Он. Ну, поставьте памятник в виде зайца. (рыдает).

↑

⇐ ПредыдущаяСтр 2 из 2

ОНА. Ага, ага. И напишем сверху: «Косой, косой, подавился колбасой!»

ОН. Я всю жизнь прожил, как заяц долбанный …

ОНА. Хватит. На жалость не бери. Мрак. Папа Заяц. Помолчи. Хватит, это что такое?!

Пауза. Она быстро ходит по комнате туда-сюда.

Вдруг кричит:

Слушай, это что такое, а?! Это просто ужасно! Я ничего, ничегошеньки к тебе не чувствую, никаких чувств, понимаешь? Ни капельки! Но при этом почему-то думаю, что я должна чего-то для тебя сделать! А с чего? Почему? Человек, который поломал мне жизнь, обманул, и значит – снова обманет, почему я верить ему должна, почему, почему?! Что за русский характер: я должна ему что-то! Я ему что-то должна!

ОН. Посмотри на себя в зеркало, ты не русская.

ОНА. Я не должна ничего этому человеку, а при этом дергаюсь, чего дергаюсь – не понятно! На вот тебе денег и уходи! Ты поломал мне жизнь! Да! Уходи! Не хочу я ни плохого с тобой, ни хорошего! Господи, мне надо готовиться, выучить эту песню, вечером выступать, надо быть в зерне образа, а я, как дура, на кровати с ним Старую Зайчиху лабаю! С ума сошла!

ОН. Давай, вместе учить песню, а? Я тоже пойду с тобой на сцену. Поддержу. Я тоже хочу быть негром. Там же в этой группе может быть один выпивший негр?

ОНА. В какой группе?

ОН. Ну, в вашем этом ВИА, в рок-банде, в рок-группе в этой пусть будет один негр тоже, а что? Это возбуждает слабую половину человечества! Я могу даже только в одной набедренной повязке выйти на сцену, а что? Это всех заведет, я знаю! Всегда всех баб возбуждало моё обнаженное, так сказать, тело!

ОНА. Кого когда возбуждало твое тело?! Суповой набор! Мы будем выступать на улице, на улице, ты просекаешь фишку? А на улице – сорок два градуса мороза!

ОН. И ничего! Ничего, не отвалится! Я весь намажусь, с головы до ног! Дай мне грим!

ОНА. Не дам! Отвали! Никуда не пойдешь! Ты что, нам всё сорвать хочешь? Ты понимаешь, что тогда будет? Ты знаешь, сколько они нам платят?!

ОН. Отвали. Джага-джага! Джага-джага! Джага-джага! Джага-джага! Джага-джага!

Мажется черным гримом.

ОНА. Да что, что такое?! Что такое, а?!

ОН. Вот какой негр, вот какой! Буду танцевать – ужас! (Поет). «Поцелуй меня с разбегу я за деревом стою!» Джага-джага!

Намазался черным гримом. Она стоит, разинув рот.

Он смотрит на себя в зеркало.

Молчат.

ОНА. Миша? Минтай? Папа заяц? А у тебя всё в порядке с головой?

ОН. Женуария, Танюха, я такой одинокий. Мне так тоскливо. Не представляешь.

ОНА. Может, хватит тебе, а?

ОН. Нет, не хватит мне. Помнишь, «Рабыню Изауру»? Давай, споем?

Начинает петь:

«Газирум-гарум-гэрум, газирум-га!»

Она молчит.

ОНА.Дурак. Что еще скажешь. Дурак.

ОН. Да хватит тебе.

ОНА. Нет, не хватит мне. Это все похоже на плохую пьесу: вот и встретились два одиночества - в сто тысяча первый раз.

ОН. Да, да. Развели у дороги костер.

ОНА. Да, да. Но костру разгораться не хочется. Вот и весь разговор.

ОН. Да. Вот и весь разговор.

ОНА. Да. Вот и весь разговор. Вот именно такая плохая пьеса про два одиночества. Выясняется, что у него все хорошо, потому что он остался в провинции и сохранил вот эту вот, как её вот, как она, блин, называется …

ОН. Свежесть?

ОНА. Нет! Что-то такое русско-народное он в себе сохранил. Почвенность, понимаешь ли, какую-то. А она, гадина такая, уехала в Москву и растеряла это всё … Как его?

ОН. Свежесть.

ОНА. Нет, не свежесть. А что-то такое исконно-русское и народное. Всё. Хватит! Я читала миллион таких пьес. Хорош. Не хочу. Ага. Встретились, понимаешь, два одиночества, развели, понимаешь, у дороги, так сказать, костёр, ага …

ОН. А костру разгораться не хочется.

ОНА. Вот и весь разговор, я сказала! Да, именно. Не хочется. Но, чтобы выразить надежду, в финале, сейчас вот, ты должен сказать по этой пьесе: «Всё только начинается». Но это – не так, Минтай, папа Заяц! Так – только в пьесах бывает. А на деле – вот. Старые мы стали. Два облезлых негра. И ты, и я. Надо признаться друг другу в этом. Всё уже закончилось.

ОН. Может, и начинается.

ОНА. Нет, не начинается, Минтай. А продолжается. Ты как жил тут, так и живи. А я как работала клоунессой у себя там в Москве – так и буду. Буду по-прежнему выступать на этих вот на корпоративных вечеринках, куда меня заказывают с номерами ...

ОН. На каких?

ОНА. Корпоративных!

ОН. Слово выговори, только чтоб челюсть не выпала.

ОНА. Не надо! Сам такой! У меня всё в порядке пока с дикцией. Именно поэтому меня постоянно приглашают на корпоративные вечеринки, и я там – ведущая! Тамада, если хочешь. Но какая я остроумная, замечательная, прекрасная тамада! О-о-о! Вот какая я тамада!

ОН. Какой – тамада. Тамада – мужского рода.

ОНА.Помолчи. Я актриса! Вот, скажем, я выхожу перед гостями в белом платье, в таком платье невесты и говорю так, что все плачут от счастья, говорю на опоре: «Счастья вам, дорогие, здоровья, долгих лет жизни желаю вам и по жизни вам - санного пути!»

Молчат.

ОН. Какого?

ОНА. «Санного», дурак. Санного пути я желаю им. Это путь, который на снегу розовом проделали сани с конями, понял?

ОН. Санного?

ОНА.Санного!

ОН. Сс-сссссаного? Сама придумала?

ОНА. Сама придумала. А что?

ОН. Оно и видно. Санного!

ОНА. Каждый всё в меру своей испорченности понимает. Дурак, это красиво. Еще как красиво! Санный путь, блестят снежинки. Красота! И лошади несутся, и сани!

ОН. А в санях сидят негры.

ОНА. Какой редкий, какой ты редчайший, редкоземельный, редкоземельнейший, редчайший дурак!!!!! Завистлив до чего! Я не виновата, что у меня всё сложилось, а у тебя – нет!

ОН. Да уж, есть чему позавидовать. Наша розовая пионервожатая-помятая стала негритоской. Один раз увидишь – всю жизнь кошмары сниться будут.

ОНА. Спасибо! От, спасибо! Двадцать лет не виделись – и он мне подарок такой! Заяц облезлый!

Молчание.

Она ходит по комнате, вытирает слёзы, курит.

Ну, всё. Хватит. Нельзя ныть. Надо всё время быть улыбающимся, радостным, народ не любит нытиков. Всё, Миша, Минтаёчек, давай, иди, крути педали – мне, и правда, надо готовиться. Иди. Встретились, поговорили, повспоминали – хватит, хорош. Иди.

ОН. Идти?

ОНА. Иди. Я на сцену как выйду, я помашу вот так там тебе, хвостом вот этой норки с шубы, помашу тебе.

ОН. Помашешь?

ОНА. Ну, когда буду выступать, на улице, на этой дощатой сцене. Вот именно этим хвостиком если я махнула – ты запомнил? – этим вот! – это, значит – тебе. Понял? Это значит – тебе, не кому-то другому.

ОН. Почему хвостиком, а не рукой?

ОНА. Ну, почему, почему. Сам же сказал: старая зайчиха. (Рыдает). А ты махни мне шапкой своей вот этой вот чёрной. Встань там повыше и махай, махай. Я увижу.

ОН. Махай. Почему шапкой?

ОНА. Ты же – Папа Заяц, чем-то меховым ты должен махать. Ой, ну, всё, хватит. Иди, голова у меня раскалывается. Давай. Санного пути тебе.

ОН. И тебе. Санного. Хорошего. Хорошего пути тебе. Хорошего. Пока. Целую в дёсна. Ваша крёстна.

Молчат.

Он улыбается, поёт:

« … Вот уж время расходиться, а расста-а-а-аться нету сил!»

Стоят друг против друга, смеются.

ОНА. Ты не меняешься. Вот ведь беда. Всю жизнь – барагозит, барагозит чего-то … «Ты любовь моя первая, ты любовь несчастливая …» И за что я тебя так любила, козлозайца?

ОН. Это ведь я тебя вызвал. Не будет концерта. Наврал. А ты поверила. Ты хоть дели иногда всё на сто. Махать ничем не надо. Или, если хочешь, махай сейчас.

ОНА.Как – махай сейчас? Как – дели на сто?!

ОН. Да так. Это была тебе такая замануха. Я звонил, я сказал, что я - Пилюлькин. Израиль Борисович. А ты всё приняла - на чистом сливочном. Замануха.

ОНА.Замануха?! На чистом сливочном?!

ОН. Замануха. Я год копил денег тебе на дорогу туда и обратно. А так бы ты не приехала. А я – не могу.

ОНА.Это что за шутки?

ОН. Не шутки.

ОНА. А почему, зачем, для чего, для кого, откуда, куда?!

ОН. Нам надо было освежить наши взаимоотношения.

ОНА. Какие у нас взаимоотношения?! Мы не виделись двадцать лет!

ОН. Тебе кажется. Не было дня, чтобы я тебя не вспоминал.

ОНА. Да при чём тут ты! Да не было дня, чтобы я тебя вспоминала!

ОН. Врёшь. Вспоминала. Я каждый день локтём ударялся. Это значило - милая вспомнила. Кто это был тогда? Не ты разве?

ОНА. Не я, не я, не я!!! Господи, какая я дура, почему я поверила, притащила с собой трех человек еще, билеты купила за свой счёт, он наврал, что я им скажу, какой ужас! Я сейчас возьму кирпич, на котором эта кровать стоит, и пристукну, прибью тебя, гада такого! О, Боже! Вот как я накололась, вот как я пролетела, а?!

ОН. Я так сильно хотел тебя увидеть.

ОНА. Нам по сто лет в субботу в эту будет, или в прошлую уже было, папа Заяц, Минтай, опомнись, какая любовь, ты про что говоришь, а?!

ОН. Я хочу сказать тебе это. Потому что помираю, знаешь. Или – не так, нет. Потому что вперёд смотреть – ничего не видно, только назад. Короче …

ОНА. Да что короче?! У кого короче, тот сидит дома, отращивает!

ОН. Да не ори, постой. Я смотрю вот – а что у меня было настоящего? Только когда играл Зайца. А ты – Зайчиху. А всё остальное – чушь.

ОНА. Это что за пафос?! Это что за пафос такой древнегреческий, а?! Это что за трагедия – Эсхил, Софокл, твою мать! У него было настоящее! Да не было там ничего! Был сраный городской драмтеатр с облупившимися стенами, с фойе, выкрашенном половой желтой краской, общага с тараканами, где мы жили и больше ничего не было! Алё   , это дурдом Ромашка? Зачем ты это сделал?! Зачем?!

ОН. Ложь не приносит пользы богам, но полезна людям, как лекарство. Сказал Платон.

ОНА. Какое лекарство? Какой Платон? Платон Кречет?

ОН. Нет. Платон древнегреческий. Как ты говоришь.

ОНА. Древнегреческий?

ОН. Древнегреческий.

ОНА. (помолчала). Что теперь мне делать? Вот как я угорела плотно. А что я девчонкам скажу? Им же платить надо. Я же начальник этой негритосной агитбригады, дура, погналась за большим рублем, поверила!

ОН. Ну, дать тебе юань на хань?

ОНА. Какой юань? На какой хань?

ОН. Вот деньги. Я полгода копил. Хватит вам всем на обратную дорогу. Всё, я пошёл. Пока. Пока, Таня.

ОНА. Иди. Иди вон. Убирайся. Ты мне надоел больше изжоги. Тошнёхоньки. Вот ведь я дура, а? (Пауза). А вообще-то он, Пилюлькин этот, Израиль Борисович, он есть или нет?

ОН. Есть. Старенький. Старый такой заяц. Наш директор, ага.

ОНА. А «ДэКа» ваш есть?

ОН. Есть.

ОНА. А ты там работаешь?

ОН. И я там работаю. Звукарём и светом.

ОНА. Женат?

ОН. Бобыль.

ОНА. Ясно. Бобыль. Старый какой негр. От тебя пахнет молозивом.

ОН. Чем?

ОНА. Чем-то кислым.

ОН. Да? Не замечал.

ОНА. Ужас. Я в поте морды еду на край света. Еду в эти Гнилые Выселки. А тут … А тут живет Чирикало это вот. Папа Заяц, Минтай. Какая колбасня – сдуреть. Война мышей и лягушек.

ОН. Наш опыт увеличивает нашу мудрость, но не уменьшает нашу глупость. Сказал Сократ.

ОНА.Чего?

ОН. Так.

ОНА. А почему так надо было? А почему нельзя было сесть в поезд, приехать в Москву и всё, раз ты так повидаться захотел?

ОН. А я ездил.

ОНА. Когда ты ездил? Куда ты ездил? Дурак.

Она достала салфетки, вату, стирает с лица грим. Он – тоже.

ОН. В прошлом году ездил. Я тогда под Новый год, прям 31 декабря, нашёл на земле крестик нательный, маленький, грязный, а на нем было написано «Спаси и сохрани».

ОНА. И что? И для тебя это был знак? Взять крестик и таким образом взять на себя чей-то крест? Пафос, пафос. Ерунда какая-то.

ОН. Да. Как знак мне это был. Мне все время, знаешь, какие-то знаки – мы не одни во вселенной, всё, что ты делал – что-то значит, всё остается, оставляет свой след, и вот это был знак мне – возьми чужой крест на себя, возьми. Это знак мне.

ОНА. Что ты мелешь? Чей крест? Каждый сам по себе. Мы – материалисты, в Бога не веруем. Кого взять-то? Меня, что ли? Не надо меня брать. Я сама всю жизнь.

ОН. Не знаю. Был знак. Я собрал все манатки, продал всё, решил поехать к тебе в Москву. Найти тебя, где-нибудь пристроиться и начать всё заново. Не выгнала бы, поди. Больше у меня никого нету на свете.

ОНА. Ну, приехал бы. Не выгнала бы поди. Не чужие, вроде.

ОН. Вот, я поехал к тебе, сел уже в поезд, у окошечка, сделал на окошечке «ноженьки», посмотрел на то, что за окном, на домики эти покосившиеся, на огороды, занесенные снегом, посмотрел и - заплакал. Знаешь, знаешь, нет, не знаешь ты, Таня, но, знаешь, ничего нет лучше, чем эта грязная, поганая наша земля. И куда бы я отсюда ни уехал – в Москву, на Луну, в Сибирь, на Канары – ничего лучше нету, чем она, чем эта поганая грязная наша земля. Понимаешь?

Молчат.

ОНА. Не понимаю. Прости. Не понимаю. Я себе выбрала путь. Санный, да. Но такой, какой мне надо было. И всё. И иду по нему.

Молчит, вытирает лицо.

Проклятая жизнь. Проклятая жизнь. Чертова жизнь. За что, за что, за что всё, всё, все эти муки, за что?! Господи, всю жизнь я прожила в страхе. Потому что артистка и от всех зависишь. Но если бы не была бы артисткой, то всё равно жила бы в страхе. Как все. Вижу ведь – все живут в страхе. Как и я. Блин, старая зайчиха - сидела всю жизнь под кустом и чего-то боялась, в страхе, в ужасе, чтобы выжить. Чтобы жить. Чтобы цепляться за нее, за жизнь, а зачем она нужна мне была, жизнь эта, если я негритянка, негритоска, папуаска чернозадая, а не человек, я в гетто, в резервации для черных-пречёрных прожила, зайчиха, зайчиха, зайчиха! Господи, спаси и помилуй меня, я устала, не хочу ничего, я устала ужасно, страшно, дико!

Молчат, сидят на полу, головы прислонили к кровати.

ОН. Знаешь, пришел тут месяц назад в ДэКа. Иду. Бежит вахтерша, кричит: «Миха, помогай, давай, тут пришло какое-то дурко, читает стихи, играет на фоно, поет, выгнать не можем, залезла на сцену!» Я говорю: «А я-то что?» А она: «Дак никого мужиков нету, мы тут все перепугались, выгони ты ее!» Ну, иду. На сцене у фоно сидит тетка, так вот по ужасному и выглядит, как ты сейчас, страшная такая, сумасшедшая. Платье в блестках, люрекс красный, какие-то котомки у нее, тетрадки, шляпка на голове и – ничего не видит, глаза белые. Увидела меня и кричит: «Миша, Мишенька!» Будто старого знакомого узнала. И говорит, говорит, говорит что-то так быстро, читает мне «Евгения Онегина», говорит, что хочет сыграть Татьяну Ларину, только со мной чтоб, чтобы я - Ленский, читает снова стихи, садится за фортепиано, бренчит на нем что-то. Я говорю ей: «Идите, тут все ругаются. Простите, надо идти». Взял ее за руки, она дрожит вся, юродивая. И посмотрел ей в глаза вдруг, и вдруг увидел не то какой-то страх жуткий, не то что-то – я не знаю, что я там увидел. Жалко ее стало. Я ее обнял, поцеловал даже и сказал: «Идите, будьте здоровы, не болейте». А она мне: «Я здорова, абсолютно здорова!» Я ей: «Здоровья немного всем не помешает, до свидания». Она вдруг, знаешь, достает из сумки маленькую гроздь рябины, такую маленькую-маленькую, красную, подаёт мне и говорит: «Это вам, это вам от меня - рябинка». Потом порылась снова в сумке, что-то достала оттуда, зажала в руках, вложила мне в руки и, держа так ладони мои в своих руках, сказала вдруг так абсолютно ясно: «Если со мной что-то случится - пусть у вас будет эта вещь, которая будет напоминать обо мне». (Пауза). И всё.

ОНА. Что?

ОН. И всё. Быстро собралась и ушла. Как будто её и не было. Я раскрыл ладони свои, и вижу - она отдала мне маленькую, погнутую, оловянную ложечку для обуви. И всё. И её нету. Я пошёл к себе в кундейку, есть такая у меня, комнатка моя, где фонари, сел за стол, положил перед собой эту маленькую ложечку для обуви. Смотрел на нее, смотрел и начал плакать вдруг. Всё, что осталось от этой юродивой - эта вот эта вот погнутая оловянная ложечка-лопаточка для обуви. Будто мне какой-то знак от юродивой этой.

ОНА. Миша, ну хватит, а? Какой знак?

ОН. Да такой. Ладно. Не буду. Что ныть? Просто думаю: что от меня останется? Ничего. Никого не успокоил, никому добра не сделал. Помру – как одуванчик у дороги. Взял, поцвел, наелся пыли дорожной и умер. Вот и я. Если бы с начала. Если бы …

ОНА (плачет). Что ты сидишь тут передо мной, весь такой забинтованный? Что ты мне тут изображаешь? Хватит!

ОН. Я не забинтованный.

ОНА. Забинтованный!

Молчат. Она плачет. Он достал из кармана что-то, протянул ей.

На.

ОНА. Что?

ОН. Возьми.

ОНА. Что это?

ОН. Ложечка-лопаточка от той женщины.

ОНА. Зачем она мне? Миша, не пугай меня! Ну, зачем она мне?!

ОН. Если со мной что-то случится - пусть у тебя будет эта вещь, которая будет напоминать обо мне.

Она вскочила, кричит:

ОНА. Замолчи, замолчи, замолчи! Мы бессмертны, мы бессмертны, мы будем жить вечно, замолчи, нет смерти, мы будем жить всегда, ты врешь, бессмертны, бессмертны, не одуванчики, а бессмертники, бессмертники, бессмертники, мы будем жить всегда, всегда, вечно, замолчи, замолчи, замолчи!!!!!

Молчание.

ОН. Прости, Таня.

ОНА. Прощаю. Прощаю вас всех. Господи, всю, всю, всю жизнь я жду чего-то. Я жду и жду! Прождала. Будто на остановке простояла. Хотя - так все. Всё жду, жду и жду! Вот сейчас - звонок, письмо или что-то ещё и обязательно станет лучше. Обязательно! Потом приходит письмо, звонок или что-то ещё и то, чего ты ждал - выглядит не так, как ты представлял себе это. Надо как-то на старости лет хотя бы научиться - не ждать ничего. В «Женитьбе Бальзаминова» говорится: «Вот как если чему быть, так обязательно сон приснится». И ответ: «А чему быть-то? Быть-то нечему». Вот именно. Быть-то нечему. Не жди нечего. Дни пролетают со свистом пули. Или еще быстрее. У меня дома три кошки. Каждый день я бегаю со свадьбы на свадьбу, с концерта на концерт, чтоб заработать денег на пропитание, на унитаз, зараза! Приползаю, прихожу домой в двенадцать, в час ночи, и каждый вечер повторяется такая картина: все коты и кошки – а их у меня три, как и положено у старой девы! - толпятся в коридоре – недовольны, их разбудили, бедных, они зевают, хвосты трубами, а кот по имени Бомж сидит у закрытой двери - я закрываю одну комнату от них, чтоб днем не ползали, меньше грязи было бы. Вот он сидит и смотрит на меня, оглядываясь: мол, пусти быстрее, мне туда надо. Ему всё время туда надо зачем-то. Как будто там мёдом намазано или колбаса там для него лежит. Ему туда надо! Он делает это каждый вечер вот уже много лет и я, встречая его этот взгляд нетерпеливый, открываю ему дверь в ту комнату и, когда он пробегает туда, я понимаю: день закончился. Сейчас еще что-то по дому, какие-то дела, но вообще - день прошел. Он пролетел. Он исчез. И так - каждый вечер: взгляд Бомжа, открытая дверь - конец дня. А тут ещё приполз жук. Зимой, а жук. Черный большой, приполз и сел посреди комнаты, я его спрятала от кошек, он живет у меня в коробке, я его кормлю. Вот, теперь я поняла. Это мне знак был! Это всё ты!

Молчат.

ОН. Слушай, Танька, а давай выпьем, а?

ОНА. Чего?

ОН. Я говорю: налить?

ОНА. Налить. Наплакалась я, нанервничалась, давай. Наливай мне в гранёный стакан по Марусин поясок.

ОН. Как раньше, до полоски?

ОНА. По Марусин поясок. До полоски. Выпью, плевать, чего теперь.

Выпили по очереди из одного стакана.

Помолчали.

ОН. Ну, всё. Пока. Пошёл?

ОНА.Давай, иди. Всё.А костру разгораться не хочется. Иди, Минтай. Иди, папа Заяц. Иди. Пока.

Молчат.

Стой. Стой ты. Знаешь, концерт, всё-таки, состоится.

ОН. Ну вот, выпила, Танюха, раздухарилась. Я ж сказал – это я всё …

ОНА. Молчи, Папа Заяц! Концерт должен состояться!

Она встала, залезла с ногами на подоконник, делает на стекле «ноженьки», бормочет:

Я все равно пойду петь. Это моя работа! Я прям вижу всё. Всё, как будет.А будет вот так!Слышишь?Вот - площадь. Милиция, наш «Кадиллак». Я и со мной три черномазых девчонки вылезаем из машины, проходим сквозь строй милиционеров и ни одна падла не догадывается, что мы не негритянки, потому что мы – артистки! Мы так идем! Мы несём свое черное тело среди них всех! Молчать, русские, иностранные артисты идут! Морозяка, а мы в колготочках! А мы в высоких каблуках, а все вокруг в валенках! А мы идём на сцену, выходим и поём … Как мы поём! Вам и не снилось! Вы так никогда не сможете! Как пляшем! Никто и представить себе не может, что так можно! Мы плачем и поём, хохочем и поём, плачем, хохочем, но - поём! Бегут слезы у нас у всех, черный грим размазывается, и с нами плачет вся площадь замороженная, вся площадь всё понимает без перевода, вся площадь мечтает, как в песне – мечтает про какие-то пальмы, про берег, про пляж, про загар, про сомбреро – не про хрущёвки поём мы, нет! А про что-то другое, про другую жизнь! Как мы поём! Как перед смертью! Как в последний раз! Но мы ведь знаем, что это не в последний раз, потому что мы и вправду – бессмертны ...

Молчат.

ОН. Типа-графия и оппо-зиция.

ОНА. Иди. Прощай.

ОН. Пошёл. (Пауза). Э, Женуария?

ОНА.Чего?

ОН. Шевели оковалками.

ОНА. В смысле?

ОН. Да в смысле! Тип-па!

ОНА. Отстань.

ОН. Графия!

ОНА. Отвали, сказала.

ОН. Оп-па!

ОНА. Что, ну, что?

ОН. Зиция!

ОНА. Дурак. Янычар ты. Квазиморда.

ОН. Поцелуемся, нет?

ОНА. Какой дурак. Редкий. Редкоземельный. Минтай. Минтай мой.

ОН. Женуария моя.

ОНА.Минтай. Миша. Папа Заяц.

ОН. Женуария. «Газирум-гарум-гэрум, газирум-га …»

ОНА. Вот именно: «газирум-га». Точка. Дурак.

ОН. Да это ты дура.

ОНА.Полный. Кретин. Милый. Милый.

ОН. Милая. Милая. Прощай.

ОНА. Прощай. Кретин. Милый. Милый.

ОН. Милая. Милая. Прощай, Старая Зайчиха.

ОНА. Прощай, Папа Заяц.

Он ушел. Она прошла по комнате. Сделала вдруг ногами «голубцы»: раз, еще раз, и еще раз – совсем молодайка!

Села. Включила музыку.

Звучит знаменитая песня на иностранном языке.

Она подошла к подоконнику, смотрит в окно. Делает на замерзшем стекле ребром кулачка маленькие детские «ножки». Улыбается. Смахивает слезы.

Поворачивается. Берёт зеркало, поправляет грим, пританцовывает.

И вот площадь. Милиция, «Кадиллак». Концерт, всё-таки, состоится. Он должен состояться. Она и с ней три черномазых девчонки идут на сцену, выходят и - поют …

Как они поют. Вам и не снилось. Как пляшут. Никто и представить себе не мог, что так бывает.

Они плачут и поют, они хохочут и плачут. Бегут слезы у них, черный грим размазывается, с ними плачет вся площадь замороженная, вся площадь мечтает, как в песне – мечтает про какие-то пальмы, про берег, про пляж, про загар, про сомбреро – не про хрущёвки поют они, а про что-то другое, про другую жизнь.

Как они поют. Как перед смертью.

Как в последний раз.

Но мы ведь знаем, что это не в последний раз, потому что они и вправду - бессмертны.

Темнота

Занавес

Конец

Январь 2006 года

город Екатеринбург

Познавательные статьи:



Психологические особенности спортивного соревнования

Приготовление дезинфицирующих растворов различной концентрации

Занятость населения и рынок труда

Социальный статус семьи и её типология