядя перед собой.

Так-то, мухомор. Так-то. А лошадка... (Вздохнул.) Где она теперь? У кого? Не знаешь? Да откуда тебе знать. А если б даже и знал, какая мне от этого польза. (Пауза.) Правда, иногда кажется: найди я ее, и все заново начнется. Заново и по-другому. Ерунда, конечно. Не бывать этому. Ни за что не бывать. А вот кажется, и всё тут. Особенно с утра, когда маленький зелененький подкрадывается. (Спохватился. Трясет «грибок».) Да что ж ты такой упрямый, бляха-муха? Давай, выравнивайся!

Пауза. Крутится вокруг «грибка» и так и сяк. Когда поворачивается спиной к тротуару, из-за угла появляется К р ю ч о к с  ж е н о й под руку. И в  этот момент – о чудо – «грибок» принимает точное вертикальное положение.

Д ю х а. О! Заебись! Ну а теперь... (Ногами гонит песок к опоре «грибка».)

Ж е н а К р ю ч к а. Это Дюха, что ли?

К р ю ч о к. Да тихо ты, ну его.

Ж е н а К р ю ч к а. Дюха!

К р ю ч о к (сквозь зубы). Вот дура.

Дюха оборачивается.

Ж е н а К р ю ч к а. Привет. Чо ты тут? Детство в жопе заиграло?

Д ю х а (продолжая засыпать опору «грибка»). Смотри, как бы у тебя чо-нибудь не заиграло.

Ж е н а К р ю ч к а. Ну ты, полегче.

Д ю х а. Крючок, лопату возьмешь?

К р ю ч о к. Не понял.

Д ю х а. В приемку свою оттарань.

К р ю ч о к. Да ты чо, это ж не цветняк.

Д ю х а. Зато живым походишь.

К р ю ч о к. Ты о чем?

Д ю х а (кивнув на лопату). О том, что она в горло тебе метит.

К р ю ч о к. Не похмелился, придурок?

Д ю х а (замер, обернулся). Сам ты придурок.

К р ю ч о к. Чо-о? Иди умойся, воняет.

Жена Крючка ржет.

Д ю х а. Ну, суки, держитесь. (Берет лопату, идет на них в штыковую.)

Ж е н а К р ю ч к а (Дюхе). Эй, ты чего? Ошалел?

Д ю х а. Страшно?

Ж е н а К р ю ч к а. Дай ему... дай сто рублей.

К р ю ч о к. Щас дам. (Поправил галстук, встал в стойку каратэ.) Ну, подходи. Ий-я-я-я! (Бьет его ногой в челюсть.)

Дюха падает, уронив лопату.

В окнах и на балконах, точно по команде, появляются с о с е д и.

К р ю ч о к (встав над Дюхой). Запомни, псина, еще раз такая хуйня, и я тебе башку снесу. Будешь как отец твой ебанутый. Или лошадь. Понял?!

Д ю х а (поднимаясь). Какая... лошадь?

К р ю ч о к. Какая у тебя дома была. Забыл?

Д ю х а. А почему... башку?

К р ю ч о к. Потому что оторвали ее у лошади.

Д ю х а. Кто?

К р ю ч о к. Петровну спроси, дебил. Или в Африку поезжай, к Люське. (Пнул лопату. Жене.) Чо встала, пошли. (Уходят.)

Пауза.

Д ю х а (потерянно). Петровна... Люська... лошадь...

Пикнула автосигнализация, хлопнули дверцы.

(Бросаясь за дом.) Крючок!

Шум мотора.

(Пропадая из виду.) Стой! Расскажи про лошадку! Крючо-ок!..

Тишина. Соседи исчезают. Возвращается Дюха, поднимает лопату.

(Щупая челюсть.) Знает что-то про лошадку. А при чем тут Петровна? Люська при чем? Они с Люськой на год позже сюда переехали. (Пауза. Вдруг.) Гад! Гад! Гад!..

На крик возникают соседи.

С о с е д 1. Не догнал?

С о с е д 2. Он ездит быстрее, чем Дюха бегает.

С о с е д и. Хи-хи-хи! Ха-ха-ха!

С о с е д 3. Дюха молодец!

С о с е д к а 1. А что за лошадь, Дюха?

Д ю х а. Не ваше дело.

С о с е д к а 1. Ишь ты...

С о с е д к а 2. Деловой...

С о с е д 2. Что за лошадь-то, колись?

С о с е д 4. Да была у него какая-то.

С о с е д 1. Сто лет назад.

С о с е д 5. Когда мать бухала.

Д ю х а (Соседу 5). Не трожь мать, падла!

С о с е д 3. Дюха молодец!

С о с е д к а 1. Дюха, а где твоя возлюбленная?

С о с е д 6 (тенор). Она такая же возлюбленная как я одуванчик.

С о с е д к а 2. А ты и есть одуванчик.

С о с е д и. Хи-хи-хи! Ха-ха-ха!

С о с е д 1. Где он ее только подцепил?

Д ю х а. Как подцепил, так и отцепил.

С о с е д 1. Поссорились?

С о с е д 2. Бутылку не поделили?

С о с е д к а 1. Выгнал?

С о с е д 4. Отравил?

С о с е д и. Хи-хи-хи! Ха-ха-ха!

Д ю х а. Нет, не отравил...

С о с е д к а 2. А что же?

Д ю х а. Задушил. Сегодня ночью. Подушкой.

Пауза.

С о с е д 2. Врешь.

С о с е д 5. Не может быть.

Д ю х а. А ты сходи проверь. Лежит она там. На тахте. Наверно, холодная уже. Ступай к ней, ключ дам. (Пауза. Тишина.) А еще... Таксиста на той стороне замочили. Слыхали, небось? Так это я его. Деньги нужны были. На лечение. А у него – полные карманы...

С о с е д 1. Дюха, не лепи горбатого. Тех уже замели.

Д ю х а. Знаю. Невинно страдают парни. Убийца – я. Чистосердечно признаЮ.

С о с е д 3. Дюха молодец!

Д ю х а. Ну а теперь стучите на меня. Давайте, мне по. Только быстрее. (Некоторые соседи исчезают.) А то я Крючка грохнуть собираюсь. А вслед за ним и...

Появляется Петровна.

П е т р о в н а. Чо выступаешь, Дюха? Иди лучше проголосуй.

С о с е д к а 1. Петровна, беги!

С о с е д 5. Рви когти, бабка!

С о с е д к а 2. Он убийца!

П е т р о в н а. Кто убийца? Дюха? Да прям.

Д ю х а (Петровне). Стоять! (Пауза.) Пальцем не трону, если скажешь.

П е т р о в н а. Что: скажу?

Д ю х а. Что с моей лошадкой стало?

П е т р о в н а. Какой лошадкой? Пьяный, что ли?

Д ю х а. Не пьянее тебя. Лошадка. Белая. Какая у меня в детстве была, а потом исчезла.

П е т р о в н а. Вон ты о чем. Вспомнил преданья старины.

Д ю х а. Говори, если знаешь.

П е т р о в н а. Знаю; как не знать. Вернее, слышала.

Д ю х а. Что слышала?

П е т р о в н а. Ускакала твоя лошадка. В доме-то у вас одни шалманы были. Вот и не выдержала она. Копытами цок-цок, и поминай как звали. Конфетку хочешь?

Д ю х а (прижал ее к стене дома, приставил лезвие лопаты к горлу). Отвечай, сука, если жизнь дорога.

П е т р о в н а. Что ты, что ты, побойся бога!

Д ю х а. Говори, куда пропала лошадка, нето надавлю – пикнуть не успеешь.

С о с е д 2. Дюха, не усугубляй!

С о с е д 4. Это пожизненное, сто пудов!

Д ю х а. Мне по, у меня и так пожизненное.

С о с е д 7 (бас). Где посадки?

Д ю х а (Петровне). Говори!

П е т р о в н а. Скажу, скажу. Убери лопату.

Дюха убирает лопату, но держит ее в полуметре от Петровны.

(Плача.) Что ж ты творишь, Дюха?

Д ю х а. Ну!

П е т р о в н а. Скажу! Лошадь эту я лично не знала. Она же за год до нас с Люськой пропала. Люська только ее голову нашла.

Д ю х а. Где?!

П е т р о в н а (кивнув на «грибок»). В песочнице. Там ведь уже никто не возился, только песок для кошачьих сортиров брали. Ну и Люська для нашего Барсика тоже. Обнаружила она эту голову, да обратно и закопала.

Д ю х а. Что ж ты раньше молчала?

П е т р о в н а. Так Люська не велела. Ты же ей про свою жизнь горемычную рассказывал, ну и про лошадь упоминал.

Д ю х а. Не лошадь, а лошадку.

П е т р о в н а. Ну хорошо, хорошо, лошадку. Это потом Люська гадиной стала, но тогда еще была у нее совесть.

Д ю х а. Гадиной? Почему?

П е т р о в н а. Не знаю, почему. Наверно, отцовские гены возобладали.

Д ю х а. Какие гены?

П е т р о в н а. Такие что с Крючком переспала, а за папуаса выскочила.

Д ю х а. Люська спала с Крючком?!

П е т р о в н а. А ты не знал?

Д ю х а. Не-ет...

П е т р о в н а. Ну так знай. Лучше поздно, чем никогда узнать-то. Но ты на Крючка баллон не кати. Он когда ее в песочнице застал, с лошадиной головой-то, так тоже – рот на замок. Пожалел тебя, как и Люська.

Д ю х а (пауза). Кто закопал голову?

П е т р о в н а. А я знаю?

С о с е д - с ц е н а р и с т (он только что появился). Я знаю.

В с е и Д ю х а. Кто?

С о с е д - с ц е н а р и с т. Я. (Дюхе.) Я закопал.

Д ю х а. Зачем?

С о с е д - с ц е н а р и с т . А мне ее под дверь подбросили. Намеком, так сказать, на эпизодик из кинофильма «Крестный отец». Да будет вам известно, что я в то время еще сценариев не писал, но заграничными лентами очень даже интересовался. Подпольные видеокассеты доставал и просматривал. Иногда – с друзьями.

Д ю х а. При чем тут лошадка?!

С о с е д - с ц е н а р и с т. Не кричите, болезный, а то рассказывать не стану.

Д ю х а. Ладно, молчу.

С о с е д - с ц е н а р и с т. Ну вот и хорошо. О чем, бишь, я? А, ну так вот. Порнушечки в моей коллекции, конечно же, не было. И, тем не менее, небо в клеточку я едва миновал. И поклонники вашей мамы об этом знали, разумеется. И о сюжетах кинокартин тоже знали, так сказать, из уст в уста. А в то утро они денег у меня попросили. Я, естественно, не дал, потому как смекнул, на что просят. И тогда они это дело, прошу прощения, паскудное, сделали. Напугать меня решили, как того персонажа из фильма Фрэнсиса Копполы. Но ему-то в постельку голову подложили, а мне на коврик. В квартиру – дзынь-дзынь и сбежали.

Д ю х а. А ты?

С о с е д - с ц е н а р и с т. Извините, но я что-то не припоминаю, когда мы с вами пили на брудершафт.

Д ю х а. Чего, бляха-муха? 

С о с е д - с ц е н а р и с т. М-да, умом не понять, аршином не измерить.

С о с е д и (Соседу-сценаристу). Говорите, говорите!..

С о с е д - с ц е н а р и с т. Ну а что говорить? Никто не станет отрицать, что до помойки у нас всегда было как до Луны пешком. Ну, я ту голову в песочницу и зарыл. Похоронил, так сказать. Все равно подрастающее поколение там не играло, и никому эта голова не помешала бы. А во дворе – чистота и порядок.

Д ю х а (пауза). А туловище?

С о с е д - с ц е н а р и с т. А вот про туловище врать не буду, не знаю.

С о с е д - у г о л о в н и к (он только что появился). Я знаю про туловище.

Д ю х а. Ну?

С о с е д - у г о л о в н и к. Не нукай, в натуре. Сожгли они его. За домом. Битый час воняло.

Д ю х а. Чем?

С о с е д - у г о л о в н и к. Пластмассой, чем же еще, в натуре.

Д ю х а (пауза). Она.

С о с е д - у г о л о в н и к. А ты сомневался?

Пауза. Дюха задумывается.

П е т р о в н а. Дюха.

Д ю х а. Мм?

П е т р о в н а. А ты погляди, может, она там и по сей день спрятана. Хотя лопата у тебя фиговенькая, особо не накопаешь. Небось, твоя ровесница, лопата-то? И как только не пропили.

Д ю х а. Лопата новая, сука. (Бросается к песочнице.)

Петровна убегает в подъезд.

Д ю х а (копаясь в песочнице). Сейчас, сейчас... Я знаю, ты здесь...

С о с е д 1. Ага, как же, здесь она.

С о с е д 2. Тридцать лет прошло.

С о с е д - у г о л о в н и к. С лихуем!

С о с е д к а 2. Там сто раз песок меняли.

С о с е д 4. Непонятно – зачем.

С о с е д 1. А Крючок-то Люську трахал.

С о с е д и. Хи-хи-хи! Ха-ха-ха!

С о с е д к а 1. На свалке сгнила твоя голова.

С о с е д 5. Утилизирована.

С о с е д 3. Дюха молодец!

Д ю х а (замер с лопатой). Нету. (Пауза.) Нету. Как же так, а? (Пауза. К «грибку».) И ты молчал? Целый год, пока она тут лежала. И потом... столько времени... А я-то тебя... А-а-а-а-а!!! (Яростно, удар за ударом, бьет по «грибку» лопатой.)

С о с е д к а 2. Что ты делаешь, придурок?

С о с е д к а 1. Совсем допился.

С о с е д 4. Это белка!

С о с е д к а 1. Какая еще белка?

С о с е д 4. Белая горячка!

С о с е д 2. У белой лошадки!

Д ю х а. Ну давай, падай! Нет лошадки! И Дюхи нет! Нет его больше! Он как лучше хотел, бляха-муха! Хотел, чтобы дети... А взрослые... взрослые... они не понимают, что все начинается оттуда!

С о с е д 5. Остановись, животное!

Д ю х а. Все начинается оттуда, бляха-муха! И если нет того, то и этого не будет! А будет как с таксистом!.. Они же его с особой жестокостью! Они же его...  

П е т р о в н а (появляясь в окне четвертого этажа). Милицию ему, тьфу, ёбтыть, полицию!

С о с е д 1 (Петровне). А сама-то чего?

С о с е д 4 (Петровне). Тебя же хотели кокнуть!

С о с е д к а 2 (Петровне). Пришпилить хотели!

С о с е д 2 (Петровне). К стене!

С о с е д 1 (Петровне). Вот и вызывай!

Петровна, фыркнув, исчезает.

Д ю х а (к «грибку»). Ну, падай, дрянь ядовитая! Поверил, что я того мужика...! Так знай же! Никого не убивал Дюха! Его убили, это правда! А сам он – никого! Никогда!

С о с е д и. Мудак! Урод! Недочеловек! Пальцем деланый! Морду ему набить! За яйца подвесить! В сортире замочить!

С о с е д 7 (бас). Где посадки? Где они?

С о с е д 3. Дюха молодец!

Д ю х а. Ну давай, мухомор поганый! Ничего не надо! Ничего! Ни тебя, ни лошадки, ни детства этого ёбаного! Падай! Падай, гад безмозглый!.. (Бьет по «грибку» еще и еще, затем бросает лопату, опускается в песочницу и плачет.)

В окне первого этажа появляется А л к о г о л и ч к а. Она только что проснулась, волосы растрепаны. Выглянув во двор, Алкоголичка исчезает и несколько секунд спустя выбегает из подъезда.

А л к о г о л и ч к а (подбежала к Дюхе, склонилась над ним). Дюха, ты чего? Что с тобой?

С о с е д 1. Так вот же она!

С о с е д 2. Лошадь?

С о с е д к а 1. Да не, возлюбленная.

С о с е д 4. Гляньте-ка, живая.

С о с е д 3. Дюха молодец!

С о с е д 5. Трепач!

С о с е д к а 2. Все равно вызвать ему!

С о с е д 2. Кого?

С о с е д к а 2. Психушку!

С о с е д 5. Давно пора!

Д ю х а. Лошадка... лошадка... если бы всё... если бы не так... по-другому...

А л к о г о л и ч к а. Какая лошадка? Что – по-другому, Дюха?

С о с е д и. Изолировать его! Алкаш! Ублюдок! Подзаборник! Отброс общества! Социально опасная личность!

А л к о г о л и ч к а (соседям). Заткнитесь! Сами-то вы кто? Мрази! Твари! Дешёвки!

С о с е д - с ц е н а р и с т. Ух какой типаж! Поселковая Антигона! К столу! За перо! Срочно! (Исчезает.)

А л к о г о л и ч к а (соседям). Сгиньте, вы!..

С о с е д к а 1. Ишь ты, пьянь!

С о с е д к а 2. И как смеет?

П е т р о в н а (выглянув). Милицию ей, тьфу, блядь, полицию! (Исчезает.)

А л к о г о л и ч к а. Подонки. (Пауза.) Ну хватит, Дюха, успокойся. Пойдем, похмелишься. Осталось немного. Я вчера спрятала, чтобы на утро было. А через неделю поедем в райцентр. Кодироваться. Денег я найду. Вместе поедем. Как ты и хотел, Дюха. Как ты и хотел...

Д ю х а. Лошадка... лошадка... не уберег... лошадка... не уберег...

Издалека, нарастая, доносится сирена. Полиция это или «скорая», сам черт не разберет. Да и какая разница.

Затемнение...

Медленно загорается свет...

Улыбающийся М а л ь ч и к (ангел) качается на белой лошадке с черными крапинками и улетает под облака. «Грибок» кренится в сторону и падает.

Протяжный вздох...

Тишина...

Луч света перемещается на окно первого этажа, где маячит Дюха, повесившийся на кронштейне для люстры.

Познавательные статьи:



Как правильно слушать собеседника

Типичные ошибки при выполнении бросков в баскетболе

Принятие христианства на Руси и его значение

Средства массовой информации США