Автор и ведущий рубрики книга года»

Лукман Закиров

Мустафа

Повести и рассказы

Казань 2014

ББК 84(2Рос=Тат.)6-4

З18

Редактор-корректор: Файзрахманова Г.Я.

З18 Закиров Л.Ф. Мустафа: Повести и рассказы. – Казань, 2014. – 144с.

Настоящее издание подготовлено к печати и смакетировано в ГБУК РТ «Республиканская юношеская библиотека»

© Республиканская юношеская библиотека Татарстана, 2014

МУСТАФА

(повесть)

Мустафа - не татарин

Базар, расположенный рядом с высоким кирпичным забором детской колонии, неожиданно загудел, и многие начали прятать свои товары под прилавок, что бывало обычно перед надвигающимся ливневым дождем. Но на небе не было никаких облаков. «Он! Он!» - зашептали женщины, боясь, как бы не услышал их сам Мустафа.

Семитысячное население этого районного города уже знало известного колониста в лицо, и покупатели, состоящие в большинстве своем из местных жителей, сразу же исчезли, будто их ветром сдуло. Базар моментально опустел, и за единственным прилавком, расположенном вдоль высокого забора колонии, остались в основном колхозники, пришедшие сюда из деревень для продажи сельскохозяйственных продуктов, скота и разных мелких вещей первой необходимости.

Наконец с правого крыла рынка, соблюдая свои привычки и традиции, показался Мустафа в широких черных суконных брюках, по пояс голый. С ним было еще двое подростков в таком же одеянии, и они шли, отстав от него на полшага, словно сопровождая высокое начальство.

В самом начале базара один из колонистов моментально прикончил кинжалом поросенка, который, не слушая хозяина и стремясь выскочить на волю, пронзительно визжал в тесном мешке. После такой уникальной операции остальные поросята сразу же перестали визжать, ибо хозяева придавили их морды лаптями, одновременно, как по команде, убрав мешки под прилавок. Поросячья покорность подействовала на посетителей базара весьма эффективно, и колонисты, без всякого сопротивления стоящих за прилавком крестьян, начали отбирать у них вещи, продукты и деньги, разрезая бритвой потайные карманы, расположенные в самых, казалось бы, не доступных жуликам местах одежды.

- Мустафа! Ты же земляк наш, из какой деревни будешь? Моего сына тоже зовут Мустафой... Приезжай к нам в деревню в гости! Всего восемь километров отсюда. Угощу теплым парным молоком... Знаешь, оно какое полезное. Ты же, бедняга, совсем голый. Рубашку я тебе дам сатиновую, она велика моему сыну, он у меня худенький, а отцу - мала, - заговорила женщина по-татарски, ожидая снисхождения, как только перед ней остановились колонисты.

- Глянь-ка! Меня будто принимает эта дура за знакомого, - заржал Мустафа, обращаясь к своим подручным. Тут колонисты охотно задержались.

Она, твердо убежденная, что Мустафа настоящий татарин, мигом налила стакан молока и подала ему, шепча о чем-то по-татарски. Оскорбленный Мустафа резко оттолкнул стакан, который, падая на землю, выложенную неровными кирпичами, разбился вдребезги. Татарка, сидя на корточках, начала собирать растреснутой деревянной ложкой вылитое молоко, пока оно держалось в ямочке между кирпичами. Презирая ее жадность, Мустафа назло опрокинул кончиком пальца трехлитровую кринку, стоящую на прилавке, и молоко струей потекло на голову сидящей на корточках татарки, которая, чуть взглянув на колонистов, тут же подставила под струю свои дрожащие шершавые ладони и жадно стала глотать молоко, захлебываясь. Премешанное с песком и пылью, молоко долго текло по неровным доскам, смывая с них еще дореволюционную грязь, и татарка собирала эту жижу до последней капли.

Когда колонисты, получая огромное удовольствие, потешались возле татарки, со стороны города показался участковый милиционер, увидев которого люди успокоились, и уже через несколько минут в мешках снова завизжали поросята, восстанавливая привычную базарную обстановку.

- Здо-ро-во, Мустафа! - подал ему участковый свою здоровенную бархатную руку. - Ты чего здесь баб пугаешь? У вас ЧП дома! Убита новая молодая воспитательница. Хорошо, что ты оказался на базаре, а то подозревают тебя. Идем быстрее, идем!

Мустафа и участковый молча пошли в отделение милиции, предварительно обсудив во время короткого перекура сложившую ситуацию.

- Какой падла Зойку угробил? - на ходу задавал себе вопросы Мустафа, переживая вслух. - Она мне нравилась, хорошая была девка! Шурик пытался еще давно... Он же, гад, оголил ее до трусов во время урока при всем честном народе! Ладно я подоспел вовремя и поддал ему как надо. Подох он через неделю, как собака... За поддержание порядка я уже имею несколько благодарностей... Почему-то она вчера сидела допоздна, и я, дурак, не сообразил. Гад, наверняка, Грач! Он тоже примазывался к ней, и мы ведь с Жорой предупредили его. Если так, то он должен удрать из колонии. Иначе быть не может. Он знает, что я ему башку оторву, - продолжал он разговаривать сам с собой вслух.

Они шли быстро, и за это время участковый успел сделать логический вывод из душевных переживаний Мустафы. "Если Грача нет в колонии, значит, все ясно!" - подумал он и похлопал Мустафу по плечу, как бы благодаря его заранее за оказанную помощь в расследовании убийства.

Убитая 18-летняя Зоя после окончания педучилища была направлена, как комсомолка и отличница, на передовую линию педагогического фронта. Работа в детской коммуне была почетная, и Зоя в душе гордилась своим местом, хотя ни один рабочий день не обходился без слез и унижений.

Мустафа полюбил Зою с первого же дня и давно бы изнасиловал ее, если бы он был на месте Шурика или Грача. Сдерживало его положение, занимаемое среди других колонистов. "Мустафа" - это неофициальный директор. Но колонисты боялись его больше, чем директора, ибо директор не имел права убивать, а Мустафа делал это умело и без всякого страха.

Коренастному крепышу Николаю Клокову фактически исполнилось уже двадцать лет, а по документам он числился лишь 15-летним подростком. Парень был жесток и очень хитер, обладал большой физической силой и главное - врожденной способностью командовать другими. Именно эти качества сделали его "Мустафой", которого имели многие колонии и города после выхода кинофильма "Путевка в жизнь".

Однажды Мустафа ворвался в класс, где молодая воспитательница Зоя сидела одна и писала лозунг, готовясь к ближайшему большому празднику. Увидев его, она быстро отскочила в угол, опрокинув на стол красную тушь, и по-детски закричала "мама", теряя сознание. Мустафа, спрятав нож, уложил ее на стол и несколько минут зверски любовался ее красотой, пока она не пришла в себя. Это было всего неделю назад.

"Больше сюда не пришлют такую, никогда! - сожалея, ревновал Мустафа молча, сидя у следователя. - Теперь на место Зои пришлют хмыря старого. Убью каждого нового, пока не пришлют такую".

- Убью! - закричал он нечаянно, забывшись.

- Кого ты собираешься убить, Клоков? - спросил его следователь, как бы хладнокровно, но на всякий случай поднимаясь со своего стула.

- Не вас, гражданин следователь, не вас! - ответил Мустафа.- Я знаю его... Это он, Грач! Я прикончу его, если он еще не драпанул.

- Спасибо, Клоков, спасибо! - поблагодарил следователь Мустафу. - Если ты нам поможешь, то мы его найдем обязательно и будем его судить со всей строгостью наших законов.

Директор колонии официально доложил по инстанции об исчезновении колониста Грача и намекнул, что якобы он убежал, захватив с собой свои и чужие вещи.

Придя к точному выводу, что убийца - Грач и он еще не мог уйти далеко за это время, начали усиленные поиски, в ходе которых проверялся каждый куст в радиусе десяти километров. При этом на берегу Идели был обнаружен неопознанный обезображенный труп такого же роста, как и Грач.

Татарка, продав подешевле несколько пар лаптей, торопилась домой, пока Мустафа не появился снова на базаре. Она быстро пересекла центральную улицу и, как бы запутывая следы, прошла по незнакомому переулку, который, к счастью, вывел ее куда надо. Лишь здесь, за городом, она первый раз после базара оглянулась назад и, убежденная, что за ней не идут колонисты, вздохнула облегченно.

"Убиваешь целый день с двумя парами лаптей! Это еще при готовом лыке. Пойти в лес за лыком - это еще один день. За лыко сажают в тюрьму! Вот и будет сидеть в колонии мой бедный Мустафа с ними! - переживала она вслух, шагая в своих растоптанных лаптях по пыльной проселочной дороге. - Этот бандит во-о-н какой здоровый, да еще с ножом! Милиционер зовет его по имени и здоровается за руку. Видать, давнишние друзья! Убьют они моего сына, не пущу больше за лыком, не пущу! Они там убьют и здорового, а мой в этом году заболел еще. Пусть лучше умрет дома, чем в тюрьме. Они не боятся ни Бога, ни людей! Раньше порядки были строгие насчет жуликов. На весь уезд был один урядник, а нынче на каждом шагу милиция и не могут справиться с мальчишками. Раньше бандиты побаивались нападать на человека, потому что люди защищали себя сами. Сколько было сегодня на базаре краснощеких мужиков, но никто не стал связываться с колонистами. Если бы мужик имел хотя бы нож при себе, разве он дал бы зарезать, как родное дитя, поросенка или разливать драгоценное молоко? Ведь молоко-то я собирала два дня, не давая даже чахоточному сыну".

Прошагав четыре километра вдоль впадающей в Идель речушки, татарка остановилась у косогорья, где протекал древний естественный родник под названием "Изгелэр чишмэсе", что означает "Родник святых". Прежде чем наклониться к роднику, она многократно оглянулась назад и лишь потом, устроившись поудобнее, начала пить большими глотками холодную прозрачную воду, черпая ее своими шершавыми, как наждачная бумага, ладонями. До встречи с Мустафой она никогда не думала ни о законах, ни о милиции, ни о кинжалах. Даже ледяная родниковая вода не рассеяла ее размышления.

- Вон, какие они жирные, колонисты! - взволнованно рассуждала она вслух, шагая домой вдоль косогорья по безлюдной полевой тропе. - Кто их кормит? Мы - деревенские. Каждый год сдаем для них из своего личного хозяйства молоко, мясо, шерсть, шкуру и даже сотню яиц, пускай у тебя во дворе нет ни одной курицы. Для чего их, неисправимых, держут-то? Их расстрелять не жалко... А как же быть без лыка-то? Не будем же ходить босыми? В семье у нас семь человек, каждый месяц надо семь пар лаптей. Да еще пары три нужно для продажи! Нет уж, в лес я лучше пойду сама, пускай лучше меня сажают, чем сына. В женских колониях, может, нет таких головорезов... Постой, постой! А ведь Фатима умерла там, три фунта пшеницы погубили бедняжку.

Хотя у татарки и была голова забита разными мыслями, вошла она в деревню с желанием непременно рассказать каждому встречному о колонистах. К сожалению, никто не попался навстречу. Встретив во дворе мужа, который пришел с поля на обед, она сразу же справилась о сыне:

- Где Мустафа?

- Ушел в лес за лыком, - ответил он шепотом, хотя во дворе и на улице посторонних не было.

- Дурак ты упрямый, настаивал назвать сына Мустафой! - бросила она на землю свой пустой мешок, аккуратно залатанный разноцветными кусками тряпок.

Он что-то хотел ответить, но она опередила его, стараясь быстрее разрядить нервы, ибо на базаре она ничего не могла сказать против колонистов, а потом шла восемь километров, разговаривая лишь сама с собой.

- Ты знаешь, кто такой Мустафа? - начала она, не давая ему сказать ни слова. - Это главарь колонистов, хулиган и грабитель! Он чуть было не зарезал меня сегодня, разбил кринку, вылил три литра молока... Такое жирное, такое вкусное! Ай алла...

И только здесь, у себя во дворе, сидя у сарая рядом с мужем на бревне, она громко заплакала. Слезы ее, протекая по лицу, застревали в глубоких морщинах, и она их вытирала рукавом выгоревшего праздничного платья. Лишь после горько пролитых слез она успокоилась немного.

- О каком ты Мустафе калякаешь? У нас их в деревне много. Но никто из них не сидит в тюрьме.

- Коренастый он, жирный, загорелый. Без рубахи. В черных суконных штанах, под которыми прячет кинжал. Не татарин он, а сам Мустафа. Милиционер с ним здоровается за руку. Говорят, будто боится его сам директор колонии. Ростом он в два раза меньше тебя, но мужики почему-то боятся его.

- Я тебя не совсем понимаю! Ты пьяная, что ли? Неужели на базаре среди белого дня орудует бандит, а милиционер с ним здоровается за руку? Что же это такое? Разве для этого мы проливали кровь в революции и на войне гражданской! Я сам четыре года воевал и трижды ранен... Вот-те на! Моя милиция меня бережет... Таскать нож не разрешается по закону. Милицию мы кормим, одеваем, и она должна обеспечить покой. Так я понимаю...

- Я тоже так думала, Галим, но сегодня увидела совсем обратное. Вот, в следующее воскресенье в город поедешь сам. Говорят, Мустафа не пропускает ни одного базара...

Мустафа есть Мустафа

Галим отпросился на базар еще в начале недели. Бригадир отпустил его только на полдня, мог бы вообще не отпустить, но Галим обещал ему достать в городе дефицитное в колхозе сверло для ручной дрели.

Хотя колхозники работали от темна до темна, но официального выходного дня для них не существовало до середины 1960-х годов, поэтому бригадир имел полное право не отпускать колхозника на базар.

Однако колхозник без базара не мог существовать, ибо он на заработанные в течение года трудодни получал зерно или солому, если колхоз перевыполнял государственный план хлебозаготовок. Поскольку план был невыполним, колхозник работал круглый год бесплатно, а кормился только за счет своего весьма ограниченного огорода и скота.

В районе Галим числился единственным силачом, который мог «перетянуть» лошадь, да и на сабантуях всегда оставался батыром. Ему был уже шестой десяток, но он легко таскал два мешка пшеницы, взяв их под мышки. Хотя Галим виду не подавал, но, учитывая рассказ жены, все-таки тайком побаивался колонистов.

В воскресенье поднялся Галим в пять часов утра. Найдя заброшенный нож, предназначенный для забоя скота, он наточил его «лысым» ржавым напильником и, завернув в тряпку, положил в карман вместе с чекушкой водки, припасенной на всякий случай для храбрости.

Дети еще спали, но жена встала намного раньше, чтобы подоить корову и приготовить кринку молока для продажи.

Галим надел свой выходной костюм, сшитый из грубой хлопчатобумажной ткани, и аккуратно, не торопясь, обул лапти на деревянных подошвах, чтобы не промочить новые портянки в случае дождя.

- Не связывайся с жульем, без них проживем! Распродай подешевле и уходи с базара. Бригадир дал тебе только полдня! - строго предупредила жена, закрывая калитку.

- Лишь бы дождя не было, во-о-н какие ползут тучи! Иначе базара не будет. Я им, сволочам, не дам ни копейки! Ни одной капли молока я им не дам пролить! - ответил Галим, поправляя котомку, которая должна была трястись на его спине около двух часов.

Правое крыло базарного прилавка, откуда обычно выходили колонисты, как правило, занимали новички, не знающие о злодеяниях колонистов. Оставив лишь несколько свободных мест у самого края, Галим разместился здесь с таким расчетом, чтобы заиметь законное право драться с колонистами, поскольку они наверняка будут грабить сначала сидящих до него.

«Вот времена-то пошли! - возмутился он, пощупав свой нож, не вынимая из кармана, - раньше грабили только богачей, а теперь и нищих грабят».

Левое крыло базара уже торговало оживленно, а к Галиму пока еще никто не подходил. Наконец рядом с ним присел мужик в лаптях и засаленной косоворотке, небрежно подпоясанной веревкой. «Русский или крещеный татарин», - прикинул Галим, судя по его одежде.

- Погрызи! - предложил он семечки Галиму, наполняя стакан. - Каленые! Бери...

- Больно вкусные они у тебя! - похвалил Галим, пощелкав несколько штук. - У нас, у татар, не бывает таких. Наши бабы почему-то не умеют их жарить. Вот, продам молоко или лапти и куплю я у тебя стаканов пять... Из города надо же привести детишкам гостинец. А их у меня пятеро... Откуда будешь-то?

- Из Отарки я, у нас много семечек...

- Этот, Чтяпан-то, жив еще там? Правой руки нет у него. Мы с ним воевали на германском... Он служил денщиком. Я спас на войне в шестнадцатом году целую роту от верной гибели, за что получил крест от государя. Сам чуть не погиб, полгода отхаживали меня в госпитале, - вспомнил Галим никому не интересную теперь историю.

- Жив он, жив! Работает бригадиром в колхозе. Степа частенько рассказывает о каком-то силаче-татарине... Значит, это ты. Вот дела-то, с кем только не встретишься на базаре... Чего-то мало сегодня народу, рановато, что ли?

- Рано еще. Колонисты только встают, слышишь, музыку для них играют... Они под музыку занимаются физзарядкой. Накачивают силу, чтобы лучше бить по нашей морде. Слышь, бегают за этим забором?

- А хто они такие, за что их туда посадили, за решетку-то? Али там тюрьма?

- Не тюрьма, а детская коммуна. Власти думают сделать, больших людей с них... На прошлом базаре ограбили мою бабу, кое-как добралась до деревни. Ни за какие деньги ее теперь не пошлешь на базар! Меня-то еле отпустила...

- Што, Ахмет, эти кулунисты-то - они грабят только баб? Мужиков, чай, боятся? Кулуния-то, говоришь, детская?

- Галим я, не Ахмет. Передай от меня Чтяпану большой привет... Скажи, што жив-здоров Галим. Царский крест, мол, еще в сундуке хранит... Чтяпан меня знает, мы с ним много нюхали пороху... Жена говорит, што кулунисты грабят всех подряд и по виду они вовсе не дети. Жирные, не то что наши мальчики. Видать, их там хорошо кормят, с жиру бесятся. Главаря ихнего зовут Мустафой, но он вовсе не татарин, это его псевдуним, значит, кличка. Хто ему дал такую кличку? Позорит всех татар, сволочь! Ведь все принимают его за татарина... Смех берет, моя старуха аж пыталась пригласить его в гости, дура этакая! А он ей за это разбил кринку трехлитровую, с молоком, да еще порвал платье... Тебя, говоришь, зовут Вачилием? Ясно, значит, Вачка...

Рядом с Василием пристроилась женщина лет сорока, плотного телосложения, с двумя большими корзинами, в одной из которых были аккуратно уложены крупные куриные яйца, а в другой - втиснуты куры.

- Долго не было парома, полтора часа ждала! - заговорила она, как бы оправдывая свое опоздание.

- Што толку-то! Мы давно сидим, никто еще не подходит, городские спят долго, не то что мы, - ответили Галим и Василий, дополняя друг друга.

Она, поставив на прилавок корзины, разулась и вытряхнула из лаптей речной песок, потом вынула из мешка ломтик домашнего ржаного хлеба с небольшим куском свиного сала и стала завтракать, чавкая с аппетитом, как едят истинные деревенские жители. После нескольких приятных отрыжек она подошла к стоянке повозок и с удовольствием, долго не отрываясь от ведра, напилась воды, оставшейся от лошади.

Время шло, но до Галима и Василия редко доходили покупатели, которые в основном вертелись на левом крыле, у самой дороги, где начиналась центральная улица города.

Василий с перепугу все чаще и чаще посматривал на высокий кирпичный забор, расположенный вдоль базара, и ему казалось, будто колонисты вот-вот спрыгнут с забора прямо на него.

Галим тоже беспокоился, но его двухметровый рост, а также царский крест, полученный на войне за храбрость, не давали ему права бояться каких-то пацанов.

- Ты не стесняйся, Галим, бери семечки, бери! Деньги отдашь опосля! - насильно высыпал Василий пять стаканов крупных каленых семечек, разделив их по двум боковым, объемистым, как мешки, карманам его пиджака.

- Бик ряхмат, бик! - поблагодарил Галим, от растерянности приняв Василия за татарина. - Спасибо, Васил, спасибо! - повторял многократно, исправляя ошибку.

Чтобы ответить добром на добро, Галим, подмигивая Василию, вынул из кармана припасенную для храбрости чекушку водки, которую они тут же распили без всякой закуски прямо из горлышка, глотая по очереди.

- Чистоган, прозрачный как сляза! - похвалил Василий, покрякивая. - Такую мы пьем только на Рождество Христово и на Пасху. Денег нет, Галим... Прижимает нищета. У нас в основном жрут бражку, нам она по карману. В этом году дали по фунту на трудодень, и то один мусор. На шестьсот трудодней получили около десяти пудов ржи, а после сортировки осталось всего один мешок. Если не свой огород, подохли бы с голоду. Каждый день варим по три чугуна картошки... Малость корова выручает, нынче летом приносит по ведру в день. Налоги, Галим, налоги! Двести литров молока, сорок килограмм мяса, шкур, картошки, шерсти... Мы кур не держим, но каждый год приходится сдавать сто яиц! Ничего не поделаешь, покупаем на базаре... Вот я у той бабки возьму с полсотни, ежели продам семечки... Ещо придумали налог на овечье молоко, хе-хе-хе! Умора прямо. Попробуй, надой овечку! Это тебе не корова и не коза. Лучше бы они обложили налогом коз. Налог-то придумали, а как доить овец, никто не знает, инструкции нет. У нас вся деревня мучается с этими бестолковыми овечками. Пущай корова глупая, но она сознательная и знает, що молоко нужно для важных государственных дел, потому сама подставляет сиську и недвижимо стоит во время дойки. А эти дуры, овечки, боятся щекотки. Ведь молоко-то не мне надо, а государству! Я бы плявать хотел на овечье молоко... Тошнит от него. Тьфу, будь оно неладно! На старости лет моя старуха стала одноглазая, овца копытом вышибла, скотина-бестолочь... Она-то ведь не стоит, как корова, сперва ее надо уложить на землю. Нонче решили продать семечки и отдать деньгами. Возьмут ли еще, вот беда-то... А как, Галим, у вас там, как справляются с овечками бестолковыми? Ваш народ, татарин, хитрый, не то что мы, русские... Может, у вас там овечки сознательные, не то шшо наши...

Василий, привыкший к слабой бражке, быстро захмелел от сорокаградусной заводской водки и, забыв обо всем, начал откровенничать. Разговор о налогах вовсе не нравился Галиму, и он был готов уйти отсюда, даром бросив связку лаптей и кринку молока. Он даже не поддакнул Василию ни разу, хотя в душе было то же самое, что и у него.

«Зачем он подсел ко мне! - сожалел Галим, как только Василий заговорил о трудоднях и налогах. - Явно подлизывается, угощая семечками. Вот дурак же я, похвастался своим крестом, это же царская награда! Все, погиб я! Пришел конец! Не Мустафа, так органы... На днях исчез Махмут, и никто не знает, где он. Ни привета, ни ответа. Расстрел или червонец. Вот влип! Может быть, заявить первым? Да, только это спасет меня, первым надо. Жалко старика, если он не сексот. Останется одноглазая старушка вдовой, с сиротами. А ежели он негласный агент? Тогда я исчезну на днях, и моя баба останется вдовой с сиротами, у меня их пятеро... Десять лет пилить дрова в тайге, жик-жик, жик-жик. Без конца, с утра до вечера, каждый день, десять лет. Мало кто возвращается оттуда. Это тебе не во дворе пилить дрова! Захотел - отдохнул, покурил. Зашел домой - чайку попил, поел досыта картошку горячую из чугуна... Нет, нет! Непременно заявлю после базара. В наше время никто не разговаривает так, а тут старичок из Отарки начал мне растолковывать, как доил овечек. Будто я мало мучился с этими овечками, будто в татарской деревне нет Советской власти, будто у татар овечки другие. Слова-то какие у него, научные! Корова сознательная, а овца - нет... Наверняка сексот! Это точно! Налоги, нищета, высасывает с меня! Сидел бы я тут на базаре с пяти утра и торговал бы лаптями! Они мне самому нужны по горло, эти лапти-то... Али он дурак, али сексот! В таком случае, если он дурак, не посадят его из-за моего доносу: дураков не сажают, а секретного сотрудника - тем паче. Через месяц-полтора я обязательно съезжу в Отарку, как бы повидать своего однополчанина Чтяпана и заодно проверю Василия, дома он или лес рубит в тайге».

Не успел Галим ответить на вопросы Василия, из-за поворота вышел Мустафа со своей компанией, точно в такой же одежде, как его обрисовала жена.

Намного стало тише, как только, заметив Мустафу, исчезла с базара часть покупателей. Но поросята, которые не знали о жестокости Мустафы, все еще визжали. Колонисты остановились у той краснощекой женщины, которая сидела рядом с Василием.

- Жора, сделай тишину! - приказал Мустафа.

- Есть! - ответил тот, как это принято отвечать в колонии, и торопливо пошел вдоль прилавка. Прикончив первого попавшегося поросенка, он вернулся.

Третий колонист с кинжалом в руке медленно прошел вдоль базара и встал у левого крыла с тем расчетом, чтобы с базара никто не выходил, не отдав ему деньги. "Кошелек или жизнь!" - повторял он периодически.

Многие начали мирно покидать базар и, слушая мудрый совет колониста, отдавали кошельки.

Мустафа, не глядя достал яйцо из корзины краснощекой женщины и бросил его на землю. К несчастью женщины, оно оказалось тухлым и даже с почерневшим желтком. Главарь усмехнулся и покачал головой. Тогда Жора, чувствуя справедливость за собой, бросил еще яиц двадцать. Из них тоже некоторые оказались испорченными.

- Галим! Они ведь делают правильно... Молодцы ребята! Она же, стерва, хотела обмануть честный народ. Я, дур-рак, собирался еще взять у нее полсотни яиц для налога! Вот нечистая сила, на вид вроде порядочная баба! - шепнул ему на ухо Василий. - Снять бы ей штаны да почесать крапивой!

- Погоди, погоди! - они еще доберутся и до нас, - ответил Галим шепотом, не поворачивая головы.

- А што мне-то! У меня зернышки первосортные, сам же только што хвалил! Пусть берут по стакану, мне не жалко. Молодцы ребята, выручили меня, а то бы я притащил домой пятьдесят тухлых яиц. Загрызла бы меня за это моя старуха...

Когда Жора начал опрокидывать наполненную яйцами корзину, женщина ухватилась за нее обеими руками, но он хладнокровно поднес свой остро заточенный нож к ее горлу, что вынудило ее полностью вытянуться, и не дыша стоять по стойке смирно. При этом Жора спокойно, с ювелирной точностью, без всякой царапины на коже, разрезал ее сарафан и юбку вдоль всего тела. Убедившись, что под платьем нет не только спрятанных денег, но даже нет лифчика и трусов, Мустафа скомандовал: "Брысь!". Она со страха улыбнулась, искажая физиономию, и рванулась как спринтер, оставив корзины. Не успела она пробежать и двух метров, как сползла с нее насквозь разрезанная юбка, и она вскоре скрылась за забором, на ходу прикрывая обеими руками оголенные поруганные места.

При этом каждый стоящий за прилавком старался улыбнуться так, чтобы приметил его Мустафа. А Василий хохотал до тех пор, пока не остановил его колонист Жора.

- Ну как, старик, где кошелек? - спросил он его, подходя поближе.

- Нет у меня кошелька, кошельков не держим, для этого есть карманы, но я еще ничего не продал... Берите по стакашке, ребятки, очень вкусные, каленые! - пытался подать Василий переполненный семечками стакан. - Даю вам даром. Вы мне помогли, ребята, а то я чуть не купил у той стервы полсотни тухлых яиц. Спасибо, ребятки, с такими стервами только так и надо...

- Признавайся, где спрятал деньги! В мешке или в штанах? - допытывался Мустафа, держа кинжал наготове. Но крестьянские мозги Василия никак не могли понять, почему колонисты не берут семечки даже даром.

Жора разрезал мешок, стоящий на прилавке, и высыпал семечки. Кошелька не было. Пока Мустафа с Жорой наводили страх по всему базару, многие граждане успели уйти, отдав деньги третьему колонисту, который раньше стоял у выхода, а сейчас присоединился к своим.

- Скинь штаны! - крикнул Мустафа Василию.

Василий без пререканий снял свои заплатанные штаны, которые, держались лишь на одной обломанной пуговице и, оставшись в чем мать родила, жалостно смотрел то на колонистов, то на Галима.

- Што вы, шайтаны, издеваетесь над стариком! - заступился Галим. - Нет у него денег, он не продал еще ни одного стакана.

- Успокойся, деровня! Придет твоя очередь! - пригрозил Жора, удивленный непокорным его поведением.

- Ты у меня сейчас попляшешь, щенок! - показал Галим свой здоровенный кулак. - Хто только является вашим опекуном, я бы вас, бездельников, всех бы отправил в колхоз! Паразиты, там бы сразу стали людьми!

Третий колонист, у которого находились отобранные кошельки, чуя недоброе, без всякой команды бросился на Галима, вытащив кинжал. Хотя Галим не знал ни одного приема самбо, он все-таки одним ударом кулака повалил его на землю. Сумка с кошельками и кинжал отскочили в сторону. В этот миг Жора поднял с земли сумку с кошельками и побежал.

Когда Галим пытался поймать убегавшего с награбленными деньгами Жору, Мустафа, подняв валявшийся на земле нож, воткнул его под левую лопатку Галима. На базаре закричали перепуганные женщины, и на шум прибежал участковый.

- В чем дело, Мустафа? - спросил участковый официальным тоном. - Почему беспорядок? Я же предупреждал...

- Вот этот пьяный верзила начал избивать воспитанника нашей коммуны, а он, защищаясь, ударил его ножом... Какой здоровый детина, а дерется с малышами. Бессовестный! Тут поневоле стукнешь чем угодно...

Жоре удалось скрыться с награбленными деньгами, а Мустафа, вовремя спрятав свой нож, оказался рядовым свидетелем. Третий колонист неподвижно лежал у прилавка, а Галим - рядом с ним в луже собственной крови. Он пытался оттолкнуть от себя лежавшего у самых ног коммунара, но это оказалось невыполнимым желанием, ибо ноги, которыми он мог бы раньше отбросит! этого пухленького мальчика на десяток метров одним толчком, вовсе теперь не подчинялись.

Когда Галима укладывали на телегу, застланную свежей, только что утром скошенной травой, он почувствовал запах родной деревни, услышал мычание коров и фырканье лошадей, появлялись и исчезали жена и дети, а потом, увидев Мустафу среди людей, толпящихся возле повозки, он хотел плюнуть в его лицо, но слюна не вылетела из его рта, как это бывало когда-то. Он ощущал, как сыпались на дно телеги крупные каленые, взятые у Василия семечки, предназначенные для детей, но, к сожалению, не мог шевельнуть пальцами. Кто-то копался в его карманах, и ему казалось, будто это Мустафа ищет в его карманах деньги. Чья-то рука вытащила из его внутреннего кармана большой ржавый нож с грубо обработанной деревянной ручкой. Увидев при этом участкового, Галим обрадовался и даже попытался сказать ему кое-что, но телега уже тронулась, и он долго-долго смотрел на форменно одетого высокого блюстителя порядка с наганом на боку и рядом стоящего с ним коренастого Мустафу.

"Теперь крышка тебе, самозванец, не видать тебе базара больше! Получишь за это сполна... В лучшем случае десятку! Может, я еще не умру, но тебе уже не жить, точка! Жаль, что я не увижу, как ты будешь строить соцгород... Твоя судьба решена, мало кто покрывает десятку. Сгноят тебя в тюрьме, бездельник несчастный..." - смутно раскинул Галим мозгами по дороге в больницу, постепенно теряя сознание.

Ни колонисту, ни Галиму не потребовалось вмешательство врачей, и их на этой же повозке увезли в морг.

Отправив пострадавших в больницу, участковый поспешил в отделение милиции, чтобы своевременно оформить протокол. Он задумчиво шел рядом с Мустафой и периодически поправлял кобуру, как бы подчеркивая важность этого дела, а за ними молча шагали свидетели - две до смерти перепуганные колхозные старушки с мешками, переброшенными через плечо.

"Мужика-то списать проще всего, а вот как быть с коммунаром? Это сложное дело! Закон требует перевоспитать их, а не убивать, - тревожно подумал участковый. - Выходит, я нарушитель закона! Легче похоронить сотню мужиков, чем одного коммунара... Эти люди ценные. Хотя они безнадежно испорченные, но закон на их стороне. В прошлом году упрятали мужика на пять лет за то, что он отобрал у колониста нож и всего лишь побил его хорошенько... Завтра пойдем вместе с начальником "на ковер". Хорошо, если только "на ковер!" Может быть хуже. Тогда прощай милицейский свисток!"

- Чего же ты не мог уберечь своего однокашика? - упрекнул он Мустафу после продолжительного молчания.

- Не успел я, товарищ участковый. Разве угонишься за ними в базарный день! Я как раз-то и шел туда, чуял сердцем недоброе... Дядька-то ведь какой здоровенный, мог бы и меня прикончить! У него уж торчал нож в спине, но он все еще бил нашего, я их еле разнял... Не вру я, вот старухи скажут, они все видели.

До смерти напуганные старухи кивком головы поддержали Мустафу. Участковый облегченно вздохнул, ибо показание Мустафы так логично было придумано, что составить протокол по данному делу не представляло никакой сложности.

Они шли медленно вдоль центральной улицы города, в конце которой, почти у самой реки, располагалось отделение милиции. А горожане толпами, как в большой праздник, стояли на белом каменном тротуаре, проложенном кем-то еще задолго до революции, и горячо благодарили участкового за проявленную смелость при задержании опасного преступника.

"Молодец он все-таки, зря люди обижаются на него! Мустафу поймать не так-то просто, тем более вести в милицию. Давно бы пора пресечь это безобразие! А то ведь страшно было выходить на улицу, не то что идти на базар. Пришел конец чумазому татарину!" - рассуждали они храбро.

Местные хулиганы и воры рассчитывали "завязать" свои черные дела на несколько дней, чтобы в эти дни не попасть в КПЗ вместе с Мустафой.

Этот долгожданный день горожане отметили как всенародный праздник, свободно, без оглядки прогуливаясь по всем уголкам своего маленького города.

После официального допроса следователя райотдела НКВД и оформления протокола, где показания всех трех свидетелей совпадали полностью, участковый отвез Мустафу в колонию, прежде отпустив основных свидетелей - двух старух - на все четыре стороны.

Мустафа-спортсмен

Придя в колонию, Мустафа срочно нашел Жору и, подробно разъяснив обстановку, приказал ему собрать через полчаса всех подпольных командиров низовых звеньев на волейбольной площадке спортивного зала.

Отправив Жору, он озабоченно лег на койку и обдумывал положение. Такая мирная жизнь, которую он намечал установить на некоторое время, не устраивала большинство колонистов, за исключением горстки больных, слабых и замкнутых индивидуалистов.

"Лучше сидеть в тюряге, чем жить так!" - рассуждал сам Мустафа. Поэтому он на это скучное для них время предусмотрел бесшумную подпольную работу. В первую очередь, по его мнению, надо было "убрать" толстяка, которого прислали на место недавно изнасилованной и убитой Зои. Во вторую - вынудить администрацию колонии поставить памятник на могилу Зои и выделить ответственных коммунаров по уходу за ее могилой. Мустафа твердо знал, что последний пункт этих мероприятий начальству даже понравится.

Полежав полчаса, Мустафа встал, надел свой чистошерстяной спортивный костюм и несколько минут постоял перед зеркалом, поглаживая глубокий шрам на правой щеке, полученный еще мальчишкой в другой колонии. Тогда его чуть не убили разъяренные мужики, но коммунары прикончили их и бросили в реку на откорм голодных раков.

К приходу Мустафы спортивные команды были уже в сборе, запасной игрок стоял у двери на "шухере". Мустафа поздоровался за руку лишь с некоторыми из них и поднялся на судейский пятачок, смонтированный на штанге волейбольной сетки. Все притихли. Воспользовавшись тишиной, Мустафа окинул взглядом всех игроков с ног до головы, как высокопоставленный военачальник на инспекторском смотре войск.

- Жора! Почему Крючок не по форме, загнал, что ли, костюм? Бегом переодевайся! Через пять минут сюда, одна нога здесь, другая - там! - открыл Мустафа экстренное подпольное совещание активистов... - Сегодня на базаре убил деревенский мужик нашего друга. Чтим память коммунара минутным молчанием.

- Шухер! - крикнул Жора через несколько секунд, приняв условный сигнал от запасного игрока.

Мустафа поднял правую руку, что означало: "Команды - на исходную позицию".

Активисты, мигом разделившись на две команды, начали играть в волейбол! С зажатым во рту милицейским свистком Мустафа азартно следил за игрой.

- Один-ноль, мяч направо! - судил он, как бы не обращая внимания на вошедших в спортзал директора колонии и дежурного воспитателя, которые, стоя в стороне, с интересом наблюдали за ходом игры.

- Получается неплохо! Может быть, нам сколотить сборную команду во главе с Мустафой и пустить ее по всему району, а? - заметил директор колонии после некоторого наблюдения.

- Пожалуй! Мустафа имеет способность организовать массу на любые дела. Как видите, без всяких указаний сверху он сегодня организовал превосходное соревнование. Причем все коммунары одеты по форме. Честно говоря, наш уважаемый физрук вряд ли мог бы собрать их сюда в базарный день! - поддержал дежурный мнение директора, поправляя нарукавную красную повязку.

- Это дело полезное, надо будет посоветоваться с Мустафой, - решил директор, уходя из спортзала.

Весь этот разговор директора колонии с дежурным был подслушан запасным игроком, который крутился возле начальства, будто надувая запасной мяч, и сразу же передан Жоре. А он, с некоторым сокращением из-за зависти, тут же передал его Мустафе. Прервав, игру, Мустафа снова продолжал давать указания:

- Передайте остальным! В течение месяца в город не выходить, на базаре не появляться, ножи спрятать в надежные места. За нарушение режима, знаете, вышка! На некоторое время уходим, так сказать, на дно... Игра наша понравилась начальству. Молодец, Коряга, все подслушал, годишься для разведки... Но, находясь в подполье, мы должны без шума убрать толстяка. Кто возьмется за это? Я хотел провернуть все сам, но мне придется договориться с директором насчет памятника на могилу Зои. Убрать толстяка согласились все, поднимая руки.

- Ну, кого пошлем, Жора? - посоветовался Мустафа со своим верным помощником и дал команду опустить руки.

- Пусть идет Хрящ, он работает чисто.

- Согласен! - ответил Мустафа. - Чтобы не было шума. При малейшем скандале "кэх" самому! - провел он рукой по своему горлу. - Все на этом, по местам!

Игроки быстро разошлись, и Мустафа с Жорой шли вдвоем, медленно катая мяч по земле, как спортсмены высшей лиги после изнурительной тренировки.

- Чего это ты затеял памятник, Мустафа? - заговорил Жора. - На кой она нам, эта девка! Лучше бы поставить памятник Грачу, он все же наш брат...

- Тупой ты, Жора, как пробка! Тут тонкое дело. Начальство никогда не согласится ставить памятник Грачу! А если мы поставим его самовольно, то выдадим самих себя. Выходит, что мы потакаем убийце! Ухаживая за могилой Зои, мы войдем в доверие, будто, значит, поддаемся воспитанию ихнему... А Грача я сам бы убил, если бы он не удрал, у меня с ним особый разговор. Понятно?

Воспитатель по кличке "Толстяк", по сообщению его жены, не вернулся с воскресной рыбалки. Через некоторое время на его место пришла тридцатилетняя беременная женщина, которая продержалась совсем недолго.

Директор колонии подозревал кое-кого, но не придавал этому значения, поскольку все случаи произошли где-то вне колонии. Он сам побаивался Мустафы, поэтому в кармане всегда носил наган, а ночью клал его под подушку.

"Надо любой ценой направить организаторский талант Мустафы в полезное русло, в этом и смысл выполнения поставленной задачи... А что если подсунуть ему красивую девицу! Не сделает ли она переворот в его душе, а он, в свою очередь - переворот во всей колонии... Вот было бы здорово! Надо воевать с наименьшими потерями, в этом суть моей тактики. Кругом Макаренко да Макаренко! Везде шумят о нем, на всех конференциях.

Я перешагну его! - философствовал он после многих бессонных ночей.

Многократно взвесив плюсы и минусы своей идеи, директор изложил ее вкратце и в очень осторожной форме первому секретарю райкома, который обещал поддержать его в решении этого актуального вопроса.

Подбор кадров

Не прошло и месяца, а подходящая кандидатура, которая могла бы претворить в жизнь идею директора, сидела уже в кабинете, внимательно слушая наставления директора колонии.

- Мы выполняем трудную и ответственную государственную задачу, которая состоит в перевоспитании испорченных, морально уродливых, не знающих ничего кроме преступлений, мальчиков. Словом, сделать их настоящими строителями самого передового общества в мире. Наша школа особая, и мы принимаем сюда не всякого учителя. Вот уже в течение трех месяцев пустовало ваше место, и за это время ко мне обращалось человека четыре. Один из них был тоже с направлением, но, несмотря на это, я отказал ему... На мой взгляд, вы сможете работать у нас. Что стоит одна ваша улыбка! Разве я могу им нравиться так, как вы?! Безусловно, нет. Они меня могут лишь уважать как директора, а вас плюс к тому же - и любить. Любовь - это великая сила, которая сможет свернуть горы. Я уверен на сто процентов, что они вас полюбят. Для этого у вас есть все данные. С такой внешностью, Катенька, вас не только мои мальчики, но и городские полюбят. Я даже боюсь, не пересолить бы нам! Если Мустафа будет сильно ревновать, он испортит все. Тогда мы, как говорится, получим обратный эффект. Ревность - это тень любви, но только до определенной степени! Когда ревность переваливает критическую точку, она превращается в ненависть. Некоторые женщины очень ловко используют ревность для поддержания любовного баланса в семье... Извините, Катюша, что я вам рассказываю про любовь, но...

- Большое вам спасибо, Иван Иванович. Очень кстати такой разговор. Педагог должен знать об этом больше, чем кто-либо. Кто же мне расскажет про любовь, если не вы! Вы и подходите как раз с практической точки зрения, жизненной, не то что влюбленные мальчики! Они говорят совсем не о том. Родители тоже не говорят о любви, стесняясь своих детей. А деревенские люди вообще умалчивают...

- Мы вам поможем всячески, Катюша. В первую очередь положитесь на меня. Кстати, вы умеете обращаться с наганом? Наверняка нет! Наша школа специальная, и иногда приходится брать с собой наган. Вот у меня он и сейчас в кармане. Пустяки, стрелять вы научитесь буквально за три дня. Это вам даже понравится. Вся сложность, Катенька, заключается в том, чтобы перетянуть на нашу сторону главаря колонии и сделать его командиром. Кличка его Мустафа, может, даже слыхали, в городе его знают больше, чем председателя исполкома, и боятся сильнее, чем начальника милиции. А по анкетным данным он Клоков Николай Иванович, ему уже шестнадцатый год. Вообще-то он неплохой парень, главное, он обладает большой организаторской способностью и фактически держит в руках всю нашу школу. Иначе говоря, мы будем руководить колонией через Мустафу, официально назначив его командиром. Да, чуть не забыл предупредить вас! Он любит, когда его зовут Мустафой, и терпеть не может свою фамилию... Основные вопросы, более сложные, вы будете решать совместно с Мустафой. Практически вы станете неофициальным директором этой школы. Если сумеете наладить воспитательную работу, то перед вами откроются широкие перспективы. Со временем станете настоящим директором либо здесь, либо где-нибудь в другом районе... Все в ваших руках, Катя. Честно говоря, я вам просто завидую. Вы имейте связь только с ним, он непременно вас полюбит. Правда, они у нас грубые, не умеют обращаться с девушкой по-нормальному, бросаются в крайность - насилие. Даже у меня, старого педагога, это не укладывается в голове. Если вы позволите сближение с другими, то Мустафа этого не потерпит... Если вы покорите Мустафу, вам наган не потребуется никогда. Но до этого нужно носить наган для самообороны. Вы очень привлекательная, и поэтому в первое время могут быть всяческие попытки. В случае нападения или угрозы сначала стреляйте в воздух, предупреждая преступника. Если это на него не повлияет, то стреляйте прямо в него, но старайтесь не убивать, они, коммунары, у нас на строгом учете... Да, совсем забыл! В течение трех дней мы с вами будем тренироваться в тире милиции до тех пор, пока вы не научитесь обращаться с оружием и метко стрелять. Там же я вам покажу основные приемы самбо. Это приемы самозащиты без оружия, когда нападают с оружием на тебя... Квартира для вас уже готова, хозяйка будет содержать вас без всякой платы, включая и питание... Я позаботился заранее обо всем, чтобы вся ваша физическая энергия использовалась для выполнения важной государственной задачи, а не для домашней работы... Разговор наш, Катенька, должен остаться между нами, этого требует специфика нашей работы.

Директор решил проводить Катю до ее квартиры. Он шел медленно, растягивая удовольствие, и свободной от чемодана рукой слегка, как бы нечаянно, прикасался к ее обжигающим пальцам. Даже от такого легкого прикосновения он ощущал прилив крови и решился бы на все, если бы не эта государственная задача, которая отодвигала на второй план даже самые прекрасные личные интересы.

Побыв с Катей минут двадцать в ее уютной, чисто убранной комнате, директор в превосходном настроении ушел домой.

"Что со мной творится! Я совсем стал мальчишкой. Еще несколько минут, и я бы испортил весь наш план! Лишь бы не споткнуться, лишь бы! - разговаривал он сам с собой по дороге. - Макаренко да Макаренко..."Флаги на башнях". Попробовал бы он здесь водрузить эти флаги, посмотрел бы я на него... Там для него созданы все условия, и головорезы не те. Не знаешь, где и когда тебя прикончат. Убить человека для них составляет истинное удовольствие. Мой предшественник, говорят, висел прямо в кабинете. А сколько уже исчезло воспитателей! Не верю я, чтобы из этих бандитов вышли люди. Может быть, единицы. Преступность у них в крови, они прирожденные преступники. Не могут они жить по-человечески, на воле! Устраиваешь его по достижению совершеннолетия на порядочную работу, предоставляешь ему жилье, о чем нормальные люди только мечтают, но через месяц-полтора он совершает убийство или ограбление. Среди всех воспитанников нашей школы мы не можем набрать столько порядочных людей, сколько уже потеряли своих воспитателей, стараясь делать доброе дело... Нет, нет! У нас теперь будет переломный момент. Катя - это сила! Если женской лаской действовать направленно, то она пробьет любую броню. Катюша - это наша надежда, наше изобретение, с такой красотой она просто лазерная установка, для которой практически нет никаких преград. Куда им, этим соплякам, тягаться с ней! Погоди, погоди. Может быть, женскую красоту и ласку понимают только нормальные люди, а на морально уродливых она, возможно, совсем не подействует? Ну что же, педагогу эксперимент необходим, как хлеб. Лучше пожертвовать одной красавицей, чем потерять еще многих! Кто знает, может, Мустафа ей тоже понравится? Тогда о моем эксперименте можно будет написать популярнейший роман, получше "Педагогической поэмы" Макаренко. Вообще-то он внешне выглядит неплохо, особенно на волейбольной площадке. А шрам? Пустяки! Ведь многие утверждают, что шрамы украшают мужчин, так же как украшают женщин любовные синячки. Ничего, и на нашей улице будет праздник. Я еще переплюну Макаренко! В худшем случае, мое имя будет вторым после него... Катюша, родная! Не подведи ты уж нас. Ты должна совершить революцию в перевоспитании испорченных, оградить нас и наших детей своим маленьким хрупким телом".

И во сне Мустафа

С мыслями и надеждами насчет предстоящих успехов директор пришел домой. Жена в это время старательно готовила ужин, а шестнадцатилетняя единственная его дочь Наташа, которую он, здороваясь, назвал по ошибке Катюшей, продолжала лежать на диване, увлекшись каким-то интересным романом. "Какая она уже спелая, еле умещается на диване! - подумал Иван Иванович, впервые обратив внимание на ее широкие бедра, охватившие всю ширину дивана. - Не переживу я, если она станет жертвой колонистов".

Быстро раздевшись, пока еще в настроении, он достал из шкафа бутылку коньяку и выпил свою постоянную вечернюю дозу. Обычно коньяк разряжал его нервную систему, и он, как правило, спал до утра крепким здоровым сном на своем отдельном диване, с заряженным наганом под подушкой. Но сейчас он был готов выпить всю бутылку.

- Сегодня можно! - уговаривал он жену после второй рюмки, когда она пыталась убрать бутылку со стола. - Я принял на работу новую воспитательницу...

- Наверное, опять беременная! Там только и работать беременной женщине, рожать будет преждевременно, уж наверняка!

- Нет, нет! Ей еще далеко до беременности, она даже еще не женщина... Прекрасная восемнадцатилетняя блондинка, немного похожая на Наташу... Сейчас только я ее проводил домой. Через несколько дней я вас с ней познакомлю обязательно. Мне она понравилась... С вашего позволения я ее приглашу в воскресенье на обед... Как? За такую можно, выпьем за нее! - предложил он тост.

- Убьют бедняжку твои бандиты, лучше не знакомь, жалко будет хоронить... А то, может, исчезнет, как другие, - ответила жена, выпив глоток.

- Нет уж, милая, быстрее убьют меня, чем ее. Вряд ли чья-то рука поднимется на такую красавицу! Таких в городе у нас нет. Она не умирать поступает к нам, а работать, выполнять важную государственную задачу. Она наша надежда... И не только наша, но и ваша! - улыбнулся он, показав на жену и дочь пальцем, после очередной опустошенной рюмки.

Одновременно обняв обеих, он поцеловал каждую в лоб и, удобно устроившись на своем диване, вскоре захрапел. Но минут через десять Иван Иванович уже оказался в колонии.

"Встать, суд идет!" - скомандовал Мустафа, сидя рядом с Катей за директорским столом в окружении нескольких колонистов, вооруженных ножами. Весь коллектив воспитателей расположился на стульях и табуретках. Иван Иванович сидел на скамье подсудимых. Стояла тишина.

"Мы, колонисты, давно уже присудили всех вас к смертной казни. Наиболее тяжкое наказание выпало на долю директора, потому что он знает больше, чем кто-либо из вас, о наших преступлениях, получает много и отвечать должен соответственно, - продолжал Мустафа с необычайной для него эрудицией. - Катю мы трогать не будем, ибо она еще не грешна. Вы давно уже приговорены к смерти, но я собрал вас лишь затем, чтобы растолковать вам о ваших преступлениях. Занимаясь, казалось бы, важным и почетным делом, многие из вас неосознанно, не зная сами, совершают преступление. Единственное ваше спасение - это увольнение с работы, но от этого никому не станет легче - на ваши места придут другие... Мы убиваем виновных и невиновных, грабим богатых и бедных - на то мы и преступники. Мы испорченные и неисправимые. Нас испортила эпоха. Зря вы пытаетесь перевоспитать нас. Мы сильные и храбрые люди. Никто из нас не боится ни тюрьмы, ни боли, ни смерти. Мы ежедневно встречаемся со смертью, мы играем с нею. Многие из нас давно уже заслужили казнь, но никто почему-то нас не казнит. И в этом заключается доля ваших преступлений. По сравнению с нами вы несколько иные, трусливые преступники. Других вы убиваете, а сами боитесь смерти. Правда, вы убиваете не своими руками, а нашими. Грабите тоже не меньше, чем мы! Преступление ваше заключается в том, что вы, работая здесь, всяческими путями прикрываете нас от народного гнева. Если бы вы не защищали нас, то давно бы нас горожане стерли с лица земли... А сколько вы уже потеряли своих коллег? Вы же прекрасно знаете, что с ними произошло! Молчите, утешая себя тем, что, мол, их убили за какие-то грехи, а мы, мол, хорошие и нас не убьют. Все вы пойдете за ними, а с директора спрос еще больше. Мы убьем не только его самого, но и всю его семью. На глазах у директора обесчестим дочь, которая выпадет кому-то из нас по жеребьевке. С беременными будем поступать так же, как с той упрямой женщиной. Мы ее предупредили трижды, чтобы она уволилась, но она слушать нас не хотела... Если бы сейчас напали на нас горожане, то вы наверняка защищали бы нас, стреляя в них. Вы получаете льготные зарплаты фактически за воспитание и обучение преступников. Разве это не ограбление честных людей? Вы лгуны и лицемеры!"

Директор ерзал на скамье подсудимых, мокрая рубашка прилипла к горячему телу. Воспитатели периодически посматривали на его вспотевшее лицо с осуждением, как бы обвиняя его в том, что он их принял на работу в колонию. Мустафа уже не говорил, а тихим голосом совещался с окружающими его колонистами. Воспользовавшись моментом, директор незаметно кончиками пальцев правой руки добрался до нагана, лежащего в кармане. Мокрый от пота палец скользил по курку, и он его взвел лишь после третьей попытки. Шли драгоценные для него секунды. "Если бы сейчас успеть застрелить Мустафу, то остальные колонисты, может, разбегутся в панике! Плюс к тому же в барабане останется еще пять патронов... На всякий случай один патрон нужно оставить для себя... Пуля лучше, чем веревка, - подумал директор, все больше и больше вытягивая наган из кармана. - Какой он тяжелый, не меньше полпуда, а то и больше, а ведь по инструкции должен весить всего около килограмма. Черт, опять ушел на дно кармана! Рука потная, вытереть бы руку чем-нибудь... Лишь бы Мустафа не повернулся, тогда все - отберет наган, и баста. Вот, вот он наконец, ухватил я тебя всей рукой, не ускользнешь больше!!! Какой тугой стал спуск, почему-то я раньше не замечал этого, хоть нажимай двумя пальцами... На, получай! Давно ты заслужил пу-л-ю".

Около двух часов ночи в квартире директора колонии раздался глухой одиночный выстрел. Вскочившие с постели жена и дочь несколько минут безуспешно пытались остановить кровотечение, а потом побежали звать на помощь соседей. Минут через двадцать труп директора увезли на лошади в больницу.

Самоубийство всегда оптимистически настроенного Ивана Ивановича оставалось для многих жителей города настоящей головоломкой. Жена покойного и некоторые слои районного начальства грешили на Катю, с которой он вчера вечером прогуливался по улицам города, провожая ее на квартиру. Именно по этой причине рано утром, в день трагической смерти директора колонии, Катя находилась в кабинете следователя на официальном допросе.

- Как мне известно, гражданка Сидорова, вы вчера поступили на работу в детскую колонию на должность воспитательницы. На вашем заявлении и направлении имеется резолюция директора, который сегодня, около двух часов ночи, покончил жизнь самоубийством у себя на квартире. Поскольку вы вчера с 18 до 19 часов гуляли с ним по городу, а потом пригласили его к себе на квартиру, то вы наверняка знаете кое-что и сможете помочь нам раскрыть тайну этой трагической смерти.

От волнения и стыда Катя не находила себе места и беспрерывно мяла дрожащими мокрыми пальцами свой маленький носовой платок, пытаясь успокоиться. За это время следователь, прохаживаясь по комнате, изучил Катю с головы до ног и был внутренне раздражен не меньше, чем голодный пес перед не доступным ему куском мяса. " После такой птички можно и застрелиться", - подумал он, от души завидуя покойному директору.

- Вовсе он не гулял со мной, товарищ следователь, а просто проводил меня на квартиру! - начала Катя отвечать со слезами на глазах. - Я ведь приезжая и не знаю расположения улиц... А в комнате он побыл минут двадцать, клянусь своим комсомольским билетом! Уходя, попросил меня, чтобы я сегодня в девять утра пришла в тир на тренировку... У него было прекрасное настроение, и я никак не могла подумать, что он способен на такое ...Вы, наверное, шутите, шутите... Я не верю...

- Не притворяйтесь, гражданка Сидорова! Я кое-что вижу по вашим глазам. Очевидно, это вы довели его до отчаяния... Шантаж или угроза! Вот, возьмите направление на судмедэкспертизу и придете ко мне в четырнадцать ноль-ноль. Не задерживайтесь, вас пропустят без очереди.

Принудительная судебно-медицинская экспертиза еще больше усугубила положение Кати, и разговоры о таинственной смерти директора, ходившие до сих пор как необоснованные сплетни, стали теперь более конкретными. Ссылаясь на факт направления Кати на медэкспертизу, во всех городских учреждениях говорили не стесняясь о том, что будто бы директор вчера вечером изнасиловал новую воспитательницу, угрожая наганом, и ночью сам застрелился, испугавшись предстоящих неприятностей.

Жена директора тоже не могла уверенно отрицать эту версию, хотя принятие такого греха на свою семью для нее было тяжелым ударом.

Даже врачи, лично убедившись в отсутствии на ее теле каких-либо следов насилия, и в том, что Катя - еще никем не тронутая девушка, рассуждали, будто сначала он пытался использовать ее, а после неудачи застрелился от стыда.

Истинную причину трагедии никто не знал и не хотел ничего знать, ибо самоубийство известного прекрасного семьянина этого города из-за молоденькой, годящейся ему в дочери учительницы выглядело более драматическим, чем все остальные мотивы, которые могли бы привести к смерти директора.

Эксперимент

Первого секретаря райкома вопрос самоубийства волновал не меньше других, так как еще месяц назад он был ознакомлен о ближайших планах директора колонии. Но его самоубийство, совершенное именно тогда, когда появилась практическая возможность осуществить эти планы, для секретаря стала тройной загадкой. Поэтому он немедленно позвонил начальнику милиции, прося срочно доставить Катю в райком с материалами допроса.

О результатах медэкспертизы секретарь был информирован несколько раньше.

Через десять минут после телефонного звонка Катя уже сидела в кабинете первого секретаря. Вытащив из папки медицинскую справку, в которой было исчерпывающее опровержение всех ложных слухов, секретарь вежливо улыбнулся и отдал ее Кате, а папку с материалами допроса вернул следователю, прибывшему вместе с Катей, и велел аннулировать.

После ухода следователя, которого она уже успела возненавидеть за несколько часов допроса, Катя зарыдала. Она плакала без всяких слов, не зная, как благодарить секретаря, ибо он для нее в настоящий момент оказался самым смелым, благородным и умным человеком. А секретарь с удовольствием любовался ее красотой и умышленно не мешал ей плакать.

"Даже в таком духовно убитом состоянии и со слезами на глазах она выглядит прекрасно! Ей, кажется, даже идут слезы! - подумал первый секретарь, перелистывая между тем ее личное дело. - Пусть поплачет. Слезы - это растворенные нервные клетки. Пожалуй, у меня в районе нет такой красавицы. Может быть, взять ее к себе машинисткой? Нет, нет! Пусть идет туда, по своему назначению, на передовой край. Она уже консультирована покойным директором и знает свою задачу. Это очень ценно. Когда еще придет в голову новому директору такая идея? И придет ли вообще... Не могу же я, первый секретарь, предложить ей сам идею покойного директора!"

- Значит, Катюша, вы согласились работать в этой необычной школе? - спросил он, снимая очки, когда она успокоилась немного.

- Вчера я согласилась, но сегодня я уже не знаю, что делать... Директор со мной долго беседовал, раскрывая тончайшие стороны моей будущей профессии. Кстати, он велел мне прийти сегодня в девять часов утра в тир на тренировку. А сам взял да застрелился ночью. У него было прекрасное настроение, намного лучше, чем мое. Я жива, а его уже нет... Вот дела-то...

- Вы уж извините, Катюша, что ваш первый рабочий день в нашем городе начался в кабинете следователя. Между нами говоря, они часто перегибают палку... Нашли с кого начать, даже завели целое уголовное дело!

При этих теплых словах первого секретаря Катя несколько раз всхлипнула, держа в руке наготове свой мокрый носовой платок, и у нее уже пропало желание навсегда уехать домой, о чем мечтала всего лишь час назад у следователя. Она вспомнила больного отца и истощенную мать, которые учили ее много лет, голодая сами.

- Не расстраивайтесь, Катя! Я уже наказал за перегиб, - успокаивал ее секретарь. - Мне понравилось ваше личное дело. Вы из порядочной семьи, с отличием окончили педагогическое училище и, главное, комсомолка. А комсомол у нас всегда на переднем крае! Вас вчера уважаемый Иван Иванович принял на работу. Мне кажется, вы питали к нему какую-то симпатию, а он вас тоже уважал и, вероятно, надеялся на вашу успешную работу. Но его сегодня уже нет! На должность директора в преподавательском коллективе колонии нет подходящей кандидатуры. На мой взгляд, Екатерина Петровна, вы самая лучшая кандидатура. Как говорится, молодая, растущая. Как, а? Пускай вас не пугает такая высокая должность... Ответственности тоже не бойтесь, будем вместе работать и отвечать тоже. Мы это, Катюша, сделаем несколько иначе. После назначения на пост директора, в тот же день, отправим вас на месячные курсы, оттуда вы вернетесь настоящим Макаренко. Таким образом, во время учебы у вас сохраняется директорская зарплата, плюс к тому же выпишут вам на целый месяц командировочные. Пока вы на курсах, выделим вам отдельную квартиру, можете вызвать своих родителей. Как я вижу по личному делу, они у вас одинокие... А что касается трудностей в работе, то мы обязательно поможем. Лично я в беде вас не оставлю... Ну как, Катюша, рискнем, а?

- Спасибо вам, Олег Егорович, я очень тронута вашим вниманием и заботой вашей. Все как во сне... Оказывается, мир не без добрых людей. Всего полчаса назад я была подследственной, а тут сразу же директор. Голова даже закружилась. Вдруг я не сумею оправдать ваше доверие? У меня ведь нет опыта работы. Что же, раз надо - значит надо! Вам виднее, наверное...

- Вот и хорошо, Катюша. Очень даже хорошо! Вы забудьте раз и навсегда об этом глупом следствии. Вы устали, и вам следует хорошенько отдохнуть. Можете сообщить родителям, что назначены директором школы, только не пишите о колонии, это не полагается... Направление на курсы, зарплату и комадировочные получите завтра утром в РОНО. Я об этом позабочусь. А завтра после обеда я еду в обком, и вы можете тоже ехать со мной... Кстати, запишите мой адрес и телефон, я разрешаю вам звонить мне в любое время суток. Вопросы будут? Значит, до завтра, Катенька...

- До свидания! - попрощалась Катя, улыбнувшись, и пошла на выход по мягкой длинной ковровой дорожке.

Она шла медленно, и ему казалось, будто Катя вот-вот остановится у двери и наотрез откажется от его тщательно продуманных планов и заманчивых предложений.

"Неужели и она не покорит этих разбойников?! - задумался первый секретарь райкома, прикуривая папиросу. - Женская красота - это могучее оружие... Сколько мужчин сложили головы за нее! И какие ведь были загублены таланты! Красивая женщина может заставить мужчин совершать какие угодно преступления. А почему же нельзя добиться обратного, используя эту могучую силу? Посмотрим, время покажет..."

...Незаметно прошел месяц, и Катя успешно окончила курсы. Ее "захватил" попутно начальник райотдела милиции, возвращаясь из областного совещания. В полувоенной дамской форме она выглядела немного старше своих лет и держала себя несколько строже, чем раньше. То ли боясь ее строгости, то ли первого секретаря, начальник милиции всю дорогу молчал, хотя с удовольствием на поворотах прижимался к ней, охотно пользуясь центробежной силой, и не отводил глаз от ее рядом расположенных красивых ног.

"Интересно все это, - размышлял начальник. - Я ее почти обнимаю! От такого красивого тела меня отделяют только миллиметры, но оно доступно только моим глазам! Если бы на моем месте сидел зэк! Да, зэки лишены даже этого элементарного удовольствия. Не дай бог! Там орудуют садисты," - с отвращением вспомнил он лагерь заключенных, где служил когда-то сам.

- Вот вы и дома! - остановил он машину возле двухэтажного кирпичного дома. - Да, чуть не забыл передать вам ключ от новой квартиры. Держите! Поздравляю вас с новосельем! Правда, такие вещи делаются торжественно. Ничего, как-нибудь сообразим в другой раз. Дайте мне чемодан, а сами возьмите портфель, пойдемте!

- Спасибо! - поблагодарила она, шагая рядом.

Квартира, выделенная ей в старинном купеческом доме, состояла из одной большой комнаты, полутеплого внутреннего туалета и кухни. Как и во всех домах этого города, здесь тоже никаких коммунальных удобств не было, кроме телефона и радио. На столе стояла ваза с большим букетом свежих цветов. "Не забывает первый!" - подумал начальник милиции, прощаясь с Катей.

Через несколько минут она позвонила о своем приезде первому секретарю райкома, который в тот же день вечером зашел к ней с бутылкой шампанского, тортом и еще кое-какими свертками.

- Рад вас видеть снова в нашем городе! - обнял ее секретарь, войдя в комнату. - Здравствуйте!

- Я уже соскучилась по вас, Олег Егорович, - прижалась она к нему.

Обменявшись рукопожатием и поцелуями, они сели за стол, переставив букет цветов на широкий подоконник.

- Поздравляю вас с успешным окончанием курсов! - предложил секретарь райкома первый тост.

- Спасибо! - ответила Катя, поднимая бокал. - Я вам очень благодарна, Олег Егорович! - продолжала она, отпив несколько глотков шампанского. - Ведь я твердо решила уехать домой после самоубийства Ивана Ивановича. Теперь совсем другое дело, и не собираюсь я никуда... Курсы окончила с похвальной грамотой! Больше всего мне понравилась стрельба, Олег Егорович, теперь я ворошиловский стрелок, выполнила даже норму третьего разряда! Начальник курсов обещал мне прислать сюда дамский пистолет для меня. Никогда не думала, что буду работать с пистолетом! Ешьте, Олег Егорович, ешьте... сама испекла только что, ведь я деревенская, умею кое-что...

- С вашего разрешения я закурю, Катенька?

- Хочу выпить за вас, Олег Егорович! - предложила Катя очередной тост. - За вашу доброту, что сделала меня человеком. Я в долгу не останусь!

- Спасибо, Катюша, за признание! - улыбнулся секретарь, закусывая тортом. - От руководителя зависит очень многое. Ваш предшественник, по сути дела, был неплохим директором, но любил либеральничать. Очевидно, эта слабость погубила его. Кстати, во время своего последнего ужина он выпил несколько рюмок коньяку и весь вечер расхваливал вас за столом, как влюбленный. Конечно, вас не любить практически невозможно, но почему он об этом рассказывал жене и дочери? Это мне совершенно непонятно... Вас спасла лишь медицинская экспертиза, иначе бы и я мог подумать черт знает что... Теперь все в порядке, и вас никто подозревать не может... О! Мне пора, Катенька! - начал он собираться уходить, взглянув на часы.

После ухода секретаря райкома Катя сразу же легла спать, но не могла заснуть. "Почему он не остался, хотя бы на пару часов? - ломала она голову. - Неужели я не нравлюсь ему? Наверное, его пугает моя девичья медицинская справка... Плевать на девственность, я бы не стала упрекать его. Иногда нам, девушкам, приходится отдаваться совсем бесполезному человеку, а он сделал мне столько добра! Может быть, у него импотенция? Тогда почему же он поцеловал меня в губы, назвал красавицей? Наверняка потом будет жалеть, а сейчас ушел, бесчувственный... Добрый, но трусливый".

Хотя Катя оказалась самой младшей по возрасту в своем коллективе, но обращалась с подчиненными строго и умело. Эти качества требовательного руководителя она приобрела на курсах, на которых не учился ни один из ее подчиненных.

Дамский пистолет, постоянно находящийся в специальном кармане в вырезе на юбке, имел также немаловажное значение. Благодаря пистолету она смело и уверенно держала себя в разговоре с колонистами. В городе шел слух о том, будто Катя - любовница первого секретаря райкома, и этот ложный слух тоже ощутимо помогал ей в работе. Куда бы она ни обращалась по хозяйственным или финансовым нуждам колонии, ее поддерживали везде и всюду.

Воспитатели колонии слушались свою новую директрису беспрекословно, боясь впасть в немилость первому секретарю. Катя часто ходила в райком и много раз разговаривала с Олегом Егоровичем по телефону, советуясь с ним по самым различным вопросам. Хотя хозяйственные и другие сложные вопросы колонии разрешались теперь без особого труда, но все еще со стороны колонистов продолжались базарные и другие инциденты.

Мустафа - подкаблучник

Однажды после уроков Катя на некоторое время задержалась в классе, составляя план политических занятий на следующий месяц. Вдруг резко открылась дверь и в класс ворвался Мустафа.

Обычно в таких случаях воспитатели звали на помощь или убегали через окно, потому что Мустафа в одиночку так просто не приходил.

Катя хладнокровно сидела за столом и медленным движением приводила пистолет в боеготовность, как бы поправляя помятую юбку. Мустафа стоял у двери, уверенно ожидая, когда она закричит или удерет через окно. Но Катя все еще сидела, не двигаясь с места.

- Садитесь, воспитанник Клоков! - предложила она стул, слегка улыбнувшись.

- Я пришел не сидеть, а брать тебя! Ежели откажешься - кэх-х! - предупредил он ее и, вытащив нож из-за пояса брюк, жестом руки провел по своему горлу.

- Ну что же... Раз пришел брать, то бери! Я ведь не против... Только убери нож и выслушай меня внимательно! Считай, что мы с тобой уже договорились... Ты, Мустафа, как будто и неплохой парень, но очень груб. Ты уже взрослый и должен знать, что женщины любят ласковых. Войдя в класс, ты даже не поздоровался со мной! Учти это на будущее. Если ты не будешь здороваться как положено, то я с тобой не стану даже разговаривать! Выйди сейчас же за дверь и зайди снова, как следует... Ну!

Мустафа неохотно вышел за дверь и стоял там до тех пор, пока она не позвала его сама.

- Здрасьте, Екатерина Петровна! - поздоровался он на этот раз и сел за первую парту.

- В нашей детской колонии, Мустафа, имеются очень серьезные правонарушения, начиная с мелкого хулиганства вплоть до убийства. Тебе они, на мой взгляд, все известны. Есть у меня вопрос к тебе, Мустафа! Сможем ли мы навести элементарный порядок в колонии, если дам я тебе руку? Как...а?

Через полминуты Мустафа согласно кивнул головой, и Катя подала ему руку. Наступила пауза...

- Для окончательного испытания твоей верности я даю тебе один месяц срока. Если в течение этого месяца в колонии не будет ни одного ЧП, то я вызову тебя сама и делай со мной что хочешь... Только таким образом я к тебе буду иметь какое-то уважение. Понятно? Вот тебе моя...

- Все равно убью! - пригрозил он все-таки, уходя из класса...

...В течение месяца в колонии не было никаких нарушений. Катя тоже сдержала свое обещание, и с этого дня она стала работать в контакте с Мустафой.

В следующем месяце тоже было тихо, за исключением небольшого инцидента, учиненного младшими коммунарами, которые в тот же день получили суровые наказания по линии Мустафы. За активное участие в наведении порядка Мустафа приказом по колонии был назначен командиром, а Жора - его заместителем.

По инициативе нового директора и спорткомитета района создавалась сборная волейбольная команда колонии, которая вскоре вышла на первое место в районе. Команду эту нельзя было считать абсолютно сильнейшей, но многие сборные команды проигрывали ей из-за страха, связанного с именем капитана команды - Мустафой. Плюс к тому же колонистов поддерживал спорткомитет района, чтобы дать почину коммунаров широкий размах. Опыт спортивной работы колонии был подхвачен другими, нормальными школами, и имя директрисы Екатерины Петровны Сидоровой стало частенько появляться на страницах областной газеты.

Об интимных связях стройной и красивой Екатерины Петровны с неуклюжим грубияном Мустафой никто не мог подозревать, ибо она в официальной обстановке вела себя с ним намного строже, чем с другими.

Но спокойная жизнь колонии продержалась лишь около года, и после очередной встречи с сельскими волейболистами коммунары изнасиловали сразу четырех девушек, за что Мустафу и Жору осудили на пять лет и перевели в исправительно-трудовую колонию для взрослых.

Катя с двухмесячной беременностью успела выйти замуж за только что приехавшего молодого воспитателя.

Штрафники

Началась Великая Отечественная война. Мустафа и Жора, как и многие другие уголовники, попали в штрафной батальон, не отсидев свой положенный лагерный срок. Их пригнали на самый опасный участок передовой линии фронта, где, по данным разведки, наблюдалось большое скопление танков противника.

Лучшим средством борьбы против танков считалась связка гранат или зажигательных бутылок, вместе с которой часто погибал сам боец, оставаясь под танком или подпустив его на опасное расстояние. При этом были отдельные случаи, когда боец отделывался лишь тяжелым ранением или контузией.

Иногда после выхода из строя нескольких головных танков врага остальные танки без боя поворачивали назад, предполагая, что впереди находится плотное, практически непреодолимое противотанковое минное поле. Противник никак не мог подумать о том, что под танками взрываются живые и здравомыслящие люди, ибо ни один солдат в мире никогда не совершал подобного самопожертвования и героизма, кроме японских камикадзе, которые специально взрывались вместе с торпедой или самолетом.

Именно для эффекта противотанкового минного поля предназначался тот штрафной батальон на данном участке фронта. Сзади батальона на безопасном расстоянии расположилась охрана штрафников, вооруженная в основном пулеметами и автоматами.

Просторные окопы и ходы сообщения для охраны были выкопаны штрафниками еще вчера. Перед боем штрафникам выдали сухой паек и сто граммов вонючего спирта, а те, кому поручалось взорвать танки со связками гранат, получали дополнительно еще двести граммов.

Неразлучные друзья Мустафа и Жора сидели в окопе и выпили по глоточку, прощаясь. Жора переложил на землю тяжелую связку гранат, которая неприятно давила на его колено и, достав фляжку, разделил свой дополнительный паек с Мустафой. Они обнялись как родные братья - осиротевшие еще в голодные годы засухи и всеобщей разрухи, не знали они ни места своего рождения, ни точного возраста. Их связывала одна общая судьба и один общий тюремный адрес.

"А что, ежели выдернуть кольцо здесь, сейчас же! - подумал захмелевший Жора, глядя на лежавшую связку гранат. - Какая разница, взорваться здесь или под танком! Правда, инструктор утешал нас, будто некоторые смельчаки остаются живыми, лишь получая ранение. На что мне такая жизнь, ежели я без ног или слепой! К черту! - дотянулся он молча до связки.

- Ничего, еще посмотрим! - продолжал он размышлять, отпустив рукоятку. - И на войне не все умирают... в этом заключается вся хитрость нынешней войны! Ежели бы человек точно знал о том, что умрет на войне, то он ни за что бы не пошел воевать... Он бы лучше умер дома в кругу близких, в тепле на мягкой койке, чем в сыром окопе в неизвестности... На то и война, чтобы люди умирали. На войне кто-то обязательно должен умереть, но только не я. Каждый мечтает об этом, идя на войну... Нет, нет! Я останусь, а умрет Мустафа".

- Отнять, что ли, у кого-нибудь спиртишку, да выпить как следует! - заговорил Жора, допив последнюю каплю. - Отниму я во-о-н у того старика, а! Дурак же он, все крутит связку, чего он там ищет перед смертью. Не пьет, не закусывает, я давно слежу за ним. Он даже ни разу не приложился к фляжке, видать - непьющий. Жалко добра-то, все равно раздавят фляжку со спиртом, сам подохнет еще раньше. Так и быть, пойду...

- Не надо! - посадил его Мустафа, резко ударив по плечу.

- Здесь тебе не лагерь! В лагере зэк еще мечтал о воле и боялся нас нисколько не меньше, чем охраны. А охрана была тоже заодно с нами! Таким макаром он, зэк, находился в тисках, и ему деваться было некуда. Весь лагерь мы с тобой держали в руках когда-то. Грабили, убивали и на работу не ходили. Там мы с тобой не боялись, потому что имели уже по двадцать лет сроку и терять нам было нечего. А тут перед смертью терять зэку тоже нечего, и он совсем не боится нас. Причем он здесь вооружен, видишь, какую он держит связку гранат, хватит на полбатальона! Все, Жорик, прощай! Отсюда никто не возвращается! Дураки же мы с тобой, разве нам плохо было там, в лагере!

- Ты прав, Мустафа, я тоже только что подумал об этом. Отсюда нет даже возврата в лагерь! Сколько лет мы отбухали с тобой, и все делили пополам. Но был у меня один грешок перед тобой, простишь уж перед смертью. Ты знаешь, где лежит Грач? Нет, конечно! Я его упрятал очень удачно... Ха-ха-ха...

- Чего же ты молчал до сих пор, друг мой закадычный! Ведь я-то подумал, что Грач удрал из колонии и случайно утонул в реке... Сколько лет я страдал от  того, что не убил гада своими руками! Подожди, Жорик, подожди... Мы должны обязательно обмыть эту твою работу... Я сейчас. Ты молодец, Жорик, греха твоего здесь нет. Я в долгу перед тобой, дружище!

Мустафа подошел к старику и, без всякой сложности обменяв кусок колбасы на полкружки спирта, вернулся на свое место. Отпив по глоточку, они закурили.

- Это, пожалуй, моя самая чистая работа, - продолжал Жора, захлебываясь от махорочного дыма. - Я его закопал в овраге, у самого забора нашей детской колонии. На кладбище рядом с Зоей похоронен вовсе не Грач... Нашли какого-то утопленника и похоронили, приняв его за Грача... Дураки они, рядом искали, не могли найти... А уж ее-то я трахнул легко, прямо в кладовке спортзала, приятная была дивчина. Жалко. Минут пять умоляла она меня, чтобы я не убивал ее. Ежели бы я не убил ее, ока наверняка заложила бы меня, наверняка! Человеку подаришь жизнь - он тебе подложит свинью. Все люди такие неблагодарные. Убить и баста! Иначе нельзя.

- Кого ты, говоришь, трахнул-то?- прервал Мустафа Жору.

- Забыл, что ли, ты ее? Помнишь Зою-то, красавицу... Раздался выстрел, и Жора свалился на бок.

- В чем дело? Кто стрелял? - спросил прибежавший посыльный командира.

- Стрелял я! - ответил Мустафа, стоя уверенно. - Он уговаривал меня бежать туда и сдаваться в плен... Я не уважаю предателей и изменников Родины, - добавил он после паузы.

- Молодец! - похлопал его по плечу посыльный. - Как фамилия-то? - спросил на всякий случай, уходя.

- Клоков! - крикнул Мустафа ему вслед.

Жора, свернувшись калачиком, лежал на боку и прикрывал телом связку гранат, лежащую на земле. Никто не спрашивал его фамилии и никто не интересовался его состоянием - умер он или только тяжело ранен.

- Я бы тебя задушил как собаку! Одурачивал меня, а притворялся другом... Сколько раз я тебя выручал, тупицу! - вслух матерился Мустафа и, съев его паек, кулек бросил прямо в него.

Судя по доносившимся звукам, танки расположились близко и готовились к наступлению. Густой приземистый туман благоприятствовал бойцам штрафбата, но усложнял работу охраны, которая больше следила за штрафниками, чем за противником.

Вот уже промелькнули в тумане два бегущих силуэта, и, чтобы не дать бежавшим штрафникам сдаться в плен, сразу же без всякой команды заработали все пулеметы охраны. "Рискуют! - подумал Мустафа. - Значит, не зря меня похвалил посыльный. Охрана работает так же, как там, в лагере, стреляют без предупреждения... Эх, еще бы чуток промочить горло!"

В окопе раздалось несколько одиночных выстрелов. "По моему примеру прощаются зэки! - усмехнулся Мустафа, немного обеспокоенный. - И со мной могут тоже попрощаться... Нет уж, не допущу я этого! Я сам попрощаюсь с кем угодно!"

С краткой речью выступил какой-то незнакомый Мустафе зэк.

- Товарищи! - начал он сдавленным голосом, как бы стараясь, чтобы его не услышал противник. - У каждого из нас имеются свои грехи, за что мы и наказаны по закону. Теперь мы должны искупить вину своей кровью. Родина нас прощает, а после предстоящего боя, задачу которого вы уже знаете, мы все становимся чисто хрустальными гражданами. Вы, товарищи, не беспокойтесь, что у нас мало боеприпасов. Сзади нас расположен взвод пулеметчиков, и в случае чего они нам помогут..."

Грохот приближающих танков противника прервал его речь. Подалась команда: "Приготовиться к бою!" Батальон принял бой.

Крупная группа танков противника после нескольких безуспешных попыток прорваться вперед повернула назад, потеряв добрую половину живой силы и техники, и, стремясь обойти "минное поле" с фланга, увязла в непроходимом болоте. Наконец танковая группа попала в окружение нашей пехоты, которая успешно продвигалась по болоту на специальных самодельных приспособлениях, на так называемых "мокроступах".

Поставленная перед штрафниками батальона задача была выполнена, и тяжело раненный Клоков узнал об этом, находясь уже в госпитале.

Через три месяца Клоков выписался из госпиталя и до конца войны служил в системе штрафных батальонов и в контрразведке. Он активно участвовал в разоблачениях шпионов и предателей. За проявленное мужество при задержании группы изменников Родины ему было присвоено высокое звание Героя Советского Союза.

Войну Николай Клоков окончил в звании гвардии лейтенанта и сразу же после войны был назначен начальником районного отдела НКВД в том городе, где долгие годы воспитывался в детской колонии.

За годы отсутствия Клокова город не претерпел почти никаких изменений. В здании детской колонии теперь разместилась обычная десятилетняя школа. А базар перевели ближе к реке еще во время войны, когда детскую колонию превратили в тюрьму, ибо в трудные годы войны возиться с перевоспитанием подростков считалось нецелесообразным.

Районный отдел НКВД все еще находился на своем старом месте, и Николаю Ивановичу казалось, будто за эти годы ни разу даже не были побелены высокие глухие кирпичные стены КПЗ.

Рядом с райотделом милиции, через дорогу, находилось РОНО, где после войны заведовала красивая обаятельная женщина Екатерина Петровна Сидорова, муж у которой, воспитатель, погиб, когда она еще возглавляла колонию. Она жила вдвоем с сыном в том же старинном купеческом доме, что и до войны.

Тезки

Новый начальник райотдела НКВД капитан Клоков, который не имел ни одного часа юридического образования, оказался профессором уголовных дел. В обращении с преступным миром он не просил помощи ни у кого, наоборот, даже самые опытные работники прокуратуры и милиции с высшим юридическим образованием советовались с ним.

Он знал на память весь уголовно-процессуальный кодекс, хорошо помнил названия тюрем и лагерей и их местонахождение, а главное, допрашивал преступников на их жаргонном языке. Некоторые старые местные воры и иные уголовные преступники опознали Мустафу-Клокова, но благоразумно помалкивали, помня, что Мустафа когда-то был грозой не только для всего города, но и для всего преступного мира региона. Кроме местных уголовных дел, Клоков вел большую профилактическую работу, связанную с освобожденными из немецких концлагерей военнопленными.

Бывший узник Бухенвальда Мустафа Галимович сразу же после войны был напрямик отправлен в Магадан вместе с другими освобожденными военнопленными. Его и так уже усталый и истощенный на чужбине организм еще больше ослаб в далекой Сибири.

Столь суровое и несправедливое отношение Сталина и его подручного Берии к участникам Великой Отечественной войны, не по своей воле оказавшимся в плену, душило бывших узников немецких концлагерей и морально, и физически, и они продолжали страдать и погибать, уже вернувшись на Родину.

Некоторых бывших узников, истощенных и не представляющих особой опасности, отправляли потом из Магадана домой в качестве ссыльных. Они не имели права выезжать с местожительства, посещать общественные места, занимать руководящие должности и находились под надзором участкового милиционера.

Сильно истощенный Галимов, вернувшись домой, не смог в срок встать на учет и поэтому через день после прибытия был доставлен под конвоем из своей деревни прямо к начальнику райотдела НКВД капитану Клокову, как злостный нарушитель закона. Документы поднадзорного Галимова пришли намного раньше.

- Вы почему, гражданин Галимов, не встали на учет в указанное время? Хотите снова в Магадан? Я это могу устроить, мне предоставлены такие права...

- Нет, нет, товарищ Клоков! Боже упаси... Я туда не доеду: умру в дороге... Кое-как доехал до дома и слег, мать тоже больная... Деревня-то наша восемь километров отсюда, вряд ли я доберусь обратно до деревни, ежели даже отпустите... Скот весь отобрали в фонд обороны, раньше хоть была корова, а нынче и козы нет. В деревне, сами понимаете, без коровы жить невозможно...

- Отвечай по существу, Галимов! Я тебе, во-первых, не товарищ... Не отсиживался я во время войны в плену, а воевал с самого начала до конца. Во-вторых, я не спрашиваю тебя про корову! Разве ты недоволен нашей победой? Тебе жалко коровы? Напрасно тебя отпустили из Магадана, напрасно.

- Я очень доволен, гражданин начальник, очень! Ежели бы не победа, то я бы не встретился с мамой. Насчет скота я уже просто так заговорил, черт с ней, с коровой-то. Во всей нашей деревне осталось всего три коровы! Перебьемся как-нибудь! Да, да, гражданин начальник, победа - это большая радость! Как мы ждали эту победу в немецком концлагере, если бы знали!...

- Истинные патриоты не сидят в плену так просто, сложа руки в ожидании, когда их освободят! Они ведут какую-нибудь подрывную работу или, если это не удается, просто-напросто бегут оттуда...

- Как бежать-то оттуда, гражданин начальник! Какие там собаки, если бы вы знали! Правда, наши отечественные, магаданские, намного лучше немецких. По сравнению с нашими собаками фашистские просто щенки! Они в основном берут лаем... А наши без всякого звука бросаются на зэка и моментально раздирают его! Жутко прямо, если бы знали... Поэтому зэк больше боится собак, чем пули. Пуля - она добрая, убивает мгновенно, почти без боли... Это идеальная, легкая смерть, о которой мечтает не только зэк, но и вольный гражданин. У нас в лагере умышленно нападали на часового, чтобы получить пулю. Со временем у людей осуществится эта мечта, они придумают для себя легкую своевременную смерть. Собака, ведь она, зараза, на куски раздирает живого человека, а еще называется другом.

- Ты, Галимов, все стараешься уйти от прямого ответа. Начинаешь мне рассказывать то про корову, то про собак. Как будто я собак не видел! Они у нас рядом со мной живут, вот в этой комнате... Хочешь покажу, а? Стоит мне нажать на кнопку, и собаки разнесут тебя на клочки... Ну, как?

- Не, не, гражданин начальник! Не хочу я их видеть... Расстреляйте меня, можете даже повесить, но только без собак! Я их каждый раз вижу во сне, будто я убежал из концлагеря и за мной вслед бежит целая стая собак. И как назло, гражданин начальник, собаки всю ночь бегут за мной и лишь к утру начинают раздирать, догнав меня... Я просыпаюсь с криком сумасшедшего, весь в поту... Почему же так происходит во сне, гражданин начальник? Ведь наяву они зэка догоняют моментально! Ей-богу, начальник, своими глазами видел много раз...

- Хватит прикидываться дурачком! Начинаешь симулировать! Знаешь статью против симуляции? По этой статье тебя отправят не только в Магадан, а на Соловки! Я прекрасно знаю, что у тебя в мозгах, меня не проведешь... Ты лучше скажи вот о чем! Не слыхал ли ты там, в плену, про земляка своего, Мусу? Он попал в плен, стал немецким холуем и организовал там против нас мусульманский легион из числа советских военнопленных мусульманского происхождения. Он татарин, ты тоже. Причем вы оба казанские татары. Если бы ты был крымским татарином, то я бы не стал и разговаривать с тобой по душам. Они все предатели! А казанские татары любят Россию и защищали ее с честью. Среди казанских татар есть даже герои Советского Союза. А вот почему Муса Джалиль стал предателем - никто не может понять... Может быть, ты знаешь кое-что? Выручай, в долгу не останусь. Кто знает, может быть, он гуляет на воле, а кого-то казнили вместо него для дезинформации.

- Да-а! Видел я его, сук-кина сына... Хотел я ему плюнуть в лицо за то, что он опозорил всех казанских татар. Но он близко не подходил к нам, а стоял на плацу с немецкими офицерами. Мы только что всем батальоном попали в плен, и нас везли в лагерь, фактически еще не успели очухаться, узнать, что и как... Но один пленный мне подсказал, что якобы мы находимся в ловушке... Будто нас проверяют на преданность наши же начальники, переодетые в немецкую форму. Муса тогда переманил на свою сторону не более ста человек. Ему тогда не поверили, все думали, что это лишь проверка. Предателя этого я застрелил бы сам, если бы знали...

- Не встречал ли ты, Галимов, в Магадане или в плену вот этих физиономий? - разложил Клоков на столе множество фотокарточек. - Они когда-то служили в мусульманском легионе предателя Мусы. Не торопись, Галимов, смотри внимательнее... На, закуривай! Сейчас дежурный принесет графин пива.

От двух стаканов пива и нескольких "беломоров" истощенный Галимов совсем захмелел и, отобрав из полсотни фотокарточек одну, вертел ее в руке, пытаясь вспомнить, где и когда он видел этого знакомого парня. Мысли Галимова бегали со скоростью света от востока до запада, и в эти короткие, казалось бы, безобидные минуты решалась судьба одного узника в захмелевших мозгах другого.

- Это же Шарип! Я не зна-а-л! - обрадовался Галимов. - Он ведь ехал со мной из самого Магадана до Красноярска. Жаль, что не знаю его фамилию... Он назвал и свою деревню, но я не запомнил, недалеко от Красноярска, всего, говорил, двадцать километров. Он пригласил меня в гости... Разве в такую даль поедешь, где мне взять столько денег на билет...

- Ну ты молодец, товарищ Галимов! Память-то у тебя какая, не зря математику преподавал до войны! Помнишь "Путевку в жизнь", где Мустафа строил дорогу? Имя-то у тебя, как у героя кино! Кто тебе дал такое имя?

- Говорят, дал отец. Он настаивал вопреки воли матери... То ли потом папу наказал Бог за это, то ли еще кто-то, но убил его колонист по имени Мустафа! Давно еще, задолго до войны, здесь находилась детская колония. Отец был здоровый, двухпудовую гирю мог перебросить через крышу нашей бани. А убили его пацаны паршивые. Районным батыром был мой отец...

Клоков мгновенно вспомнил этот давний случай на колхозном базаре, и ему показалось, будто он все еще бегает без рубашки в широких суконных штанах коммунара. Он встал, вышел из-за стола и, осторожно обойдя сидящего Галимова, как бы боясь перебить его рассказ, подошел к зеркалу. Окончательно убедившись в том, что он уже не колонист и не те теперь времена, застегнул свой китель, как бы отряхивая пыль, и гордо поправил Золотую Звезду Героя на груди. Он уже не перебивал захмелевшего полуживого узника, который с пеной у рта, с горечью рассказывал, как убили колонисты его отца, как страдала мать после этого и писала жалобы по всем инстанциям, чтобы наказали колонистов, и в основном по этой причине она теперь стала сердечницей.

Сухое желтое лицо Галимова, глубоко утонувшие маленькие серые глаза, длинные руки, висящие на одной лишь коже, придавали ему вид сумасшедшего, и, глядя на него, капитан Клоков мысленно соображал: "Его место только в дурдоме! Да, именно там! Пока побудет там года полтора - умрет сердечница мать. А потом, если удастся вырваться оттуда, пусть болтает всякую чепуху! После психушки от него люди шарахаться будут в разные стороны, никто слушать его не захочет. Там есть такие лекарства, от которых заровняются извилины на твоих мозгах! Я еще помню того профессора, доктора математических наук, который разучился умножать два на два. Кто поверит ему, что он математик, да еще профессор! Теперь ученый муж таскает ящики в продовольственном магазине, вечно пьяный валяется за углом... Некоторые говорят, будто медицина - наука бессильная. Глупо! Она может творить чудеса, если ее направить в нужное русло... Давай, давай, тезка! Рассказывай... Ты уже сделал свое доброе дело, нашел мне одного из бойцов Мусульманского легиона, предателя Шарипа. Сегодня же пошлю шифровку в Красноярск, а завтра же предатель будет в каталажке. Тот найдет других бойцов Мусульманского легиона, обязательно найдет. Таким образом, выведем на чистую воду всех предателей Родины. Заслугу твою, тезка, я беру на себя, она тебе в психушке ни к чему... Болтай, болтай! Может быть, ты и в самом деле дурак?!" - подумал Клоков, прохаживаясь по кабинету.

- Допивайте пиво, товарищ Галимов! Не стесняйтесь, пейте на здоровье! Папиросы можете взять с собой, у меня есть еще одна пачка... Я буду ходатайствовать о вашем освобождении, вас больше в Магадан не пошлют, можете быть уверены... Вы неплохой человек, я вижу, вам требуется длительный отдых... Не только отдых, но и лечение. Вы очень устали за эти годы. Я сейчас же позвоню главному врачу, и он направит вас в областную больницу прямо на казенной машине, там бесплатно одевают, кормят и дают лекарства. Больше вам не требуется регистрация в милиции, понятно? До больницы довезет вас наша дежурная машина, которая стоит у подъезда, - распорядился он, снимая телефонную трубку.

- Зур ряхмят, бик зур ряхмят! - отблагодарил по-татарски Галимов сидящего за столом начальника и, вытирая слезы худыми дрожащими пальцами, удалился из кабинета.

Мустафа-легенда

В этом отдаленном от областного центра маленьком городе не было пока еще ни одного Героя Советского Союза, и появление Николая Ивановича Клокова с одной стороны радовало районных руководителей, с другой - огорчало.

Радовало то, что Клоков оказался воспитанником этого города, хотя и не родился здесь. Поэтому он был просто находкой для всевозможных мероприятий по воспитанию растущего поколения в духе животворного советского патриотизма.

В то же время городское начальство завидовало герою, что его чуть ли не на руках носят и никто ни в чем не отказывает, если ему потребуется что-либо для личных или служебных целей.

Для встречи молодежи района с героем райком разработал годовой план, по которому Клоков должен был выступать с заранее подготовленным текстом в школах, учреждениях, колхозах.

"Да-а, головастые эти партийные работники! - восхищался Клоков, прочитав подготовленный и отпечатанный райкомом текст своего выступления. - Я бы сам никогда не смог так красиво описать свою жизнь! Придумают же, черти! Молодцы, вот у кого нужно учиться фантазировать... Надо же!"

Первое выступление Николая Клокова состоялось в средней школе, где когда-то находилась детская колония. Он сидел за столом, покрытым красным бархатом, и в ожидании слова поглаживал рукой свои пышные, слегка седеющие волосы. В милицейском мундире и с Золотой Звездой на груди Клоков выглядел вполне симпатичным, а два симметрично расположенных шрама на его лице придавали ему героический вид, хотя они были получены вовсе не на войне. Рядом с ним сидела заведующая РОНО Екатерина Петровна Сидорова, и им обоим этот спортивный зал, где сейчас собрались дети, был слишком хорошо знаком. Через много лет судьба свела их снова.

- Товарищи! - начал свой доклад Клоков, стоя за трибуной. - Когда я был маленьким ребенком, моих родителей расстреляли белогвардейцы. С тех пор началась моя бродячая жизнь в поисках куска хлеба, пока не попал я в одну из детских колоний, организованную в те годы советской властью ради спасения беспризорных. Мы уже оказались испорченными детьми, и многие считали нас неисправимыми. Однако, благодаря заботе партии и правительства, методика перевоспитания была поставлена так, что мы, трудные ребята, начали учиться грамоте и труду. Последние годы своего детства я провел здесь, в стенах этой школы, где раньше находилась наша колония. В этом зале мы проводили спортивные состязания: физическая закалка, полученная в колонии, мне очень пригодилась на фронте. Войну я начал рядовым бойцом энского пехотного батальона, а потом, после тяжелого ранения, перевели меня в группу контрразведчиков. Служба в контрразведке сложная, но в то же время интересная и почетная. Изменников Родины, предателей, шпионов и всякую нечисть мы вылавливали ежедневно. За успешное проведение одной из таких сложных операций мне присвоили высокое звание Героя Советского Союза.

Вторым оратором выступила заведующая РОНО товарищ Сидорова.

- Ребята! Слушая рассказ Николая Ивановича, я вспомнила те годы, когда он был капитаном сборной команды по волейболу. Его команда завоевала любовь и симпатию всего района. Призы и грамоты, заработанные этой командой, до сих пор хранятся в комитете комсомола. Я тогда была директором этой, я бы сказала, трудной школы. Николай Иванович в те годы вел большую общественную работу, и только благодаря ему мы могли навести порядок и дисциплину. Еще тогда мы заметили в Николае Ивановиче неисчерпаемые организаторские способности и верили, что из него выйдет настоящий патриот и большой души человек...

Потом выступили ученики старших классов со своими патриотическими обещаниями, и на этом встреча окончилась. Николай Иванович проводил Екатерину Петровну до самого дома.

Катя многие годы недолюбливала родного сына за то, что он был похож на своего отца, ибо вынужденная ее связь с Мустафой в прошлом постоянно мутила ее душу до тошноты. Но после торжественной встречи с ним в школе исчез у Кати этот неприятный осадок, и она через два месяца стала его законной женой.

"Оказывается, она ждала мужика со Звездой, Героя! - рассуждали горожане, - Ни за кого ведь не пошла, а пошла только за Героя. Видать, храбрый мужчина, сразу нашел себе красавицу. Молодец, не зря Героя дали!"

Эпилог

Через пять лет совместной жизни с Катей Клоков разбился на милицейской машине при задержании "особо опасного "государственного преступника, молодого баптиста, уклоняющего от службы в армии по религиозным соображениям. Он был похоронен со всеми почестями на том же кладбище, где покоилась Зоя, первый муж Кати и другие воспитатели бывшей детской колонии. На могиле Клокова городской Совет депутатов трудящихся соорудил дорогостоящий памятник из черного гранита, как единственному герою своего района.

Вскоре именем Героя Советского Союза Николая Клокова была названа средняя школа, во дворе которой пионеры и октябрята торжественно принимали клятвы перед его бюстом. "Быть таким, каким был Николай Клоков" - на эту тему писались сочинения на уроках литературы, где старшеклассники раскрывали черты характера героя методом социалистического реализма, отдавая всю свою энергию, знание и способности.

...Прошли годы. В день Победы над гитлеровской Германией на городском кладбище было многолюдно. Среди многих других, кто боролся против фашизма с оружием в руках или самоотверженным трудом, стоял умалишенный старик, опираясь на сучковатую деревянную палку и резко выделяясь своей внешностью. Ему здесь не угрожали ни свои, ни чужие, ибо он после продолжительных "проверок" и "лечений" теперь был окончательно реабилитирован.

Его безразличные ко всему, остекленевшие глаза вовсе не замечали, что прохожие обращают внимание на пристегнутую к его мешковатому изношенному пиджаку особую медаль, которой награждались только фронтовики этой войны.

Бывший математик сельской школы Мустафа Галимов давно уже забыл таблицу умножения, но все еще хорошо помнил фронт, немецкий концлагерь, Колыму, психушку и особенно тех огромных, откормленных добротным мясом служебных псов, которые преследовали его по ночам и поныне. Он стоял как истукан, лишь шепотом разговаривая сам с собой. Взрослые, проходя мимо него, без стеснения пугали им своих малышей, и образ этого страшного лохматого бабая, который "забирал плачущих детей в мешок", навсегда оставался в памяти маленьких.

Когда отряд школьников приступил к специально отрепетированной церемонии возложения цветов к могиле Николая Клокова, Мустафа Галимович осторожно, мелкими шажками, как бы боясь кого-то, приблизился к стоящей возле памятника толпе и там, на зеркальной поверхности черного габбро, впервые увидел свое отражение с долгожданной, наградой. Действительно, уцелевшие в концлагерях и вернувшиеся на Родину военнопленные долго ждали этого признания, ибо при жизни генералиссимуса И. Сталина и Маршала Советского Союза Лаврентия Берии попавшие в плен или пропавшие без вести в годы войны не считались участниками войны, а многие из них даже числились в списках предателей или подозрительных лиц.

Пока Галимов любовался своей медалью участника Великой Отечественной войны, вдруг, из-под его отражения, из глубины гранитного зеркала, начали выходить по одному, друг за другом, еще молодые, но давно умершие люди. Среди них были его родители, был бывший боец Мусульманского легиона Шарип, а также известный татарский поэт Муса Джалиль, который к тому времени, через одиннадцать лет после окончания войны, стал каким-то чудом Героем Советского Союза. Они, подходя к Галиму, здоровались с ним, а потом со скоростью света уходили обратно в глубину отшлифованной черной гранитной глыбы, где исчезали, превращаясь в точку.

Муса Джалиль выходил к нему даже дважды: один раз в мундире предателя, а второй раз- с Золотой Звездой Героя. Шарип тоже вышел вторично, но на этот раз он не поздоровался с ним, а сильным ударом кулака повалил Галимова на землю, как бы сводя с ним давние личные счеты.

Галимов долго и мучительно пытался встать на ноги, но не сумел. Глядя на старика, беспомощно валявшегося на заброшенной безоградной могиле, руководитель прервал на пару минут церемонию и указал ребятам оттащить "пьяного" от святого места. Два школьника моментально подняли истощенного Галимова с земли и увели его подальше от могилы Героя, выводя нарушителя общественного порядка из поля зрения телекамеры. При этом Галимов, волочась между двумя акселератами, твердил им своим еле слышным голосом: "Что вы делаете, ребятки, это же не Николай, а легендарный Мустафа из кинофильма "Путевка в жизнь", вас обманули, вы с ума сошли. Он прославился больше как герой фильма, чем герой войны".

Но школьники не придавали никакого значения бреду сумасшедшего старика и, оставив его в стороне, подошли к своим. Церемония возложения цветов продолжалась.

Около высокого, высеченного из дефицитного черного гранита памятника Николая Клокова, осыпанного живыми и яркими цветами, все остальные могилы, осевшие и обросшие мхом и выгоревшей желтой травой, показались бывшему математику Мустафе Галимову крохотными, как бы от страха прижавшимися к земле.

1975г.

СОЧИНЕНИЕ

(повесть)

Домашняя работа

"Слово-то какое гадкое! Неужели нельзя было заменить его другим! - возмущалась преподавательница русского языка и литературы, одинокая молодая вдова, Мира Сергеевна, сидя за столом у себя дома и проверяя домашние сочинения старшеклассников. - Каждое слово имеет несколько синонимов, а она, дура, выкинула шуточку! Ну и молодежь пошла! Терпимо бы еще, если бы выкинул такую шутку мальчик, а то девочка! Сама, конечно, она не могла бы придумать такого, явно списано с книги. Нашим писателям позволены все средства для достижения свыше поставленной цели. Вот, школьникам только дай поразмышлять на свободную тему, любого могут свести с ума! То ли дело - Толстой, Горький, Шолохов, Маяковский! По их произведениям уже написаны миллионы сочинений, даже имеются готовые шпаргалки, отпечатанные типографским способом. В этих шпаргалках нет ни одной ошибки, и они, из года в год тонко "шлифуясь", изложены намного складнее, чем если бы эти шпаргалки были написаны самими классиками русской и мировой литературы. Из тридцати сегодняшних сочинений добрая половина списана со шпаргалок, и многим ученикам можно ставить пятерку без всякой проверки".

Но сама Мира Сергеевна тоже с ходу не могла найти нужного слова и, несмотря на поздний час, все еще ломала голову в поисках синонима. Приблизительных синонимичных слов было много, но ни одно из них не отвечало точному значению употребленного слова в сочинении ученицы девятого класса Лены Соловьевой.

Подпирая сжатыми кулаками подбородок, учительница в полудреме сидела за письменным столом и, закрыв глаза, ушла в свое прошлое: "Сколько их было у Коли! В каждом кармане по нескольку пакетов! Хотя мы эти пакеты ценили на вес золота, но старались никогда не называть их своим "именем". Обходились без названия, и, вероятно, поэтому я сейчас не могу найти синонима. Интересно, Николай мог бы найти? Вряд ли! Может быть, он теперь вместо пакетов носил бы в кармане валидол? У меня уже иногда сердце пошаливает, а он намного был темпераментнее меня, целовался как пиявка, до потери сознания. Ой, какие были сладкие времена, зачем я защищалась - имела бы сейчас ребенка! Так-то оно так, но ведь мы были тогда студентами и жили в общежитии. Что уж говорить, эти "пакеты" нас выручали здорово! Правильно он делал, что носил их в каждом кармане, в те годы были дикие порядки и нас могли бы исключить из института. Куда бы я пошла с ребенком!"

Похабное, нелитературное слово из шести букв, выведенное нежными пальцами шестнадцатилетней Лены Соловьевой на белом листе ученической тетради, могло бы оскорбить любого присутствующего, если бы оно было сказано вслух, и послужило бы поводом кровопролитных человеческих скандалов. Чтобы показать свою нетерпимость к нецензурщине, учительница Мира Сергеевна аккуратно подчеркнула это слово жирным красным карандашом, отчего оно стало еще весомее и романтичнее.

Если бы Мира Сергеевна находилась сейчас в окружении школьников, она бы покраснела от своих интимных приятных воспоминаний, ибо они были связаны именно с этим нецензурным словом, происхождения которого не знала ни сама тридцатилетняя образованная учительница русского языка и литературы, ни ее шестнадцатилетняя ученица.

Миру Сергеевну порой угнетало одиночество, но сейчас, напротив, она была рада этому одиночеству и могла безгранично любоваться портретом Николая, как бы ощущая его тепло и прикосновение. Она, отодвинув в сторону не проверенное до конца сочинение Лены, вышла из-за письменного стола и легла на диван. Лежа на спине с закрытыми глазами, Мира Сергеевна в эту минуту могла бы допустить к себе любого мужчину, мысленно превратив его в Колю. Стыдясь своих мыслей и не желая оказаться в плену давней любви, она судорожно, как бы отталкивая от себя нежеланного, пристающего к ней мужчину, поднялась с дивана и, на ходу поправляя свой слегка помятый халат, подошла к книжному шкафу, из которого достала орфографический словарь русского языка.

Сначала Мира Сергеевна просмотрела все слова на букву "Г": "Ган"..., "Гон"... - а потом перешла на ближайший синоним и прочитала слова на букву "П". Отложив тяжелый объемистый орфографический словарь в сторону, она взяла из шкафа словарь синонимов русского языка. Злополучное, списанное Леной с книги слово не значилось нигде.

"Возможно, оно иностранного происхождения", - гадала Мира Сергеевна и положила на прежнее место словарь.

Хотя Мира Сергеевна не владела никакими иностранными языками, но интуиция подсказывала ей, что слово это французское, и чтобы убедиться в этом, она тут же решила перелистать рассказы французских писателей. Ни в произведениях Ги де Мопассана, ни Виктора Гюго, ни Александра Дюма, ни Стендаля, ни Оноре де Бальзака, ни Проспера Мериме, ни Альфонса Додэ, ни Эмиля Золя, ни Анатоля Франса, ни Жюля Ренара, ни Анри Барбюса слов такого рода не оказалось, и поэтому, извинившись в душе перед легкомысленными французами, она снова легла на диван. Винить французов она больше не смела, но все-таки не совсем еще была уверена, что слово не французское.

"Вовсе не важно, чье слово, греческое или итальянское! Это можно выяснить позже. Я, как преподаватель русского языка и литературы, должна обращать внимание на орфографические ошибки. Вдруг Лена специально, чтобы проверить мою грамотность и опозорить меня перед всем классом, следовательно, и перед всей школой, написала через "а"! На мой взгляд, оно пишется через "о". Честно говоря, я никогда в литературе не встречала этого слова, в институте тоже нам не говорили о таких вещах. Видимо, оно употребляется в медицинской литературе! Может быть, оно по-латыни звучит по-иному? Не так давно я слышала в автобусе, как один пьяный оскорбил другого: "Висишь, - говорит, - как использованный Но он выражался через "о". Кто знает, может быть, этот хулиган родом из Ивановской области, где все окают. Вообще-то я много раз слышала на улице это слово, его всегда произносят через "о", а не через "а"... Значит, одна ошибка уже есть у Лены. Еще несколько ошибок, и я закатаю ей двойку, да еще докажу всему классу, что она весь текст списала с книги! Правда, я пока еще не знаю откуда, с какой книги она списала... Это большой минус для меня! Не представляю, что будет, если ученики узнают о том, что я не читала эту книгу! Ужас прямо! Преподаватель литературы не знает, с какого романа списана та или иная фраза! Позор-то какой! Если бы это было списано с произведений Толстого, Горького, Маяковского, Шолохова или Фадеева, то я могла бы найти эти строки с закрытыми глазами. Это наверняка взято из литературы, вышедшей спустя много лет после войны. Такая литература пошла лишь с октября 1964 года. Это военно-патриотическая тема... Критикуя стиль сочинения, но оказаться бы мне на стороне немцев! Это опасно, могут пришить статью! Ведь эту похабную штуку нашли в саквояже убитого немецкого офицера под Сталинградом! Вообще-то, факт очень интересен с точки зрения бесчинства немцев... Для чего эта штука на войне? Ведь во всех других романах и кинофильмах, в которых описывается война, немцы беспощадно насиловали женщин и даже несовершеннолетних девочек, а потом их расстреливали. В таком случае, для чего же им эта штука? Не было подобного случая в истории человечества, когда кто-либо изнасиловал женщину, используя гондон! Ибо гондон применяется с гуманной целью, во избежание неприятных последствий от приятно проведенных минут. Значит, немецкие офицеры думали вовсе не насиловать русских женщин под Сталинградом, а, напротив, намеревались разделить с ними приятные чувства таким образом, чтобы впоследствии русские женщины не страдали. Получается так! А иначе почему немцы в своих фронтовых саквояжах возили презервативы? Следовательно, они заботились о русских женщинах больше, чем их собственные русские мужья. Не каждый муж думает о женских страданиях! Интересно бы знать, что думает по этому поводу сама Лена Соловьева, автор сочинения на свободную тему о войне. Понимает ли она, впрочем, значение этого слова? Может быть, для нее гондон означает гранату или мину, словом, какое-нибудь военное снаряжение, применяемое для уничтожения живой силы и объектов. А еще интереснее бы знать мнение самого автора пока не известного мне произведения. С какой целью он "нашел" во фронтовом саквояже немецкого офицера защитное средство от беременности? Может быть, он, немец, пожалел не саму женщину, а своего возможного ребенка, которому суждено родиться в развалинах войны и жить в нищете? Значит, он был не фашист, а гуманист! Для чего бы фашистам возить презервативы через всю Европу от Закарпатья до берегов Волги, под свистом пуль и снарядов? Смешно получается! Ну, хватит думать о немцах, надо думать о себе, иначе я могу оказаться завтра в более тяжелом положении, чем фашисты под Сталинградом... Как я отвечу, если мои ученики спросят у меня: "Для чего на войне гондон?" Ученикам нельзя отвечать так, как я думаю на самом деле. Если член Союза писателей пишет о фронтовых гондонах и его за это всячески восхваляют, то мне остается лишь поддержать писателя и убеждать учащихся в необходимости гондона на войне. Я их должна воспитывать в духе соцреализма! Иначе меня не будут держать на этой работе. Не-ет! Одно дело рассуждать об этом наедине с собой, и совсем другое - отвечать в классе. Стоит только один раз высказать свои мысли в школе, хотя бы только среди учеников, и уже через пару недель прощайся со школой. Не ученики тебя "продадут", а их папы и мамы! В одном только классе 60 родителей, не считая бабушек и дедушек, многие из которых являются твоими потенциальными врагами, готовыми утопить тебя при первом удобном случае. Они затаили злобу в своих душах из-за какой-то двойки, поставленной тобой ради их же интересов, из-за безобидного твоего упрека на родительском собрании. В нужный момент все твои старания, направленные на обучение и воспитание их детей, могут обернуться против тебя и превратить тебя в пыль..."

В первом часу ночи Мира Сергеевна легла спать. Никогда она прежде не оказывалась в таком щекотливом положении, и поэтому долго ворочалась в постели, отгоняя от себя дурные, никогда раньше не приходившие в голову мысли. Главной причиной ее тревог был не сам "гондон", хотя мысли и вертелись вокруг него, а факт незнания ею того художественного произведения, если оно существует, откуда, возможно, списала свое домашнее сочинение ученица девятого класса Лена Соловьева.

Смерть учителя наступает тогда, когда его ученик эрудированнее, чем он сам. Именно сейчас, ворочаясь в постели, Мира Сергеевна предчувствовала приближение своей моральной смерти. "Может быть, с этим сочинением мне пойти к директору? - гадала Мира Сергеевна, расправляя под собой смявшуюся простыне. - Что знает директор про войну-то, он даже в армии не служил ни одного дня, ему всего двадцать семь лет от роду... Может быть, вовсе нет такого произведения? Возможно, Лена сама все это выдумала или списала с какого-нибудь запрещенного самиздата! Откуда мне знать, я не должна читать самиздатскую литературу, если даже попадется в руки. За это не только вылетишь с работы, но и получишь срок... Нет, нет! Пожалуй, нужно побеседовать с каким-нибудь ветераном войны! Просто поговорить без всякого школьного сочинения. Только найти такого ветерана, чтобы он меня не знал, боже упаси, если попадется родитель моего ученика! Ничего, родителей своих учеников я знаю почти всех, среди них нет ветеранов войны, это я знаю точно..."

С такими мыслями Мира Сергеевна заснула. Но через несколько минут она, оказавшись во власти сновидения, ощущая как наяву прикосновения знакомых мужских губ, разделась под одеялом и по старой привычке, инстинктивно, спрятала свое нижнее белье. Лежа на спине, она целовала пропитанную духами подушку, прижимая ее к своей голой груди, и, нацеловавшись досыта, успокоилась в сладкой истоме. Потом она, несколько раз громко всхрапнув, разбудила сама себя и сразу же догадалась, что рандеву произошло только во сне и никакого Николая быть рядом не может.

Сознавая все это, Мира Сергеевна стыдилась самой себя и из-за ночного происшествия чувствовала глубокое душевное отвращение. Эти блуждающие сладкие чувства причинили ей острую боль, поэтому она, желая как можно быстрее забыть этот сон, судорожными движениями вынула белье, подсунутое под матрац, и оделась. Приятная неприятность начала вскоре забываться, и полное душевное спокойствие вернулось к ней только тогда, когда исчезли следы мнимых поцелуев с духом того человека, которого не было уже в живых.

Кое -как освободившись от собственных тревожных мыслей, Мире Сергеевне удалось этой ночью заснуть вторично. Хотя на этот раз она совсем не думала о домашнем сочинении Лены Соловьевой, но все равно металась во сне по всему свету: сражалась в боях под Сталинградом, попала в какой-то концлагерь, и ее даже изнасиловал немец без всякого противозачаточного средства, отчего она проснулась раньше времени, до звонка будильника, до смерти перепуганная и мокрая. Спросонья она долго не могла прийти в себя.

Консультация

На следующий день, когда сгустились сумерки, Мира Сергеевна, захватив с собой бутылку водки, пошла к ветерану и инвалиду Великой Отечественной войны, одноногому одинокому старику, безнадежному алкоголику с многолетним стажем.

К приходу Миры Сергеевны инвалид уже был пьян, но, увидев бутылку, он от радости даже несколько протрезвел и с ходу "высушил" налитый ею стакан водки без всяких уговоров, считая отказ от водки ничем не оправданным грехом.

- Иван Федотыч, вы женщин любили на войне? - задала она прямой, неожиданный вопрос, сидя напротив за столом и не зная с чего начать разговор.

Хотя Мира Сергеевна была женщиной с довольно заурядной внешностью, инвалиду она показалась красавицей экстра-класса, не доступной не только безногому, заросшему щетиной грязному пьяному старику, но и красивому элегантному молодому мужчине.

- Я баб всегда любил, девушка, уважаю даже и сейчас... На войне рядом бродит смерть, а перед смертью не до баб. На войне исчезают всякие телячьи нежности, остается только любовь к своим близким. Возле смерти не водится ласка, она водится только там, где жизнь. Когда гремят пушки, музы молчат. Ты, видать, смотришь кино! Хе, хе... Да-а, там целуются и среди трупов... Все это брехня, девушка... Это могут делать только полоумные... А вот дурак в самом деле не брезгует трупа! Да, да!

Когда я отбывал срок в Заполярье, произошел забавный случай.

Вернее, не забавный, а дикий: и страшный... В поселковом клубе намечалась комсомольская свадьба. Тогда, как на грех, началась такая сильная пурга, что из дома в дом ходили люди только по веревке. В этой самой пурге, легко одетые, недавно приехавшие комсомольцы, жених и невеста, сбились с пути и замерзли. Их нашли только утром, когда стихла пурга. Обычно таких умерших не хоронят без разрешения следователя, и вот до приезда дохтора их положили в клуб, где почти нетронутой осталась выпивка и еда. Клуб надежно заперли на замок... Через день, не дождавшись врачей, мать невесты решила взглянуть на свою дочку, пока ее еще не раскромсали, и от ужаса упала в обморок: жених и невеста, совершенно голые, лежали в обнимочку! Никто сначала не мог сообразить, в чем дело, даже следователи. На след навела одна бабка... Оказывается, поселковый дурачок Гриша, мужик лет 35, здоровый бугай, ночью забрался через окно в клуб, изрядно выпил, плотно закусил и, изнасиловав мертвую невесту, ушел домой. Спокойно выспался дома часов до трех ночи и снова пошел в клуб, где проделал то же самое, что и в первый раз. Потом Гриша раздел молодых догола, навалил жениха на невесту и удрал, забыв второпях свои грязные варежки прямо на столе. Хе, хе! Дурачок. Как только следователь показал ему варежки, он сразу же раскололся при всем честном народе... Дурак - он ничего не брезгует, никого не боится, не то что человек нормальный... На войне тоже страшно, кругом валяются трупы, и сам можешь за одну секунду превратиться в труп... Вот в госпитале совсем другое дело, там уже пахнет жизнью! Мне тогда было всего тридцать лет, и крутил я в госпитале любовь с одной сестричкой. Конечно, все это после того, как мне отрезали ногу и зажила рана. До этого и думать было нечего о бабах... Тогда рядом со мной лежал один ученый старик, ну ему было лет сорок пять, по сравнению с нами, конечно, он был старик... Все философствовал про любовь. Хе, хе! "Любовь к женщине сохраняется до глубокой старости. Но она пропорционально возрасту постепенно переходит от практики к теории", - говорил он... Помню как сейчас его мудрые слова, знаю наизусть. В те годы я не совсем понимал этого мудреца. Вернее, и сейчас кое в чем я еще сомневаюсь, но я, мне кажется, узрел теперь главное. Вот вы хоть и человек грамотный, но наверняка не понимаете, что здесь означает практика, а что - теория. Не знаете? Вот вы и забуксовали! Хе, хе! Ну!

- Я, конечно, знаю, что такое теория и что такое практика, - пыталась оправдать свое высшее образование Мира Сергеевна.

- Всем известно, что практика - это опыт, когда человек потрогает, пощупает что-либо своими руками, что-либо он сделает сам. И не только руками - он может говорить своим языком, видеть своими глазами или слышать своими ушами. Короче говоря, человек что-либо испытывает своим телом. Это применение а закрепление знаний, полученных теоретическим путем. На мой взгляд, так... А теория - это учение, обобщающее опыт и практику, вырабатывающее общие научные принципы Для объяснения явлений, фактов и воздействия на них... Вообще-то, Иван Федотыч, отличить теорию от практики довольно трудно, ибо они переплетены между собой очень тонкими, невидимыми нитями. Теория связана с сознанием, с душой человеческой, и поэтому она существует лишь для мыслящих индивидуумов, для немыслящих организмов существует только практика... С другой стороны, для каждого дела определена своя практика и своя теория: скажем, учитель ведет урок в классе - это для него практика. Для инструктора, который тоже ведет в классе занятие с будущими шоферами, это уже чистая теория. Практика для него - это езда на автомобиле... Следовательно, Иван Федотыч, у любви, как вам сказал ваш госпитальный мудрец, есть свои теоретические и практические стороны... Но тут вопрос немного посложнее, ибо самые великие умы не могут дать точной формулировки любви, всегда отвечают многозначно. Очевидно, теоретической любовь считается тогда, когда человек не в состоянии ощущать эту любовь своим телом, хотя любовь ему легко доступна и находится рядом.

У инвалида загорелись давно погасшие глаза: ему показалось, что Мира Сергеевна определенно зашла к нему домой объясниться в любви. Они сидели в комнате одни, и это обстоятельство позволяло ему думать и мечтать о чем угодно. Он время от времени поправлял свой скрипучий, кустарно обитый старым дермантином стул, слегка приподнимаясь на костылях, и с разрешения Миры Сергеевны налил себе еще полстакана водки. Одним махом опустошив стакан, он понюхал кусок черного хлеба и тут же смело, как равноправный собеседник, задал ей вопрос.

- Так-то оно так, но ведь голова - тоже людское тело, Ежели человек шевелит мозгами - значит, он работает своим телом. Как же тогда отделить теорию от практики? Я тут зашился малость...

- Я ведь вам уже приводила пример с учителем и шофером. Одно и то же дело для учителя является практикой, а для шофера - теорией... Значит, любить мозгами - это теория, несмотря на то, что мозг - это человеческое тело. Следовательно, для практической любви требуются не только мозги, ум, но и другие органы... Вы здесь, Иван Федотыч, "зашились" так же, как запутываются многие другие. Ведь, по трактовке диамата, сознание - это продукт мозга и следовательно - продукт материи, продукт нашего тела. Не было бы мозгов - не было бы ни воображения, ни сознания, ни духа. Таким образом, Иван Федотыч, диамат, показывая первичность материи и вторичность сознания, отрицает существование духа вообще. Будто бы все понятно: материя первична, сознание вторично. Но ведь нельзя же наотрез отказаться от духа! Это просто гипотеза! По крайней мере, на сегодняшний день ни один ученый не имеет оснований отрицать существование духа вообще, ибо никто не знает, отделяется ли сознание от материи, то есть отделяется ли дух от тела. Если отделяется, то на какое расстояние и на какое время?

Хотя инвалида заинтриговала тема любви, но ему стала уже надоедать затянувшаяся нудная философия Миры Сергеевны о материи и сознании. Оттого он постоянно ерзал на стуле, без необходимости почесывая прыщеватый нос, и хотел скорее перейти к делу, где он, как ему казалось, мог бы доказать ей, что еще в состоянии любить не только теоретически, но и практически. Он долго ждал момента, когда Мира Сергеевна прервется и, пытаясь переменить тему разговора, несколько раз азартно раскрывал свой беззубый рот и успевал произнести хриплым голосом лишь один слог, чмокая слюнявыми посиневшими губами. Наконец, когда Мира Сергеевна вдруг стала чихать от едкого табачного дыма, висевшего над столом, как черное грозовое облако, инвалиду удалось вклиниться в разговор.

- Ага... любовь, милая, хитрая штука. Действительно, она похожа на дух. Честно говоря, я никогда ею не интересовался, что первой, что второй. По науке, как ты рассказываешь, будто бы ясно: сначала появился человек, а потом только возникли его мысли. Тах-то оно понятно... Как вот связывать это дело с бабами? А? Иногда нет рядом никакой бабы, вообще нет никого, а на тебя вдруг подействуют какие-то мысли и по всему телу пробежит такое, что хочется полюбить кого угодно. В истинном смысле возбуждается твое тело. Не знаю, как бывает у баб, а у мужиков это видимое дело. Очевидно, тут происходит нечто обратное: сначала появляется дух, и он возбуждает человеческое тело... Ты выпей немного, выпей! Чихота пройдет сразу же, моментально...

Инвалид налил полстакана водки и подал ей, приподнимаясь на костыле.

- Я пью только шампанское, Иван Федотыч, никогда не пила водку...

- Водка - она, говорят, намного пользительнее для человека, чем красное вино. Вот я, к примеру, всю жизнь пью и никогда не болею... И даже не чихаю, хе-хе-хе. Слава богу, не сглазить бы...

Она, сознавая необходимость, с трудом выпила налитую в стакан водку и, беря пример с опытного алкоголика, занюхала ломтиком засохшего черного хлеба, лежащим на пустом замызганном столе, как единственная незаменимая универсальная закуска, предназначенная для них обоих. Когда Мира Сергеевна возобновила прерванный из-за чихания разговор, инвалид в душе раскаялся за то, что предложил ей выпить, поэтому теперь ему пришлось закуривать чаще, чтобы она начала чихать снова. Но она уже не чихала и после выпитой водки начала говорить еще складнее, углубляясь в философию все больше и больше. Инвалиду мешала старческая заторможенность реакции. В нужный момент у него терялись мысли и ему оставалось, проявляя терпение, лишь чмокать губами.

- Здесь вы правы, Иван Федотыч, я могу продолжить вашу мысль. У женщин такие явления бывают тоже. Но первичность духа и вторичность тела проявляются не только в любовных чувствах. Это явление применяется сейчас в воздействии на людей через внушение с целью создания на первом этапе коммунизма отдельных послушных граждан, а дальше - целого монолитного послушного общества. В этом деле дух непременно первичен, ибо человека переделывают, проникая в его душу. Переделыванием человека и общества занимаются как раз те люди, которые глубоко преданы диамату. Отрицая религиозную идеалистическую философию, атеисты кричат на весь мир о первичности материи и вторичности сознания, а стараясь переделать человеческую душу, используют обратное - первичность духа и вторичность материи. Значит, диалектический материализм и теория о возможности создания нового общества - явление парадоксальное... Мне кажется, Иван Федотыч, дух вполне может существовать в виде каких-то излучений, скажем, в виде электромагнитных волн, которые распространяются со скоростью света, 300000 километров в секунду. Трудно сказать о скорости движения духа, может быть, она больше скорости света, может, меньше. Может быть, она переменная, зависящая от душевного состояния или каких-либо нам не известных причин. Мы ведь иногда разговариваем с давно умершими людьми. Вот я недавно разговаривала с мамой, она умерла четыре года назад. Тела ее давно уже нет, а дух, видимо, бродит в мировом пространстве...

- Тэк, милая...

- В настоящее время, Иван Федотыч, наука еще не знает диапазона и характера излучения человеческой души, и поэтому многие душевные явления остаются неразгаданными. Если бы наука знала это, то могла бы использовать в различных целях принцип передачи мысли на расстоянии. Сейчас ученые многих стран занимаются этой проблемой, в том числе и ученые-атеисты, хотя такое открытие, связанное с существованием духа, сразило бы их наповал. В наши дни проблема передачи мыслей на расстояние выливается в отдельную науку, называемую парапсихологией, или телепатией. Эта наука предполагает, что в человеческом организме содержится вещество "пси", которое способно передавать мысли на дальние расстояния. Это явление получило название "фактор пси". Передача мысли на видимое расстояние уже доказана давно, но если ученые докажут существование частицы "пси", то решится и проблема передачи мысли на дальние, невидимые расстояния.

Мира Сергеевна понимала, что слишком отвлеклась, ведь она зашла к инвалиду вовсе не для того, чтобы читать ему лекцию о парапсихологии. Она, по своей учительской привычке, пыталась найти педагогический подход к решению своего основного вопроса, но не рассчитав, ушла в глубокую, не разрешенную веками философию. Как наглядное пособие она захватила с собой пакет презервативов на тот случай, если старик по какой-либо причине не поймет ее на словах.

Мира Сергеевна беспрерывно философствовала, мешая инвалиду вклиниться в разговор, но перейти к главному вопросу она никак не решалась из-за своей чрезмерной стыдливости. Когда инвалид рассказывал о женщинах, она стеснялась задать свой вопрос, а теперь ей было намного труднее перескочить от сложной и малоизвестной частицы "пси" и парапсихологии к простому дешевому презервативу. Для храбрости Мира Сергеевна сделала еще несколько глотков водки. Инвалид давно ждал этого случая и, пользуясь моментом, вступил в разговор:

- Я не совсем понимаю энту паровую психологию и псиных частей, но соображаю немного, шшо это будет здорово, черт бы подрал! До чего дожили! Значит, ты можешь сидеть у себя дома и посылать мне свои мысли». А ты можешь узнать, сидя у себя дома, о чем я думаю? Неужели можешь, а?

- Конечно, смогу, если подтвердятся частицы "пси". С помощью фактора "пси" можно будет, так сказать, настроиться на вашу волну и читать ваши мысли. Это еще не все! Самое ценное здесь то, что появится возможность управлять духом, воздействуя на частицы "пси" разумными препаратами, скажем, уколами или таблетками. Вы, Иван Федотыч, не представляете, какой это будет скачок! Это будет огромный научно-технический прогресс! Освободятся миллионы политико-воспитательных работников, закроются целые учреждения и организации, научно-исследовательские институты и комитеты. Не будет ни партии, ни комсомола, ни профсоюза, ни прессы. Останутся только правительство и государственная безопасность. Мысли и директивы главы правительства сбудут выпускаться не в виде книг и газет, в виде пилюль и инъекций. Следовательно, править государством сможет любой глухонемой или даже слепой. Многолетняя, кропотливая, дорогостоящая и в то же время малоэффективная политико-воспитательная работа будет заменяться одним уколом, которому будет подвергаться каждый новорожденный гражданин, находясь в роддоме. Второй такой укол получит он только в случае смены главы правительства. Поэтому, боясь болезненных уколов и горьких пилюль, граждане такого государства ни за что не пожелают менять своего правителя и даже не захотят, чтобы кто-либо критиковал его, не говоря уже о каких-нибудь покушениях на его жизнь.

- Для чего же тогда госбезопасность? - испуганно спросил инвалид, немного протрезвев.

- Вдруг найдутся среди населения отщепенцы, которые будут отказываться от уколов, или укол будет действовать на них малоэффективно. Чтобы изолировать и уничтожить таких людей, понадобится госбезопасность... Вы, наверное, слыхали про теорию об отмирании государства при коммунизме. В знаменитой книге Ленина "Государство и революция" имеется такое предположение. Ленин намечал прийти к отмиранию государства путем укрепления государства. Если перенести расплывчатые тезисы Ленина на сегодняшний день, то укрепление государства произойдет лишь при полном покорении народов данной страны. Но практика опровергает эту теорию, и такой путь никогда не приведет к отмиранию государства. Пусть после достижения стопроцентного покорения населения отомрет данное государство и наступит равенство! Как раз-то равенство и приведет в дальнейшем к образованию нового государства, более жестокого, чем прежнее. Здесь Ленин не учел того, что полное равенство общества и диалектический материализм - явления парадоксальные, ибо при достижении полного равенства в обществе прекращается всякое развитие... Только с использованием частицы "пси" можно создать однородное послушное общество, и современные марксисты знают об этом, хотя им придется иметь дело с духом.

- Слыхал я, слыхал! При коммунизме все будет отмирать, даже деньги... С одной стороны, это, конечно, хорошо. Сколько волокиты с этими деньгами. В основном от них исходит все зло: убийства, ограбления - все из-за денег... Банки, сберкассы - все это обуза для народа и государства! Я еще слыхал, будто в каком-то заморском государстве, где живут черномазые голодранцы без штанов, тоже взялись строить коммунизм и отменили деньги, как и должно быть при коммунизме. За то, што человек работает, его кормят и одевают, а на руки ничего не дают. Вроде наших арестантов. Они тоже ведь работают и за это получают еду, робу. Вообще-то неплохо! Кто ограбит нищего - тем паче все знают, шшо у него нет денег в кармане. Плохо то, шшо арестантам не дают водки, они вместо водки пьют чифир. Это крепкий чай, слыхала, небось... Ты, может, знаешь, как там будет при коммунизме-то? На что купить водку, ежели отомрут деньги? Как же тогда насчет выпивки-то? Строили, строили - и вот-тя на! Как арестантов будут кормить и одевать. На что она мне, такая жизнь, без выпивки! Не может этого быть! Чем ближе подходим к коммунизму, тем больше пьем. На мой взгляд, водка никак не может отмиреть, пущай отмирает государство, деньги и все остальное, но водка останется. Видимо, она при коммунизме не будет выдаваться на руки, а будет добавляться в пищу, как лук, соль. Али будет даваться уколом, пилюлей... В таком случае я согласен строить коммунизм, энто можно, лишь бы была водка...

При этом инвалид смотрел не столько на Миру Сергеевну, сколько на стоящую на голом столе бутылку водки, на дне которой блестели граммов сто "живительной влаги", без чего, по его мнению, невозможно жить даже при коммунизме.

Раньше Мира Сергеевна никогда не употребляла водку, но сейчас поняла, что хоть пить ее очень тяжело, зато эффект - намного сильнее, чем от шампанского или любого известного ей вина. Чем больше они говорили, тем меньше Мира Сергеевна уходила от главного вопроса, ради выяснения которого она зашла к алкоголику и сидела с ним за одним столом, как его собутыльник. Она ощущала прилив силы и эрудиции, но все-таки еще не хватало смелости, и она даже жалела о том, что не захватила с собой еще одну поллитровку.

Ветеран войны, как бы угадав желание сидящей напротив дамы, по-джентльменски выплеснул в ее стакан остаток водки, выплюнул потухшую "беломорину" в угол и, держась одной рукой за спинку стула, вытащил из-за шкафа бутылку с какой-то темной жидкостью. Ловким движением губ, как это обычно делают обезьяны при очищении фруктов, он обхватил пробку и, раскупорив губами бутылку, насыпал в нее несколько ложек поваренной соли. Затем он, нагнувшись, достал лежащую на полу палочку и начал размешивать ею находящуюся в бутылке жидкость с солью, строго соблюдая все тонкости сложного технологического процесса, названного "мешай-мешай" и известного только заядлым алкоголикам.

Через несколько минут работы инвалид вылил из бутылки полный стакан "грязной" вонючей жидкости и, вытянув руку, сделал жест, чтобы Мира Сергеевна тоже взяла свой стакан с прозрачной и, по сравнению с политурой, ароматной влагой. Они выпили до дна.

- Крепковато, черт подери, не то шшо водка! - буркнул инвалид, мотая головой, и поставил свой пустой стакан на стол.

От удушающей вони политуры Мира Сергеевна закашляла, отвернувшись от стола, а потом, как бы награждая инвалида за находчивость, улыбнулась. При этом она одной рукой держала тонкий бумажный пакет, внутри которого нащупала влажными пальцами эластичное резиновое кольцо.

- Вот эту штуку вы когда-нибудь видели, Иван Федотыч? - задала она свой давно приготовленный вопрос, показывая ему разорванный бумажный пакет.

- Хто его не знает! Даже моя внучка носит его в портфеле. В моем возрасте он уже не нужен, можно обойтись без него...

Инвалид с трудом улыбнулся, но неестественная улыбка, подобная улыбке неудачного подхалима, сделала его лицо страшным, отчего разорванный пакет выпал из расслабленной руки Миры Сергеевны на стол.

Хотя Мира Сергеевна в эту минуту претерпевала неимоверное нервное напряжение, но заданный ею вопрос так и не получил нужного направления. Ее не интересовали ни сам инвалид, ни его внучка, в портфеле у которой валялись подобные пакеты.

Инвалид замолк, и лицо его мгновенно перекрасилось в сине-фиолетовый цвет, безразличные остекленевшие глаза пронизывали Миру Сергеевну насквозь, а щеки, обросшие рыжей щетиной, напоминали колючую ежовую шкуру.

Предельно напрягая нервы, Мира Сергеевна решительно приступила к выяснению вводившего ее в глубокое заблуждение вопроса, выражаясь членораздельно, по слогам:

- Для че-го на вой-не гон-дон? - спросила она тихо, почти шепотом. - Скажите, Иван Федотыч, для чего он нужен на войне?! - продолжала она, повышая голос. - Вы же участник трех войн, награждены многими орденами и медалями, вон их у вас сколько - целая кастрюля. А еще хвастались в начале нашей беседы своими наградами! Я да я! Эх, вы! Не можете ответить на такой детский вопрос! Тоже мне, вояка! Еще раз спрашиваю вас: для чего на войне презервативы? А-а? Скажите, пожалуйста!

Инвалид пытался ответить, но вместо слов из его рта вырвалась кровавая пена, и он свалился на пол.

Испугавшись до смерти, Мира Сергеевна выбежала на улицу. Она шла быстро и по дороге домой не встретила ни одного знакомого. Это ее радовало, но в то же время ее грызла совесть, что она оставила полумертвого инвалида одного, не оказав ему элементарной помощи. "Была бы я трезвая - непременно оказала бы помощь и даже вызвала бы "скорую", - переживала она, подходя к своему дому. - Если узнают о том, что я, учительница, зашла к алкоголику и выпивала с ним за одним столом! Ужас! Что будет-то! С треском выгонят меня с работы по особой статье! Вдруг умрет? Тогда тюрьмы не миновать! Меньше пяти лет не дадут и непременно лишат диплома... Ну и дура же я, зачем связалась с этим детским сочинением! Пускай пишут, что хотят. Дурная голова ногам покоя не дает. Гиблое дело прямо... Что же делать?"

Прячась за угол своего дома, она заплакала и, решительно взяв себя в руки, пошла обратно к инвалиду с намерением оказать ему первую помощь.

В подъезде дома, где жил инвалид, с ней поздоровалась какая-то незнакомая женщина, отчего Мира Сергеевна была готова провалиться сквозь землю. После того, как женщина вышла на улицу, Мира Сергеевна остановилась, держась за перила, ибо ноги ее были не в состоянии двигаться дальше. С трудом она сползла вниз и, опираясь одной рукой о стенку коридора, вышла на улицу. Она понимала, что если бы сейчас зашла к инвалиду, все равно от нее бы не было никакого толку и никакой помощи она не смогла бы оказать ему в таком нервно-подавленном состоянии.

Мира Сергеевна твердо знала, что если бы сейчас встретилась с инвалидом, независимо, жив он или нет, то, безусловно, потеряла бы сознание или, может, даже умерла бы. "Какой позор умереть рядом с ним, с этой страшной мордой, тем более наедине, в одной комнате! - смутно рассуждала она, стараясь как можно дальше удалиться от его дома. - Возможно, свалюсь при оказании первой помощи, при проведении искусственного дыхания способом "рот в рот". До утра пролежишь с ним в обнимочку, губы в губы! А утром со всех домов прибегут зеваки, следователь и газетчики будут фотографировать во всех позах. Впоследствии могут даже показать по телевизору. Сразу же состряпают сенсационный фельетон: тридцатилетняя морально разложившаяся учительница русского языка и литературы, напившись водки, умерла в объятиях 65-летнего больного старика! Где же пакет! Вот еще новость! - начала она суетливо рыться в сумке, упираясь задом в шаткий забор палисадника. - Где же он может быть! Все ясно, остался на столе рядом с бутылкой! Выйдет настоящий детектив, если я пойду к нему снова: водка, презервативы, поцелуй и смерть в объятиях старика!"

При этих мыслях Мира Сергеевна свалилась вместе с забором в палисадник, находящийся недалеко от подъезда ветерана войны. Ноги ее вытянулись поперек тротуара.

Дамский вытрезвитель

Члены боевой комсомольской дружины, случайно наткнувшиеся на лежащую в палисаднике пьяную женщину, повели Миру Сергеевну в медвытрезвитель, расположенный неподалеку. Измятая, испачканная верхняя одежда, измученный страдальческий вид и запах водки не вызывали никаких сомнений, что она не пьяница и не валялась под забором, хотя Мира Сергеевна с первых же минут прихода в сознание усердно доказывала, что она ничего дурного не сделала и умоляла, чтобы ее отпустили. Она сначала шла с дружинниками тихо и спокойно, зная о том, что эти ребята с красными повязками на рукавах все-таки не жулики, а члены БКД и лишь потом, когда один из ребят, который был рьянее других, стал нахально щупать ее грудь, дала ему пощечину. За это член БКД "накатал" докладную на двух стандартных листах.

Будучи уже в медвытрезвителе, когда ее обыскивали, она укусила палец одному милиционеру, который тоже написал рапорт. Таким образом, Мира Сергеевна за каких-то полчаса заработала столько неприятностей, сколько не имела за всю свою прожитую жизнь.

Когда ее допрашивали, она по своей неопытности допустила не меньшую промашку, чем пощечина дружиннику и укус пальца милиционеру, назвав себя Ивановой Анфисой Петровной, проживающей по другому адресу, работающей каменщиком на стройке. К двум предыдущим неприятностям, которые оценивались в официальных документах, как рукоприкладство и сопротивление представителям власти, прибавилась третья, роковая ошибка, называемая обманом официальных служебных лиц.

Мира Сергеевна поняла свою третью ошибку сразу же, когда дежурный по вытрезвителю моментально, нажав на кнопку селектора, уточнил ее адрес, фамилию, имя, отчество, год рождения и место работы. Но признаваться она все-таки не думала, веря в гуманность своих кумиров, в этой вере ежедневно в течение всей жизни воспитывали ее средства массовой информации - печать, радио, кино, и сама она старалась привить ученикам уважение к работникам милиции, даже агитировала подростков стать членами БКД.

А сейчас, находясь за решеткой в окружении вооруженных, грубых, нахальных милиционеров, Мира Сергеевна для себя сформировала новое, совершенно иное мнение о блюстителях порядка и, привязанная прочной веревкой к специальному стулу, размышляла: "Значит, все граждане Советского Союза на строгом учете и на них заведено досье не только на работе, но и органах милиции, как на арестантов. Разница только в том, что арестантов водят на работу под конвоем, а гражданин идет самостоятельно. Хотя гражданин ходит на работу без конвоя, но зато за ним следят органы КГБ и МВД, ОБХСС, партийный и народный контроли, КРУ, партия, комсомол, пионеры и октябрята, профсоюзы, БКД, ДНД, опорные пункты и многочисленные негласные агенты... Оказывается, вся наша необъятная страна плотно окружена вооруженными до зубов пограничниками и откормленными первосортным мясом овчарками не для задерживания иностранных шпионов и агентов, а для удержания своих граждан, чтобы они не убежали за границу, как арестанты из тюрьмы".

Не добившись признания, Миру Сергеевну - условную "Иванову Анфису Петровну", раздев до нижнего белья, втолкнули в камеру, где, скрючившись, валялось много пьяных женщин. Одна из них, забившись в угол, плакала в три ручья, а из разбитого ее носа капала кровь вперемешку со слезами, которая скапливалась на полу, образуя темно-красный блин величиной с большую сковороду.

- Вот как они меня уделали, эти, блюстители порядка! - шептала она своими разбухшими, окровавленными губами. - Я ведь, дура, вызвала их по телефону-автомату сама, надеясь на то, что они наконец-то усмирят наших подъездных хулиганов. Впрямь, не дают они житья в нашем доме! Оказывается, хулиганы-то знакомы с дружинниками, просто-напросто они оказались друзьями. Поздоровались за руку, покурили, пошушукали, зашли к ним домой, как бы для проверки. Потом повели их в опорный пункт милиции и меня захватили в качестве свидетеля... И тут-то вышло наоборот! Их отпустили на все четыре стороны, а меня потащили на медэкспертизу по определению алкоголя. Я тогда уже поняла, что дело пахнет вытрезвителем, и стала отбрыкиваться. Дура же я, только что ведь вернулась с именин и, естественно, была выпившая. Это как раз было им на руку... Не пошла я на экспертизу! А что толку-то? Они меня отлупили как следует и даже составили протокол за клевету и сопротивление, будто не они меня били, а я их! Меня зо-вут Кла-вой...

Будучи в шоковом состоянии, Клава громко зарыдала, а после, захлебываясь слезами, постепенно успокоилась и, временно разрядив свою душу, заснула, сидя возле своей кровяной лужи.

Как только захрапела Клава, зашевелилась другая женщина, мастерски "прикованная" к топчану. Руки у нее были задраны за спину и связаны, а вытянутые ноги по отдельности охвачены прочными брезентовыми ремнями и привязаны к металлическим кольцам. Голова ее одним ухом была прижата к подголовнику топчана, а сбоку висела массивная, как пустое коровье вымя, грудь, вывалившаяся из-под рваной сорочки. Седые разлохмаченные волосы, будто нарочно пряча женщину от нежеланных глаз, прикрывали половину ее лица.

- Девяносто девять процентов лягавых можно без суда и следствия отправить в рай! - заговорила она сама с собой среди хрипящих и стонущих. - Суд понадобится только для определения способа отправки. Из этого числа тридцать шесть процентов отправить пулей, тридцать один процент - топором, а остальные тридцать два процента - веревкой. Но тут заседатели обязаны выяснить вопрос дотошно: чем и как? Ножом или топором? Если ножом, то откуда - со стороны горла или со стороны позвоночника? При выборе этих мелочей суд должен учитывать место службы лягавого: то ли он издевался над людьми в вытрезвителе, то ли в ОБХСС, то ли в лагере. Кого он оберегал и был ли он блюстителем порядка или блюстителем беспорядка... Насчет приговоренных к повешенью, опять-таки, правосудие должно подходить дифференцированно. Петлю на шею - слишком либерально. Из всех приговоренных к повешенью шестьдесят процентов должно вешаться нормальным способом, значит, за шею, а остальные - особым способом, то есть за яйца...

- А как быть с теми, у кого нет их, если выпадет им смертный приговор через повешенье особым способом? - вступила в разговор соседка, перебивая "связанную". - Вон их сколько развелось-то! Даже здесь, в вытрезвителе, служат три такие: одна в офицерском мундире, а две - в сержантском. Хватаются, как овчарки лагерные! Больше половины выпускниц юрфака университета становятся лягавыми - то ли она работник ОБХСС, то ли работник вытрезвителя, то ли следователь тюрьмы или лагеря. Как же с ними быть-то, за какое место их вешать, если выпадет такое счастье? Насчет девяноста девяти процентов ты, конечно, придумала правильно, но вот этим твоя серая голова ничего не могла придумать! Хэ, хэ! Это тебе не по зубам, не то что сосать тройной одеколон!

- Кончай полоскать мою седую голову, она еще пригодится! - строго перебила ее "связанная", выплевывая свои волосы, влезавшие в рот. - Для меня это такой же простой вопрос, как для тебя выпить бутылку политуры... За то, что эта безъяичная тварь сует свое рыло в мужское дело, желательно всю эту сволоту беспощадно сажать на кол. Это намного хуже... Ясно! Хоть я и алкаш, но моя седая башка кумекает лучше, чем треплет твой мозолистый язык.

- А что это такое кол? Что за инструмент?

- Кол - это, дура, острое бревно, толщина которого подбирается по комплекции приговоренного. Для тебя, например, достаточно кола толщиной с кулак, а вот для той верзилы, которая храпит там, как извозчик, потребуется кол толщиной с телеграфный столб... Ты когда-то, видать, сажала своего ребенка на горшок? Вот, возьмут тебя, как ребенка, и посадят. Только не на горшок, а на острое бревно! Не гладкое бревно, как это представляет твоя дурная башка, а с занозами! Ты будешь орать диким звериным криком. Чем ты громче заорешь, тем больше эффекта от казни. Хорошо, если кол пойдет с первого захода! Этот ювелирный процесс зависит не только от палача, но и от самого приговоренного. Здесь тоже есть свои правила: нужно расслабить нервную систему, подготовить свой организм к смерти, а для этого требуется определенное мужество... Вот, дорогая, как раз такой способ подходит для твоей безъяичной гвардии, о которой пишут мужественные стихи, снимают героические киноленты, сочиняют бессмертные песни... Я, дорогуша, врач по образованию, кое-что понимаю. Не думай, что я тоже такая же мишура, как вы тут все! Не с кем тут разговаривать-то...

- Такие страхи ты рассказываешь, мне от страха и впрямь захотелось выпить, хотя бы политуру...

- Все это ерунда, дура! Не так страшен черт, как его малюют. Эти приемы хороши только для страха других. То ли тебя вешают, то ли сажают на кол - все равно потеряешь сознание через несколько секунд. Разница только в секундах. Конечно, предсмертная секунда - это не обычная секунда. Нет, это очень длительное время! Что тебе толковать-то об этом, сам Эйнштейн кое-как разобрался в этой теории, а может быть, даже и не разобрался... Тебе это, дура, действительно не по зубам... Как бы то ни было, казненный некоторое время дергается, хотя и без сознания, и невольно развлекает своим поведением того, кто его приговорил... Страшнее всего, когда тебе сломают хребет или всадят пулю в живот, при такой казни мучение может продолжаться днями...

- Вот ты, лекарь, заладила разговор про лягавых! Все это верно. Они, как роботы, не брезгуют ничем и никем, без раздумья выполняют самые грязные приказы. Хоть ты хвалишься, что твоя башка кумекает, на мой взгляд, ты еще мелко плаваешь... Есть категория работников намного вреднее, чем лягавые. Это деятели литературы и разного рода искусства: писатели, артисты, художники и прочие бездельники. Как раз они-то и затуманивают мозги простого народа, растолковывая все происходящее в розовом цвете, в том числе и лягавых. Ты видела по телевизору участкового милиционера Анискина? Какой он идеально хороший! За эту роль похвалил актера Михаила Жарова сам министр внутренних дел СССР Щелоков, его приглашали на все милицейские праздники, он у них почетный гость! Девяносто девять процентов деятелей литературы и искусства марионетки, на которых расходуется львиная доля национального дохода. Народ, как и ты, еще не научился различать подлинное искусство от искусства соцреализма... Я раньше работала в популярнейшем театре, даже снималась в кино. В конце концов надоело мне играть лживые роли. В те годы меня возили в роскошных автомобилях, подавали шампанское в звонких бокалах, а теперь, как видишь, пью из горла всякую дрянь, даже политуру. Вот что значит характер, не люблю соцреализм, не люблю врать! У нас носят на руках авторов "милицейского вальса", "марша милиции", "милицейского свистка"... Вот на что бы ты посадила, например, композитора Ахмутову и поэтов, которые сочиняют для нее стихи? Как их там... Вот черт, выскочило из головы, вертится на языке, но никак не вспомню...

- Кто их не знает, этих двойняшек! У тебя склероз. Гра-бильников и Дряблонравов...

- Да, да! Они на пару пишут стихи... Ну, черт, бывает же! А песню они пишут втроем: композитор и два поэта. Поедет эта тройка за счет народного кошелька в длительную творческую командировку на великую стройку коммунизма, где ишачат в основном зэки, и сочиняют там на троих одну комсомольскую песню целых два месяца. Они не замечают там никаких зэков, а изображают в песне счастливых жизнерадостных девчат, танцующих вальс на палубе! Вообще-то смешно, как это писать стихи вдвоем! Значит, у них общие мозги. Скажем, попытались бы написать общие стихи Есенин и Маяковский! Они бы тут же вызвали друг друга на дуэль! Да, еще есть у нас подобные художники, карикатуристы. Те вообще ловко приспособились! Нарисуют втроем обыкновенного русского поросенка, одетого в мундир пузатого заокеанского генерала с запачканным кровью топором, и получают за это звание народного художника, лауреата Государственной премии и даже Героя Социалистического Труда. Тот, кого они старательно изображали в течение нескольких бессонных ночей жирным грязным поросенком, оказался красивым, стройным человеком весьма либеральных политических взглядов... Всю их работу, которую они рисовали в течение полувека втроем, мог бы сделать ученик средней школы во время своих школьных каникул. Не люблю я соцреализм... Социализм - это вовсе не соцреализм. Соцреализм - это язва социализма, и без удаления этой язвы не выжить социализму... Если ты врач, то должна знать состояние человека с язвой желудка: он умирать не умирает и жить не живет. Внешне он похож на других нормальных людей, а внутри язва, и он все чахнет и чахнет. Страна, зараженная соцреализмом, тоже внешне похожа на другие нормальные страны, а внутри пусто и отсутствует здоровое развитие, кроме показухи. В стране социализма не должно быть ни одного недовольного человека, нет там алкоголиков и больных, воров и хулиганов, даже не бывает пожаров и наводнений, а если произойдет девятибалльное землетрясение, то оно проходит без всяких разрушений и человеческих жертв. Никогда не бывает крушений поездов и авиационных катастроф. Соцреализм - это когда желаемое выдают за действительное. Но для уголовников и лягавых соцреализм только на руку, ибо за счет соцреализма они выглядят ангелами... Ничего ты, коновал, в этом деле не кумекаешь. Эта штука тонкая. С соцреализмом я столкнулась в раннем детстве: будучи ученицей четвертого класса, я много раз играла роль пионера в школьном самодеятельном драмкружке. На сцене каждый раз я "выдавала" родного отца, который приволок ночью домой полпуда краденого колхозного зерна, в результате чего отца каждый раз сажали в тюрьму, а пионера каждый раз перед всем классом директор школы награждал похвальной грамотой... Но вскоре произошел аналогичный случай в нашей деревне с одним мальчиком из младших классов. Отца его той же ночью куда-то увезли, откуда он так и не вернулся, а портрет мальчика, как портрет героя, висит в школе и поныне... Я лишь недавно поняла, что, играя свою детскую роль в школьном драмкружке, фактически совершала величайшее преступление, заслуживающее "вышку". Я ведь, дура, призывала всех школьников убивать своих родителей, которые по шестнадцать часов в сутки ишачили на колхозных полях за пустые трудодни, не получая за свой труд ни одного грамма хлеба, ни копейки денег. Фактически этот родитель не украл колхозный хлеб, а лишь взял долю своего законного заработка. Спрашивается, для чего этот родитель, рискуя жизнью, решился на хищение зерна? Чтобы прокормить своего сына-пионера, который впоследствии упрятал его в тюрьму. Ясно? Колхозник тридцать лет ишачил бесплатно и находился в намного худшем положении, чем крепостной крестьянин, ибо крепостного за свой труд кормили, одевали, а колхозник был лишен этого элементарного удовольствия... Вот почему рабочий класс считается передовым классом? Потому что он силой оружия и дубинок помог подавить крестьянство и в дальнейшем вынудил его трудиться бесплатно. Диктатура пролетариата сделала рабочих жандармом. Хотя колхозник за свой тяжелый ненормированный труд ничего не получал, но его, вдобавок, заставляли, используя диктатуру пролетариата, платить непосильные налоги. Со своего крохотного участка земли и ограниченного числа скота он сдавал государству мясо, молоко, яйца, шкуры, шерсть, картофель, деньги... Есть такой анекдот. На вопрос экзаменатора "Кто был этот человек при жизни?", студент мединститута, не задумываясь, ответил, что скелет был при жизни колхозником. Экзаменатор возмущенно спросил: "Почему скелет не был рабочим?" Студент уверенно аргументировал, показывая на определенные органы стоящего в стеклянном шкафу скелета: "Потому что он мясо сдал, шкуру сдал, шерсть сдал, яйца сдал".

- Хи, хи, хи! - засмеялась врач. - Все сдал, даже яйца и шерсть! Развяжи меня, а-а! Все кости болят. Гады, никакой жалости у них нет, я бы их всех посадила на кол, ладно уж, один процент оставляю на всякий случай...

- Развязать я тебя не могу, лекарь, но ремешки немного расслабить можно, - согласилась артистка. - Как бы не засек лягавый, тогда и меня свяжут вместе с тобой... Тупица же ты, лекарь, наверняка не знаешь, почему сейчас ввели карточки на мясо и масло. А еще врач! Все дело в колхозниках, лекарь, они теперь налогов таких не платят и не работают бесплатно. Хрущев, отменив налоги, расшатал диктатуру пролетариата, и теперь пролетариат тоже голодает, колхозы и совхозы не в состоянии обеспечить население продуктами. А официальная пропаганда сваливает нехватку продуктов питания на обжорство людей, дескать, теперь стали больше жрать, чем раньше. Наивно! Зачем я буду жрать лишнее, если сыта? Дудки! Сталин сдирал с каждой деревни безвозмездно за счет личного хозяйства колхозников в среднем в год сорок тысяч килограммов мяса, двести тысяч литров молока, сто тысяч штук яиц, много шерсти, много шкур... Умножай эти цифры на количество деревень в стране, и полученная цифра скажет тебе, где собака зарыта...

Гермафродит

- Прекратите изливать желчь, скоты! Вы не люди, а выродки! Ишь как распоясались, отлуплю всех, гады! - пригрозила та верзила, для которой "связанная" определила только что кол толщиной с телеграфный столб. - Замолчите, гнусные рожи, сейчас же! Нашли о чем болтать, бездельники. Расстрелять вас надо за такие разговоры. Алкадралы, заговорили о политике!

Не ваше это телячье дело... Неблагодарные твари, мильтоны вас охраняют от жуликов и бандитов, а вы родной милиции промываете кости... Вы тут, змеи, бываете один раз в году, а я каждую неделю. Спите, гады, мне надо отдыхать!

Верзила сначала успокоила актрису, которая спорила со связанным врачом, и, столкнув ее с топчана, обдала трехэтажным матом. Потом осторожно, с изучающим видом, подошла к остолбеневшей от недоумения Мире Сергеевне и обошла вокруг нее, любуясь очертанием ее тела и нарядной комбинацией. Случайно очутившись в медвытрезвителе среди оборванных, грязных женщин-алкоголичек, Мира Сергеевна чувствовала себя неловко и выглядела, словно она вырядилась для первой брачной ночи.

- У тебя, черт подери, новенькая шелковая комбинация, краля, даже бирки не оторваны! - мягко заговорила верзила, сделав два круга вокруг Миры Сергеевны. - Ты откуда, как тебя зовут-то? Первый раз, видать? Меня зовут Машей! - подала она ей свою огромную шершавую руку.

- Анфиса! - ответила Мира Сергеевна, тихо. - Я попала сюда чисто случайно...

- Никто сюда не попадает специально, все попадают случайно. Я вот здесь ночую каждую неделю и каждый раз попадаю случайно... А ну-ка, крошка, раздевайся! Посмотрю я на тебя, как ты выглядишь в костюме Евы. Потом ляжешь со мной, я тебя согрею и оставлю тебе одеяло. Меня рано утром выгонят отсюда, у меня уже за ночлег уплачено двадцать пять рублей. Не бойся, я не вшивая... А ну, живее, иначе моргалы выколю! - скомандовала она, поднося к ее глазам вытянутые два пальца правой руки. - Считаю до пяти! Ра-а-з...

После счета "два" она содрала с нее комбинацию. В камере никто уже не спал, все с любопытством следили за поединком между растерянной, хрупкой и беззащитной Мирой Сергеевной и сильной, высокого роста, неуклюжей женщиной. Она была плечистая, с хорошо заметными рыжими усами и, никого не боясь, командовала мужским хриплым пропитым голосом.

Хотя верзила испугала Миру Сергеевну, но не собиралась выколоть ей глаза и поэтому, чтобы не оказаться в "дураках", посчитав до четырех, ловким кошачьим движением сдернула трусики. В неравной схватке Мира Сергеевна упала, и когда она, стремясь быстро подняться, очутилась на четвереньках, все пьяные "заржали" хором, покатываясь, а одна, любительница острых ощущений, с крупными синяками под глазами, выражала свое удовлетворение одиночными продолжительными аплодисментами.

При этом надзиратель, наблюдавший в этот момент у специального окошечка на двери камеры, получил истинно незабываемое наслаждение, увидев идеальный натуральный женский зад, который раньше встречал лишь на стенах общественных туалетов. "Хороша баба! - облизнулся он, не сдержавшись, и еще плотнее прижимаясь своим ведущим правым глазом к дверному окошечку. - Так тебе и надо, курва, это еще только цветочки, а ягодки созреют в лагере! Здесь всего лишь оголяют тебя, а там будут бить, резать, насиловать и все остальное, о чем ты даже и не мыслишь", - рассуждал он через полминуты, узнав Миру Сергеевну, и, пощупывая свой слегка схваченный ее зубами мизинец, был вынужден отойти к другой камере, где начал бушевать недавно привезенный пьяный.

Публично оскорбленная и окончательно побежденная Мира Сергеевна, не помня себя и обливаясь слезами, отдала свой лифчик сама и из-за нехватки мест невольно легла рядом со своим самым ненавистным врагом на общий удвоенный топчан, стоящий в дальнем темном углу, у стены.

Среди ночи, как все пьяные в камере захрапели, верзила набросилась на не спавшую Миру Сергеевну, как голодный зверь на добычу, и начала ее целовать, наслаждаясь ее телом каким-то необычным для нормальных людей образом. Мира Сергеевна пыталась закричать в объятиях верзилы, но верзила накрыла рот своими толстыми, словно лошадиными губами, от которых той пришлось избавиться с помощью острых зубов. Тогда обозленная верзила прижала всю ее носоглотку своей тяжелой шершавой ладонью, чуть не удушив ее. Мира Сергеевна оказалась в тисках смерти, она не могла ни шевелиться, ни закричать и согласилась на все, лишь бы не задохнуться.

Удовлетворившись, верзила пригрозила ее задушить, если она "разболтает" кому-либо о случившемся. Хотя при удовлетворении своей потребности верзила почти что не "трогала" Миру Сергеевну, а только издевалась в течение нескольких гнусных минут, но, по мнению Миры Сергеевны, это было намного омерзительнее, чем умереть в объятиях того грязного пьяного старика.

Верзила вскоре захрапела, отвернувшись от своей жертвы и укрывшись большей частью общего казенного одеяла, а Мира Сергеевна, чувствуя отступление грозившей смерти, тихо, боясь разбудить верзилу, заплакала с затяжными внутренними рыданиями и наконец догадалась, что рядом с ней лежит полумужчина-полуженщина, так называемый гермафродит. Она вспомнила давнишний случай, когда судили одного гермафродита за то, что он обещал хирургу крупную сумму взятки, чтобы тот удалил ему грудь. Ей вспомнилась запрещенная брошюра, которую она тайком читала еще в студенческие годы, где писалось о гермафродитах, но в жизни она никогда их не встречала. После продолжительных позорных скрытых слез и трусливого рыдания у Миры Сергеевны появилось трезвое и решительное желание заорать во всю глотку, разбудить всех храпящих пьяных, позвать на помощь надзирателя. Но в то же время она твердо знала, что обнародование этого омерзительного случая принесет ей самой еще больше позора, чем гермафродиту.

Правосудие

Утром начали вызывать женщин к начальнику медвытрезвителя для рассортировки: кого перевели в камеру предварительного заключения (КПЗ) для ожидания суда, кого отпускали на волю с последующим сообщением на место работы для административного наказания. Из всех сегодняшних женщин перевели в КПЗ троих. Клаву, которая плакала вчера в камере, ожидало минимум пятнадцать суток принудительных работ, а двух других - крупный штраф.

Продержав полдня в КПЗ, Клаву с двумя женщинами привезли на специальной машине, называемой "черный ворон", в сопровождении двух конвоиров, к подъезду районного народного суда. В машине находилось еще десять подсудимых за мелкое хулиганство мужчин. Тринадцать подсудимых, войдя в помещение, расселись на стульях, расположенных вдоль стены зала ожидания суда, а конвоиры заняли свои места у входной двери. Вызывали в зал суда, где разбором дел занимались только двое - народный судья и народный заседатель, по одному. Дело в суде шло быстро. Каждому подсудимому народный судья зачитывал убедительный, заранее состряпанный на основании различных рапортов и докладов приговор, и осужденный, оказавшись в безвыходном положении, соглашался, как правило, на любой штраф или на принудительную работу различного срока.

- Смешно все это! - зашептала подсудимая Клава на ухо соседу, глядя на двух вооруженных конвоиров, сидящих у входной двери зала ожидания. - Неужели кто-нибудь из этих подсудимых убежит отсюда? Ведь у каждого из нас всего лишь копеечная вина, а у некоторых вообще нет никакой вины! Неизвестно, зачем нас охраняют? От кого и от чего? Все это напоминает детскую игру. Но на эту игру тратятся миллиарды, ибо играют здесь высокооплачиваемые представители. Вместо того, чтобы судить бандитов, жуликов, хулиганов и воров, они занимаются с пьяными. Ведь пьяные-то и есть строители коммунизма. Разве Россия когда-нибудь знала такой массовый алкоголизм? Никогда! Пьют дома, пьют на работе, пьют утром, пьют днем, пьют вечером, пьют ночью, пьют в ресторанах, пьют за углом, пьют за рулем, пьют в туалетах, пьют в банях, пьют в больницах... Пьют начальники, пьют работяги, пьют учителя, пьют ученики, пьют мужчины, пьют женщины, пьют дедушки, пьют бабушки, пьют за горе, пьют за радость, пьют за покупку, пьют за продажу, пьют за отъезд, пьют за приезд, пьют за пожар, пьют за землетрясение, пьют за окончание семи классов, пьют за докторскую диссертацию, пьют за первую получку, пьют и за последнюю... Пьют дураки, пьют умные, пьют здоровые, пьют больные, пьют за рождение, пьют за смерть. Пьют водку, пьют самогон, пьют одеколон, пьют денатуру, пьют политуру, пьют лаки, клей, краски и даже едят сапожный крем и зубную пасту! Словом, непьющих у нас фактически нет. Если в нашем обществе появится непьющий, то ему будет жить также тяжело, как дрессированному зверю на воле. Вот на моих глазах стал алкоголиком мой сосед. Ведь был непьющий молодой талантливый инженер, труды его печатались в журналах! Он не знал, куда приложить свою неисчерпаемую энергию. Сначала он попробовал работать в двух местах - ему запретили, не положено по закону! Потом он начал вечерами у себя дома готовить молодежь к вступительным экзаменам в институт, тут его тоже обрезали. И, наконец, он стал "шабашить"! Сколотил хорошую бригаду из молодых, энергичных инженеров и студентов и во время отпуска строил колхозам коровники... Но тут его разнесли окончательно в фельетоне, состряпанном известным журналистом в центральной газете. Облили грязью с головы до ног трудягу за то, что он работал и приносил пользу себе и обществу... Обвинили его в стремлении к наживе, что противоречит моральному кодексу строителя коммунизма. Ему запретили строить коровники, запретили готовить абитуриентов, словом, ему запретили, как и всем гражданам, зарабатывать больше одной зарплаты и тем самым захоронили заветную мечту его детства. На честно заработанные деньги он мечтал купить автомобиль... Сами знаете, зарплаты инженера кое-как хватает только на еду... Фельетон был обсужден, как это у нас принято, коллективом завода, где инженера "прочищали", пока он не понял свою "ошибку". Газета сделала свое дело: он уволился с работы, от него отвернулись знакомые и друзья, от него ушла жена! После всего этого талантливый инженер начал в свободное время играть во дворе в домино, как все остальные строители коммунизма, а через некоторое время и стал выпивать с ними. Теперь он настоящий алкоголик, даже пьет политуру с ними. Он почетный игрок нашего двора, его никто нынче не упрекает, никто о нем не пишет фельетоны, у него исчезло стремление к наживе, а появилось другое стремление - пропивать все, что есть в кошельке. Он шагает со всеми в ногу... Некоторые наши идеологи знают истинную причину теперешнего прогрессирующего алкоголизма, но бороться по-настоящему с этим злом не могут по одной простой причине: алкоголизм в России порожден насильственным переделыванием общества, то есть отменой частной собственности и ограничением личной свободы граждан. Алкоголизм есть одна из многих трудностей, которую создала сама идеология и теперь безуспешно, героически пытается ее преодолевать. Значит, это борьба с самим собой. Такому не бывать! Поэтому идеологи борются с алкоголизмом лишь формально, ради показухи. Стремясь показаться перед напуганным своим народом и наивной мировой общественностью истинным врагом алкоголизма, государство непрерывно повышает цену на водку. На первый взгляд, все это как будто правильно, но такая мнимая борьба сильно затуманивает мозги тут и там. Будто логично: дороже водка - меньше пьянства. Все происходит на наших глазах и практически получается обратный эффект: растет цена на водку - растет алкоголизм. Человек свободного труда и свободной зарплаты пить не станет и тогда, когда водку ему будут давать бесплатно. Мнимая борьба с алкоголизмом приносит государству не только моральную поддержку, но и огромную материальную и идеологическую пользу. А идеологическая польза вытекает из задач создания нового общества, ибо алкоголик, промотав всю месячную зарплату в течение недели, становится как раз таким, каким должен быть советский человек. Кстати, вы не знаете, почему этот суд называется народным? Судья народный, заседатель тоже...

- Это, видимо, потому, что здесь судят простых людей, то есть народ, а не высокопоставленных начальников и руководителей. Есть еще военный трибунал, тот уже не народный...

Наконец подошла очередь Клавы, и она под конвоем зашла в комнату, где заседал суд в составе народного судьи и заседателя. Именем республики судья огласил Клаве приговор, в котором она осуждалась на пятнадцать суток принудительных работ. Когда по указанию судьи конвоир стал выводить Клаву из комнаты, она начала протестовать против вынесенного ей приговора.

- Как же это получается-то? Я жаловалась на хулиганов, которые день и ночь пьянствуют в подъезде, бьют двери и окна, оскорбляют и избивают людей, пугают детей и всех жителей держат в страхе. Вдруг каким-то образом я сама попалась на пятнадцать суток, буду жаловаться! Где прокурор, где адвокат, где свидетели! Где же правосудие!

- Вы в состоянии ступора оклеветали честных людей, ударили кулаком милиционера, пинали ногой членов БКД! Здесь все расписано, против вас восемь подписей. Ваши действия выходят далеко за рамки мелкого хулиганства, а мы судили вас за мелкое хулиганство, учитывая вашу болезнь и возраст... Дело ваше, если будете жаловаться, то получите минимум год лишения свободы...

Сознавая свою беспомощность, Клава замолчала и внешне успокоилась, хотя в душе кипело отчаяние, и в эту минуту ей хотелось ударить конвоира, оскорбить народного судью и заседателя и проделать все то, о чем было сказано в лживом приговоре народного судьи. Но она по своей физической слабости ничего не могла сделать, кроме как молча терзать свою душу.

Клаву вместе с другими осужденными за мелкое хулиганство привезли в спецмашине "черный ворон" в исправительно-трудовой лагерь, расположенный в черте областного города. Высокие двойные заборы с трехрядной колючей проволокой сверху, наблюдательные вышки с солдатами и овчарками дурно подействовали на Клаву, и она, войдя на территорию лагеря, тихо заплакала, скрывая слезы.

- Не плачьте, тетушка! Люди без всякой вины отбывают по пятнадцать лет, а у вас всего лишь пятнадцать суток. Плюньте на все, мигом пройдет полмесяца. Сюда ежедневно привозят около двухсот человек, подобных вам. У меня срок такой же, как и у вас. Успокойтесь, переживем! - утешал ее интеллигентный моложавый мужчина, с которым Клава шепталась в здании нарсуда. - Ну, перестаньте же, хватит хныкать! А материться умеете? Нет, конечно! Это никуда не годится... Чем плакать молча, лучше громко выругаться, ибо последнее разряжает нервную систему намного эффективнее. В свое время я тоже плакал, а теперь, как сами видите, не одной слезиночки! Причина проста: я научился материться. Вы, наверное, заметили, что я разговариваю сам с собой? Признаюсь по секрету: я не разговариваю, а матерюсь! Люди не знают моего секрета и считают меня сдвинутым по фазе. При людях я матерюсь только шепотом, как сейчас, а когда попадаю в безлюдное место, выпущу серию таких матюков, от которых пожелтеет трава, заговорят навеки застывшие надгробные камни, испаряются на небе облака, на дорогах поднимаются столбы смерчи и даже замирает на некоторое время родное, вечно живое московское радио! Будучи верующим, я материл бога, а когда стал безбожником, ругаю уже другого... Матерю Ленина.

Слушая безбожника, Клава перестала плакать, словно загипнотизированная, и, по ее мнению, этот атеист был или диссидент, или сексот.

Особая взятка

Поскольку Мира Сергеевна все еще не признавалась, выдавая себя за каменщицу Анфису, ее не выпустили на волю и оставили в камере одну, закутавшуюся в пропахшее мочой и блевотиной казенное одеяло. По существующему положению не выпускался из вытрезвителя ни один задержанный, если не установлена его личность. До выяснения личности Миру Сергеевну решили временно оставить в вытрезвителе с переводом в одиночную камеру. "Одиночка" находилась в самом конце коридора, и Мира Сергеевна шла за надзирателем, придерживая руками непослушное одеяло. Когда Мира Сергеевна открывала одной рукой незапертую дверь пустой камеры, она нечаянно наступила ногой на кончик одеяла и, споткнувшись, невольно обнажила свою ослепительно-дивную фигуру. Растерявшись окончательно, она юркнула в камеру, оставив одеяло на полу у порога рядом с надзирателем, который в недоумении сначала схватился за пистолет, а потом, придя в себя, жеманным голосом начал уточнять, на что она обменяла свое белье. Обнаженная Мира Сергеевна растерянно стояла у стенки, прикрывая маленькими интеллигентными ладонями свое богатое, намного развитое, чем остальные органы, грешное место. Вспоминая вчерашнее, смертельно угнетающее и сегодня рандеву с гермафродитом, она сейчас не брезговала никаким мужчиной, будь он молод или стар, красив или уродлив. По ее мнению, человек, побывавший с гермафродитом, должен надолго запомнить такую тошноту, будто его заставили выпить черпак фекалий из общественной уборной, и такая тошнота должна сделать человека более снисходительным по отношению к противоположному полу.

- Я вас вчера сразу заметил, даже нашим работникам понравился ваш наряд. Вы же были в новеньком чистеньком гарнитуре! За ночь вы успели обменять его на что-то? Конечно, это случается по пьянке, вы не первая... Наверное, проиграли в карты? Возможно, обменялись на таблетки? Вы наркоманка, что ли? Как будто ваша физиономия не подтверждает этого. Я наркоманов встречал много, иногда они бывают у нас, - резюмировал надзиратель, передавая ей одеяло. - Укройтесь, а то здесь прохладно...

- Ни-ка-кая я не нар-ко-ман-ка и не обменяла белье ни на что! - заплакала Мира Сергеевна, сидя на единственном в этой камере топчане. - Меня раздели ночь-ю...

- Кто же мог раздеть вас?! А-а, вчера же с вами находилась Маша усатая, она, наверное! Здоровая женщина, да? Она частенько тут бывает...

- Да! - ответила Мира Сергеевна тихо, будто чувствуя свою вину, и заплакала еще сильнее.

- Не плачьте, гражданка, не надо! Сегодня же вечером ваше белье будет у вас. За это она получит статью, мы об этом позаботимся...

- Нет, нет, товарищ милиционер! Не хочу я с ней связываться, черт с ним, с бельем. Мне кажется, она не совсем нормальная, я ее просто боюсь... Прошу вас, не связывайте меня с ней! Если вам нетрудно, то купите, пожалуйста, мне белье. В моей сумке есть деньги, а универмаг здесь рядом... Сорок шестой размер, второй рост, пожалуйста... За это я могу вам сделать все, что вы захотите... Я порядочная женщина и попала сюда чисто случайно. Если бы вы могли освободить меня, то просто спасли бы мне жизнь... Я работаю в школе, и пребывание в этом заведении для меня равносильно смерти... Пожалуйста, я вас очень прошу! Не бойтесь меня, я не потаскуха! Не стесняйтесь меня, товарищ милиционер, я же не взятка и за это вас не осудят...

- Я вас, конечно, понимаю и рад бы помочь вам, но ведь я тут не один... Хотя сейчас вытрезвитель пуст и начальство сюда не заглядывает, но у входа сидит мой напарник, которому вы вчера укусили палец. Кстати, он после этого накатал большой рапорт, по которому могут вас посадить на пятнадцать суток. Хотите, я с ним поговорю, чтобы он забрал свой рапорт, пока он не попал в руки начальства? Да, еще на вас состряпал докладную дружинник! Но его докладная еще лежит у нас в столе... Пойду-ка я, поговорю...

- Подождите, подождите! Раз вы хотите мне оказать услугу, почему же я должна оставаться в долгу... Я же уже готова, идите ко мне! А что, боитесь прелюбодеяния? Ясно, ясно... Аскет, значит, - уговаривала его Мира Сергеевна томным голосом, стараясь освободиться из "плена" любой ценой.

- Вообще-то, я боюсь таких болезней... Но я человек предусмотрительный и у меня есть на этот случай "галоши"...

- Что вы, товарищ милиционер, я никогда ничем не болела! Я кристально чиста! На что вы намекаете? Это было бы ужасно! Прелюбодеяние - вовсе не болезнь, а нарушение супружеской верности... Измена, понятно? О каких-то галошах заговорили, По-моему, их сейчас никто не надевает, они вышли из моды... Да и зачем они, здесь кругом асфальт...

- Вы меня извините, пожалуйста, я вас не так понял. Вот тупость-то какая! А вы, оказывается, тоже меня не поняли. Я имел в виду не настоящие галоши, а эти самые... Вот-те на, разговариваем на одном языке, а объясниться не можем...

Она легла на топчан, слегка укрывшись одеялом, а он, на всякий случай заглянув в коридор, сначала осторожно присел возле нее, а потом, как "голодный" солдат, прижался к нежному телу Миры Сергеевны своими металлическими пуговицами и пряжками и вскоре весь был в обильном поту, который лился с него не только от сладости, но и от страха за свою шкуру. Хотя надзиратель, отдавая всю свою физическую энергию и ласку, бесконечно целовал ее губы, лицо, шею, но Мира Сергеевна старалась оставаться равнодушной, остерегая себя от преждевременной усталости, ибо она твердо знала, что через несколько минут здесь ее будет целовать и проливать пот его напарник, младший сержант, который сейчас, ничего не подозревая, дремал у телефона.

...Уходя из вытрезвителя, Мира Сергеевна оставила надзирателям 20 рублей на водку и обещала позвонить им в следующее их дежурство. На улице Мира Сергеевна чувствовала себя счастливее всех прохожих и считала этот день вторым днем своего рождения. Все эти муки, испытанные ею в медвытрезвителе, когда она висела на волоске над пропастью, ей показались сном, и она не верила своим глазам, очутившись у себя дома.

Признание гермафродита

Через несколько дней гермафродит Маша "погорел", нечаянно удушив в вытрезвителе девушку, будучи в сильном опьянении. Смерть девушки обнаружилась только утром и чисто случайно, когда за ней прислали машину и записку о ее немедленном освобождении. Эту неприятность легко можно было свалить на алкогольное отравление, но ее отец, большой влиятельный начальник, настаивал на тщательном расследовании ее смерти. Гермафродит признался.

- Зачем вы убили ее? - задал вопрос следователь гермафродиту.

- Я ее вовсе не хотела убивать, пусть пеняет на себя... Вздумала напугать криком! Когда она пыталась орать, я накрыла ее лицо рукой, и она замолчала. Может быть, она задохнулась, но я не знала этого... Не знала, честное слово! Она девушка мягкая, приятная, и я спала с ней до утра. Но среди ночи, где-то под утро, меня еще раз потянуло на любовь, и я ее обнимала и целовала... В этот раз она вела себя послушно, не противилась. Я не знаю, когда она умерла - утром или вечером. Кто знает, может быть, умерла от водки, она была чертовски пьяна.

- Судмедэкспертизой установлено, что смерть наступила около часа ночи от удушья... Продолжайте!

- Я обычно перекрывала кислород на короткое время, и за это время девица решалась на все, чувствуя конец. Смерть - это сила. Ежели не орет, я даю ей дышать свободно. Но, вздохнув кислород, она опять забывает о смерти и пытается орать. Тогда я ей напоминаю снова, перекрывая кислород почти до потери сознания. Таких нахалок я держу в гробу до конца представления... Видимо, на этот раз я ее передержала, да еще она сама виновата во многом, больно уж она слабачка, все терпят, а она, дура, взяла да умерла на мою голову...

- Не отвлекайтесь! Говорите по существу, мне не нужны ваши личные эмоции... Сколько же лет вы занимаетесь этим делом?

- Не помню с какого года, но занимаюсь давно, пожалуй, лет десяток... Сначала была у меня напарница, она такая же, как я. Но ей нравилось быть женщиной. Лет пять мы с ней жили - она довольна, я довольна. Никому не мешали. Умерла она, бедняжка, и отвезла я ее ночью на заброшенное деревенское кладбище. Раньше была там деревня, а теперь колхозники разбежались кто куда, а кладбище осталось. Я сама родом оттуда... Потом я начала ловить пьяных девок в подъездах, темных переулках, около вокзалов... Как-то раз я случайно угодила в вытрезвитель и там "сработала" с одной девахой, она даже не проснулась, спит на полу, пьяная. Тогда еще топчанов не было, все пьяные валялись на полу. Вот раздолье-то! Это мне понравилось, и я стала чаще попадать в это заведение. Помните, наверное, вытрезвители раньше содержались на хозрасчете, у них был план... Что делать, я ведь фактически мужик, мне только мешают мои противные сиськи. Никто не берется отрубить! Если бы их отрезать, то я бы могла жениться на нормальной женщине и не моталась бы по вытрезвителям, как-никак ночь стоит 25 рублей, я. ведь не миллионерша! Во мне все мужское и голос, и усы, и физическая сила. Одним ударом я собью с ног любого мужика, ежели захочу. Работаю на тракторе и могу поднять передний мост колесного трактора. Хотите, докажу...

- Как же вы до сих пор скрывались от людей и никто не знал, что вы мужчина?

- Очень просто, гражданин следователь! В общую баню я не хожу, у меня своя баня не хуже, чем Сандуновская! Беру бидон пива и парюсь час-два, ни одна сатана мне не мешает. В больнице я никогда не бывала, я здорова и не знаю, чем пахнет лекарство... Бывали случаи, когда ко мне приставали мужики. Мужиков я терпеть не могу, тошнит меня от них, потому что я сама мужик! Однажды ко мне приставал в порту один пьяный. Дурень, приглашал даже в ресторан! Отлупила я этого хлюпика так, что увезли на "скорой"! А постовой здорово меня похвалил. "Если бы все женщины были такими же, как вы, то мы давно бы навели надлежащий порядок и жили бы уже при коммунизме", - говорил он при всех и пожал даже мне руку... Тупой он, этот милиционер! Ежели бы все женщины были такими, как я, то давно бы перестал существовать род человеческий! А что бы тогда делали мужики, ежели бы все женщины были такими же, как я? Они бы непременно стали скрещиваться с домашними животными. Появились бы человекообразные голые собаки, овцы, ходящие на двух ножках, коровы с двумя сосками на вымени. Животные стали бы разговаривать с людьми и научились бы пользоваться противозачаточными средствами, и мы тогда оказались бы на самом последнем месте в мире по производству мяса и молока...

- Прекратите эту гнусную философию! Хватит паясничать! - обрубил ее следователь, вставая с места и как бы предупреждая. - Не знаю, как другие мужчины, но я, например, никогда бы не стал, как вы предлагаете, скрещиваться с коровой и тем более с собакой. Тьфу, какая гадость! Гадость-то еще ладно, терпимо, но это привело бы к мировой катастрофе... Нейтронная бомба намного гуманнее, чем такое омерзительное превращение людей в животных... Продолжайте говорить по существу! Как же все-таки вам удавалось попадать в медвытрезвитель преднамеренно?

- Очень просто, гражданин следователь! Выпиваю литр "коленвала" для куражу и околачиваюсь там, где толпится милиция. В моей сумке торчит бутылка из-под водки, разумеется, с водой, и эту воду я начинаю выпивать из горла прямо возле милицейских... естественно, они меня отвозят на машине туда, куда мне и нужно было попасть. Хе, хе. Я обычно бывала в разных вытрезвителях, даже в других городах. Знаю многих мильтонов по имени, а они тоже знают меня как Машу и сажают в женскую камеру, куда мне и надо... Вот, на днях попалась мне такая краля, пальчики оближешь! Пыталась орать, кусается, падла! Я ее в рай чуть не отправила, и, когда она начала отбрасывать коньки, дала ей глоточек воздуха. Тут она распласталась без всякого шума! Самое главное, товарищ следователь, дать ей понюхать запах могилы...

- Учтите, подследственная, я вам не товарищ!

- Виновата, гражданин следователь, виновата... Как там в тюрьме, я буду мыться в общей бане?

- Да, будете ходить в общую баню со всеми вместе, строем, как солдат. Там отдельных бань нет.

- Ас кем меня будут водить, с бабами или с мужиками? Хорошо бы, ежели с бабами...

- Поскольку вы насилуете женщин и даже их убиваете, то, по всей вероятности, вас будут держать с мужчинами...

- Ой, как это страшно! Больше всего я боялась этого. Они меня там изнасилуют! Хоть мне и нравится быть мужиком, но ведь я все-таки ба-ба! Не ба-ба, а де-воч-ка! - заплакал навзрыд гермафродит впервые и, сидя перед щупленьким следователем, вытирал слезы своими здоровенными, как гири, кулаками. Он плакал и рыдал так же, как плакали и рыдали его жертвы, над которыми он издевался, применяя свою огромную, даренную природой физическую силу.

- Прочтите и подпишите протокол...

- Я не умею ни читать, ни писать...

- Тогда ставьте крючок!

- Гражданин следователь, я прошу вас, пусть меня расстреляют, а... Прошу вас, сделайте одолжение...

- Ничего не выйдет! Поскольку вы убили ее не преднамеренно, а случайно, дадут вам лет десять, а не "вышку"...

- Нельзя ли переписать протокол, гражданин следователь, ведь я убила ее преднамеренно, я наврала вам...

- Нет, нельзя! Сейчас вас уведут в КПЗ...

Этой же ночью гермафродит повесился в "одиночке" КПЗ, используя оконную решетку и веревку, изготовленную из клочков своей одежды.

Эпилог

Прошла неделя после того, как Мира Сергеевна "чисто" сумела уйти из медвытрезвителя. Жизнь и работа продолжались по-прежнему, все шло нормально, и никто не знал ни о вытрезвителе, ни о гермафродите, ни об инвалиде.

Но однажды на уроке, совершенно без причины, оскорбил Миру Сергеевну ученик девятого класса. Никогда она не встречала такого унижения со стороны своих подопечных. Дело дошло до вызова родителей и кончилось, наконец, скандалом. Знакомясь с его родителями, Мира Сергеевна узнала ту женщину, которая поздоровалась с ней в подъезде старика-алкоголика. Это была мать того ученика, который оскорбил Миру Сергеевну на уроке.

Хотя старик-алкоголик уже лежал в могиле и его "дело" было закрыто, прокуратура решила провести по делу смерти ветерана войны новое расследование с дополнительным вскрытием трупа. Отпечатки пальцев на стакане, на разорванном пакете презервативов и на бутылке пока что хранились в прекращенном "деле" ветерана и как только эти отпечатки пальцев совпали с отпечатками пальцев Миры Сергеевны, ее сразу же арестовали. Ее обвинили в развращении беспризорного инвалида войны с помощью водки и последующим отравлением его политурой. При подтверждении предъявленного обвинения ей грозило тюремное заключение. Но когда Мира Сергеевна на закрытом судебном процессе задала вопрос прокурору: "Для чего на войне гондон?", ее без особого труда эксперты признали умалишенной и отправили в известную областную психбольницу.

"Для чего же все-таки на войне гондон? - ломала голову Мира Сергеевна, прохаживаясь между рядами коек в полосатом халате, похожем на одежду узников немецких концлагерей. - Определенно, он ни к чему на войне! Почему на этот вопрос никто не может ответить? Не вижу я в этом вопросе ничего дурного, а меня взяли да заперли в дурдом. Я не чувствую себя дурой! Лучше бы в тюрьму, там я могла бы опротестовать приговор, а здесь, о чем бы ни говорила, о чем бы ни писала, все равно я дура. Может быть, эти люди тоже попали сюда когда-то еще нормальными", - подозревала она, глядя на окружающих ее умалишенных. Кто-то из них пытался что-то ловить в воздухе, кто искал что-то под койкой, кто смотрел в потолок, кто орал, вырываясь из веревочных пут, кто дирижировал, выбрасывая руку вперед, кто-то пел "Смело товарищи в ногу", а некоторые пели "Гимн Советского Союза" и даже "Интернационал". Ни с одним из этих людей нельзя было поговорить по-человечески, и в этом смысле Мира Сергеевна оказалась в одиночестве. Иногда она пыталась побеседовать по душам с обслуживающим персоналом, но никто с "сумасшедшей" не желал разговаривать.

Спустя десять лет, проведенных в дурдоме, Мира Сергеевна стала выглядеть настоящей сумасшедшей, но все еще помнила свой старый безответный вопрос о надобности гондона на войне. Формулировка этого вопроса стала с годами более стратегической, а содержание сделалось более научным. За свой частенько задаваемый странный вопрос о "значении гондона в современной термоядерной войне" санитары, здоровенные, специально подобранные верзилы, многие из которых были тоже умалишенными, избивали ее каждый раз, привязав к специальной железной койке, а врачи, наделенные особой властью, гордые психиатры, каждый раз назначали ей усиленную дозу галопиридола, от которого она, наконец-то, окончательно сошла с ума. Но ни врачи, ни санитары не интересовались происхождением такого странного вопроса.

Последние годы своей жизни Мира Сергеевна провела на свободе, у одинокой религиозной старушки, которая приютила чужую больную пятидесятилетнюю женщину/ как родную сестру. Из-за нехватки трудового стажа Мира Сергеевна не получала ни одной копейки пенсии, и поэтому в поисках еды целыми днями бродила по городу, питаясь объедками в различных столовых и "забегаловках". Эту седую, сгорбленную "старуху", в засаленной, подобранной ею на мусорных свалках одежде знал весь город, и все ее звали просто "дурочкой", но никто не знал ни ее настоящего имени, ни происхождения, ни возраста. Она часто захаживала, плетясь по своему постоянному маршруту, в центральный телеграф города, и воспользовавшись казенной ручкой и казенными чернилами, вдумчиво и аккуратно начинала писать на скомканном клочке бумаги то самое давнее злополучное сочинение своей ученицы. Как правило, она диктовала сама себе и всегда на память, без изменений, писала когда-то списанный с книги текст Лены Соловьевой со всеми имеющимися в нем грамматическими ошибками, а ее постоянно дрожащая рука выводила на измятых клочках бумаги такие корявые буквы, что вряд ли кто мог бы поверить, что эта дурочка была раньше учительницей русского языка и литературы.

Идя по улице, она постоянно разговаривала сама с собой и периодически, складно, повторяла одну и ту же мысль, выработанную в ее сознании в течение двадцати лет, проведенных в психбольницах: "При окончательной победе коммунистического однородного общества, где получит дальнейшее развитие известный тюремный принцип "Один за всех, все за одного", граждане этого общества начнут отталкиваться друг от друга, как это происходит в природе с одноименными полюсами. На философском языке такое явление называется психологической несовместимостью. Когда величина этой психологической несовместимости между членами однородного искусственного общества достигнет величины "активной массы", наступит психологическая цепная реакция, которая без всякого вмешательства капиталистического окружения, шпионажа, диверсии, агитации и пропаганды приведет к окончательному и бесповоротному распаду коммунизма и его идеологии. В странах будущего коммунизма величина психологической несовместимости между людьми достигла сейчас в среднем лишь двадцати процентов, но это уже дает себя знать и скапливается она в организме человека, образуя в нем различные пороки и болезни, такие как рак, аллергия, белокровие, инфаркт, психоз, воровство, изнасилование, алкоголизм, убийство и даже самоубийство. В завершенном коммунистическом обществе под влиянием невыносимой психологической несовместимости каждый смелый гражданин общества подвергнет себя самоуничтожению. Тогда вместо самопожертвования придет самоуничтожение", - шептала она сама себе, жестикулируя и воровски оглядываясь назад.

Но боялась она напрасно, ибо эта пятидесятилетняя "старушка" не представляла уже никакой идеологической опасности и ее любые публичные высказывания и жесты воспринимались окружающими людьми как обычный бессмысленный бред законченного сумасшедшего.

Казань, 1975 год

ПОЕДИНОК

(рассказ)

Сорокалетний Тимофей Кузин, которого согласно занимаемой должности прозвали Кинщиком, за всю свою жизнь ни разу еще не чувствовал себя таким смелым, как сейчас, хотя он уже твердо знал свою незавидную участь. Находясь за специальным ограждением для подсудимых, под пристальным наблюдением двух бдительных конвоиров, он гордо слушал свидетелей и время от времени, перебивая судью, упрямо поправлял своим слабым, но уверенным голосом тех, кто давал искаженные показания., Тимофей не хотел умаления .собственного проступка, совершенного им несколько месяцев назад возле сельмага при схватке с заядлым поселковым хулиганом, которого судья назвал "пострадавшим Гринько", несмотря на то, что он тоже находился под конвоем и за отдельным барьером. Участие "сломанного" Гринько подбадривало Тимофея сейчас особенно, так как многие присутствующие на суде знали этого блатного и не так еще давно боялись его, как зверя. Гринько происходил из казачьего племени, а обосновался в этих местах после отбывания тюремного заключения и за короткое время завоевал известность у местного населения благодаря своему отменному здоровью и железным увесистым кулакам. В переполненном зале суда мало кто сочувствовал "пострадавшему Гринько", а большинство свидетелей оказались на стороне подсудимого Тимофея и всячески пытались смягчить его вину. Но сам подсудимый полностью признался и с удовольствием "выложил" все как было, будто он ждал этого часа уже давно.

...Тимофей преждевременно родился на поросшей бурьяном ухабистой проселочной дороге, связывающей деревню с ближайшим заброшенным лесом, когда его истощенная от голода и измученная от непосильного ненормированного труда мать тащила хворост для топки печи. Она в последние годы уже не хотела иметь очередного ребенка, но раз "Бог дал", то не противилась, как всякая деревенская баба. В те времена за попытку аборта сажали в тюрьму, а о противозачаточных средствах никто не знал, тем более они для простого народа были недоступными. "Может быть, Бог заберет ребенка обратно", - осторожно допускала она грешную мысль в глубине своей души и надеялась на это больше всего. Но получилось наоборот, и вскоре она умерла сама, оставив полуживого недоношенного Тимошу и еще троих девочек чахоточному мужу, инвалиду второй группы.

Тимоша вот-вот должен был умереть, и смерти его ждали ближние из благих намерений, чтобы сократить дни его мучений и предотвратить взросление уродливого ребенка. Сначала Тимофей очень походил на головастика, только не хватало хвоста, а через некоторое время он превратился в настоящего рахитика.

Время шло, и ради получения дешевого обеда пятилетнего Тимошу отдали в детский сад, созданный в деревне не по необходимости подобного учреждения, а по идеологическим соображениям, чтобы показать преимущество колхозного строя. С этого дня Тимоша волей-неволей оказался в обществе, где постоянно подвергался насмешкам и издевательству, истинную причину которых он сам не понимал даже и в зрелом возрасте. Иногда он пробовал защищаться, но, как правило, его подводил слабый организм.

Рахит почему-то без всякого лечения "отстал'' от Тимоши и, он, маленького роста, худой, бледный мальчик поступил в первый класс, когда ему исполнилось уже 11 лет. Все одноклассники оказались выше ростом и сильнее Тимоши и обижали его во время перерыва. Порой он пытался отсидеть перерыв в классе, но учитель выгонял всех в коридор, пунктуально выполняя требование школьного устава и как бы желая учащимся доброго здоровья. "Зачем нужны перерывы, кто их придумал? - ломал Тимоша голову, спрятавшись в школьном дровяном складе, где ему иногда удавалось просидеть до звонка. - Ведь во время перерыва в основном и дерутся! Отсидеть бы четыре часа подряд и сразу же домой. Кто-то придумал еще большую перемену!"

Большая перемена была для Тимоши настоящим адом, и перед большой переменой он совсем не слушал рассказ учителя, а придумывал, куда скрыться от ребят или, если это не удастся, где стоять и какую принимать позицию, чтобы лучше защитить свое лицо от синяков и царапин. Били его обычно в окружении огромной толпы детей. Такое зрелище настолько увлекало ребят, что многие из них частенько опаздывали на урок.

Как-то на очередном заседании педсовета, на котором обсуждалась дисциплина, новый, недавно прибывший учитель попытался "вытащить" этот злободневный вопрос для обсуждения на школьном родительском собрании и с этой целью разработал конкретный план борьбы с эпидемией драки, заражающей повседневно все новых и новых учеников. Но директор школы. Герой Советского Союза мирного времени, о совершенном подвиге которого никто не знал, осадил молодого учителя, аргументируя это тем, что школа должна не только учить детей грамоте, но и воспитывать храбрых парней, а не слюнтяев и хлюпиков.

Идти домой из школы для Тимофея также было серьезной проблемой. Как бы он ни старался ходить один, все равно его догоняла группа школьников и, избивая, сопровождала до дома, а иногда даже до самой двери.

Вдруг Тимофей исчез. Но ни дома, ни в школе не встревожились этим событием. Школа не принуждала физически слабых ребят регулярно посещать школу, и поэтому все считали, будто Тимофей находился на самостоятельном отдыхе, а чахоточный отец лежал постоянно на печке и даже не знал об исчезновении сына. Отсутствие Тимофея беспокоило в основном тех ребят, которые, дерясь со слабеньким мальчиком и легко побеждая его, выглядели сильными и ловкими, тем самым завоевывали авторитет и славу в своем маленьком детском коллективе. Фактически в детском обществе происходят такие же счастливые и трагические моменты, какие бывают в обществе взрослых - они лишь отличаются своими масштабами.

Каждый мальчик класса считался отважным, если он побеждал другого. Сначала в школе появились просто герои, а потом, с течением времени, рождались дважды герои, трижды герои и даже был один четырежды герой, которого боялись не только ученики, но и учителя. Кроме директора, четырежды герой не признавал ни одного педагога.

Девочки тоже знали отважных школьных мальчиков, внимательно следили за их судьбой и искренне, как взрослые, старались понравиться тем, у кого на груди висели геройские звезды. Многие девочки были влюблены в мальчишек-героев, а дочь директора школы, модная семиклассница, просто считала четырежды героя школы своим законным женихом. Герой герою рознь. Одно дело быть героем класса, уж совсем другое быть героем школы. Чтобы стать героем класса, требовалось побить лишь одного рядового ученика, а для получения звания героя школы необходимо побить по одному герою из каждого параллельного класса. Это дело намного сложнее, и поэтому герой школы носил не картонную звезду, наспех вырезанную ножницами, а настоящую металлическую, отштампованную из бронзовой фольги, приобретенной в магазине "Юный техник" за счет фонда "Комитета отважных". Этот комитет существовал в школе легально, но вопрос присвоения звания героя за кулачный бой решался им нелегально. В копилку фонда Комитета, которая хранилась строго засекречено в тайнике, вносил свою долю каждый школьник, в том числе и побежденный.

Но обязательным условием состязаний на звание всякого рода-героя, будь то классного или школьного, являлась публичность, и победа должна быть одержана именно на глазах публики, состоящей не меньше чем из десяти человек. В соблюдении этого основного правила соревнований возникали свои трудности, как в любом подобном спорном вопросе. Вот Петя Иванов из третьего "Б" в течение шести месяцев атаковал "Комитет отважных" своими бесчисленными жалобами о том, якобы Комитет предвзято отказал ему присвоить героя. "Как же так! - возмущался он своей последней, шестой по счету жалобе. - Когда я начал драться с Тимошей, нас окружало всего 10 человек. Я до сих пор держал Тимошу, покуда не собралась толпа. Всех помню и даже знаю, кто где стоял, во что был одет. Я даже дождался одиннадцатого, предчувствовал, что кто-нибудь да побежит в туалет! Одиннадцатая была Танька из третьего "А", в зеленом платке. Я ее сам пригласил, и она бы ни за что не ушла, если бы ее не позвала учительница. Вот, спросите у нее, она расскажет всю правду. Честное октябрятское, ей богу, не вру! Я же не виноват, что Егору приспичило. Дурак он, не мог потерпеть еще полминуты! Видать, обожрался картошкой! Со мной это тоже бывает, ежели пожру картошку без хлеба. Не дай Бог еще запить водой! Но я всегда терплю, иногда целый день выдерживаю. Один раз только не смог, убежал с урока. Всему виновата проклятая картошка! Как бы то ни было, все равно заслужил звание героя! Ведь по условию победа засчитывается с того момента, как соперник заплачет. А тут как раз все десять человек стояли вокруг нас, когда раскис Тимоша. Егор побежал в туалет уже после того, как зарыдал Тимоша. Справедливость на моей стороне. Если вы мне не дадите героя, все равно я сам вырежу и повешу на грудь".

Хотя Петя был по своему прав и Егор действительно побежал в туалет, но он после этой справедливой жалобы получил такого тумака от председателя "Комитета отважных", что целую неделю валялся на печке.

Самыми опасными своими врагами Тимофей считал претендентов на героя и простых героев, класса, ибо многократные герои класса и школы уже его не трогали, а четырежды герой школы при встрече с ним, как правило, похлопывал его по плечу и даже иногда спасал от тяжких побоев, когда слишком старался какой-нибудь герой класса. Но четырежды герой при этом сразу убивал двух зайцев: во-первых, защищая слабого, он в глазах общественности легко становился поборником справедливости. Во-вторых, не давал своим соперникам наступать на пятки.

От исчезновения Тимоши больше всех страдал второклассник Гриша, который, согласно установленной очереди "Комитета отважных", должен был драться с ним на звание героя класса в тот день, когда он исчез. Гриша искал соперника всюду и, наконец, на третий день поймал его у калитки, но не стал трогать его, зная о том, что драться без публики не имеет никакого смысла и никто ему не присвоит героя, если даже Тимофей заплачет.

Захватив с собой кусочек хлеба, оставшийся от больного отца, бутылку сырой воды и немного соли, насыпанной на дно старой спичечной коробки, Тимофей незаметно ушел из дома через окно.

Стояло прекрасное, на редкость долгое в этом году, бабье лето. На ночном небе уже мерцали звезды. Тимофей прошел по выкопанному картофельному огороду, спотыкаясь о кочки и, перебравшись через шаткий, гнилой деревянный забор, служивший лишь для формы, вышел на проселочную дорогу, гладкая поверхность которой блестела от лунного света, как полированная. Тимофей заметил на дороге свою бесконечную длинную тень и, испугавшись, решил идти сбоку по растоптанной скотом и людьми осенней придорожной траве. Скирда свежей, только что убранной соломы, внутри которой скрывался Тимофей, находилась на расстоянии около пятисот метров от его дома, и сейчас он, укрывшись старым, пахнущим сеном мешком, худой, духовно и физически истощенный мальчик, шел туда как ночной сторож. В нише внутри скирды, где теперь жил Тимоша, в период обмолота хлеба ночевал охранник колхозного тока, уродливый инвалид с детства, который с трудом передвигал свое тело, согнувшись в три погибели и упираясь одной рукой о землю. В этом сезоне здесь была последняя "точка" сторожа, и он оставил там свой неразлучный, разлохмаченный брезентовый плащ, чему, по мнению Тимоши, не было цены ночью. Этот видавший виды, с бесчисленными заплатками грубый плащ не только согревал Тимофея, но и подбадривал его в темноте. "Ежели этого уродину никто здесь не сожрал, меня-то уж тем паче, - рассуждал он с наступлением темноты, лежа скрючившись калачиком, в самом центре скирды. - К тому же я бегаю намного быстрее, чем он. Только вот у меня нет ружья, а он не расставался с ним даже днем. Меня здесь ни один черт не найдет. Лучше бы захворать, а то опять погонят в школу! Ежели бы не было перерывов, я бы еще мог учиться. Хоть бы отменили большую перемену, и то было бы проще", - вслух разговаривал Тимофей сам с собой в своем звуконепроницаемом темном соломенном "бункере". Запах зерна и писк жирных осенних грызунов, наслаждающихся обилием кормов, удаляли Тимофея от школы, хотя в действительности он находился от нее на расстоянии не более двух километров. В этой ночной тишине, в изолированной от внешнего мира темной нише он чувствовал себя свободным и в прекрасном настроении сладко заснул.

Во сне Тимоша разговаривал с дедом, бывшим дьяконом, после ликвидации церквей числившимся нештатным деревенским священником и скончавшимся лишь неделю назад.

- За что меня бьют в школе, чего им от меня надо? Ведь я никого из них не трогаю, не обижаю и не дразню. Не занимаю у них ни карандаша, ни ручки. Бьют и бьют, чего им надо!

- Люди, они сынок, хоть и не звери, живут по закону тайги: сильный зверь съедает слабого, крупное дерево заслоняет мелкое. Ты малокровный, слабый, и поэтому тебя бьют. В человеческой душе заложен такой коварный инстинкт, который называется завистью. Зависть хотя и считается презренным явлением, но она по сути дела и есть движущая сила. Завидуя соседу, человек старается обогнать его и, наконец, становится выше. Но обогнать соседа не всем удается, некоторые люди на этих гонках ломают себе шею, становятся психами, сердечниками или алкоголиками... Имеются совсем независтливые люди, они более спокойные. Эти люди в основном находятся в низших слоях населения, и в народе их называют хорошими людьми. Среди школьников такие тоже имеются. Ведь тебя обижают не все ребята, а только часть! Среди не обижающих тебя ребят есть и такие, которые намного сильнее обижающих тебя. Они могли бы даже защитить тебя, но они этого не сделают, потому что в их душе слабо выражен инстинкт зависти. Они не завидуют тем ребятам, которые стали героями за счет твоих пролитых слез. Если бы они завидовали этим героям, то непременно избили бы их и за счет слез героев становились бы сверх героями. Их бы уважал директор, их бы любили девочки. Независтливые, равнодушные ребята, как правило, жизнерадостны, довольны судьбой, хотя и плетутся в хвосте общества, чуть впереди тебя. Для этой категории людей к тому же характерна еще и трусость...

- Почему же тогда не дерутся взрослые? Разве у них нет этой самой зависти?- перебил его Тимоша.

- С возрастом у человека вырабатывается сознание, чего не имеет ребенок. Ребенок ходит без штанов, плюет и гадит где попало. А взрослый человек одевает брюки, причем глаженные, ходит в уборную, а прежде чем плюнуть, оглянется назад. Если нет никого, он харкнет смело. Если идет за ним человек, то смотря кто: при дряхлом старичке или малокровном мальчике, вроде тебя, он харкнет без стеснения, а при других, перед кем хочет показаться культурным, он воздержится. Взрослый человек должен себя ограничивать, а дети не умеют этого. Драка для взрослого человека то же самое, что ходить без штанов. Поэтому когда он начинает носить глаженные брюки, купленные за трудовые деньги, ему драться уже становится неприличным. Он дерется только в исключительных случаях или по пьянке. Именно вот это-то "ограничение" заложено в основе человеческого сознания... "Общественное сознание зависит от общественного бытия", - говорят философы. Это верно. Скажем, ежели нет общественного сортира, то общество самым бессознательным образом будет пачкать заборы и закоулки... Сознание зависит не только от бытия, но и от времени суток. Например, с наступлением темноты миллионы людей, считающиеся порядочными и культурными, превращаются в воров, жуликов, бандитов, садистов и убийц. А днем они снова делаются сознательными... Земля вращается, сынок, а люди превращаются. Нравственная чистота имеется лишь у истинно религиозных людей, у безбожников сознание только показное... Завистливость с возрастом не уменьшается, а повышается, и уже начинают люди драться с соблюдением приличия, не кулаками, а мозгами. Причем эта драка намного страшнее, чем кулачный бой. Моральная схватка порой оказывается смертельной. Здесь пускается в ход все легальные средства: клевета, обман, доносы, публичная резня на собраниях под видом товарищеской критики... Звериная жизнь, сынок, она устроена более человечно, чем людская. У зверей есть тонкие и хитрые способы самозащиты. Скажем, крохотная мышь бежит по снегу в голой степи, а за ней гонится огромная, гораздо, сильнее ее хитрая лиса, которая вот-вот цапнет мышку и ощутит ее уже в своей пасти. Но не тут-то было! Мышка ныряет молниеносно в рыхлый снег и бежит под снегом в противоположную сторону. Озлобленная и обманутая лиса начинает также молниеносно передними лапами рыть снег там, где нет мышки. Она спасла себе жизнь! А ты не можешь защитить себя, потому что не хватает хитрости. Слабый человек может равняться с сильным с помощью ружья или хитрости. Если бы знали, что у тебя есть в кармане наган, пущай даже только нож, то вряд ли кто осмелился бы тебя бить... Это вопрос равенства, сынок. Тебе этого не понять, поймешь позже, когда вырастешь. Поскольку никто из нас не имеет права носить в кармане даже нож, не говоря уже о нагане, ты вполне можешь таскать с собой палку... Палка - это друг, а ружье - брат. Запомни эту истину, сынок! Свалишь одного с ног, и никто больше тебя не тронет. Даже сам можешь оказаться героем. Тут, конечно, потребуется определенная храбрость и жестокость. И убить можно человека палкой! Ежели ты этого побоишься, то героя с тебя никогда не выйдет. Герой ни капли не боится убивать людей. Чем больше он убьет, тем больше ему славы...

- А для чего она нужна, слава?

- Не знаю даже, как тебе это объяснить-то... Она нужна, сынок чтобы человек выделялся среди людей и оказывался выше других...

- А для чего живет человек?

- Ну, как тебе сказать... Он живет, чтобы пахать землю, сеять хлеб, сажать картошку... Короче, живут люди, чтобы работать.

- А для чего они работают?

- Они работают, чтобы жить...

- Выходит, живут они - чтобы работать, а работают - чтобы жить...

- Вообще-то, сынок, люди и живут, и работают не по своей воле.

- Кому они нужны, люди? Мне, например, они ни капли не нужны. Пусть не будет ни одного человека! Не с кем будет драться...

- В мировом масштабе люди нужны, по всей вероятности, для обновления и удобрения природы. Надобность этого удобрения пока что известна одному Богу. А в масштабе земли люди нужны тем, кто живет за счет чужого труда. На земле много паразитов, которые сами не работают, а живут намного лучше работающих. Они именуются начальниками. Если бы не было людей, то бы этим начальникам пришлось работать самим. Люди могут жить без начальников, а начальники без людей не могут жить. Это одно дело. Второе - люди нужны для войны. Народ, проливая кровь и отдавая жизнь, защищает своих правителей от личных врагов. Или по прихоти своих правителей, погибая сам, народ завоевывает для них новые земли... Скажем, для чего живут мыши? Конечно, не знаешь! Они тоже, как и люди размножаются, не зная для чего, грызутся между собой насмерть. В конечном счете они становятся кормом для полевых зверей и хищных птиц. Или, скажем, баран очень любит своего хозяина. Почему? Потому что хозяин кормит его, поит, защищает от волков. А для чего он это делает? Тоже не знаешь! Заботится он о баране для того, чтобы потом отправить его на шашлык...

Колхозники, пришедшие рано утром за соломой, едва не проткнули Тимофея насквозь, и он, ошарашив сонных мужиков, пулей выскочил из своего "бункера" и пустился наутек. С перепугу разговор с дедом на некоторое время рассеялся, за исключением совета деда насчет оружия, и он, подобрав подходящую палку возле плетня, спокойно и смело убежал домой.

Но применить свое оружие и тем самым оказаться наравне с сильными, как подсказал во сне дед, ему не удалось, и при первой же драке палка выпала из его руки, когда он прицеливался, сомневаясь, бить или не бить.

Особенно трудно приходилось Тимофею зимой. Дома, как правило, его силой гнали в школу, а скрываться было негде. В одно время Тимофей нашел укрытие в частных банях, которые топились накануне. В каждой бане он мог жить 2-3 дня. В банях всегда имелась горячая и холодная вода, подушкой служил ароматный использованный березовый веник, и, главное, было тепло. Как правило, в первый день он спал на полу, спасаясь от невыносимой жары, а уж на вторые сутки, когда баня начала остывать, поднимался на лавку, предназначенную для парилки. Потом Тимофей уходил в другую баню.

Бань в деревне было много, и поэтому найти теплую баню не представляло никакого труда. Теплые бани спасали Тимофея, и он этой зимой не ходил в школу целый месяц. Так бы он в банях проводил всю зиму, но однажды поздно вечером зашли к нему "квартиранты", воспользовавшись тем, что дверь случайно оказалось незапертой на крючок. Тимофей, притаившись, лежал на лавке, а они сначала, прислонившись к стенке, грызли семечки, а потом сели на нижнюю полку и через некоторое время оттуда с грохотом упали на пол. Стоны и вздохи "квартирантов" показались Тимофею странными, и он их боялся. После они почему-то разругались, и она строго отказала: "Больше ничего не получишь!" Расстроенный парень стал курить, и в этот миг, притаившийся как заяц, Тимофей громко чихнул. Она, бросив его, убежала без оглядки, а он, пьяный, схватил Тимофея и, разряжая свою душу, чуть не отправил его на тот свет. Тимофей так и не понял, кто это был и зачем поступил с ним так жестоко.

Когда Тимофей перешел в 4-й класс, в школе начали появляться герои-девочки. Это было совершенно новое, небывалое в истории человечества явление. Девочки, как и мальчики, оказались падкими на славу и дрались с Тимошей на равных правах с мальчиками. Но они побеждали Тимошу намного быстрее, чем мальчики, ибо для него это было унизительнейшим делом, и он начинал плакать от стыда и обиды. Особую тошноту вызвала у него схватка с первой героиней, которая уже претендовала на дважды героя. Хотя она была синеглазой блондинкой, славилась красотой и нравилась всем мальчикам, Тимофей перед собой видел настоящую хищницу, готовившуюся проглотить его. Он видел ее крокодилью пасть, жадные волчьи глаза, орлиный изогнутый клюв. Бить кулаками и драться по-мальчишески она не умела, но своими звериными когтями царапала Тимофея так, что по обеим щекам его потянулись кровоточащие раны, подбадривая героиню и публику, состоящую не менее чем из двенадцати человек. Но Тимофей не видел своего окровавленного лица и в горячке не ощущал даже боли, а главное, никак не желал поражения в драке с девочкой. Тимофей пришел в отчаяние, дрался как никогда и со всей силой бил ее своими слабыми кулаками. Часть окружающей толпы начала подбадривать Тимошу, и он уже находился на победном рубеже, но тут его подвел собственный длинный худой палец, нечаянно оказавшийся в ее зубах, невыносимая боль от которых невольно заставила его заорать.

Тимофей считал это позором и, оставшись один в безлюдном коридоре, плакал еще и после того, как все ученики разошлись по своим классам. Потом он, чтобы его никто не заметил, спрятался под темной лестницей, ведущей в подвал и, немного приведя себя в порядок, пошел домой.

Обходя дворы и улицы, он шел домой по полю, напрямик. Своей усталой походкой и окровавленным лицом он напоминал человека, только что схватившегося со зверем и победившего его. Но Тимофей оказался побежденным. На этот раз он был больше придавлен морально, чем физически. Опозоренный Тимофей несколько дней не выходил из дома под видом болезни живота, а когда была разоблачена симуляция, он надолго ушел в мельницу.

Древняя водяная мельница, построенная еще до революции на маленькой речушке, протянувшейся вдоль знаменитой сибирской дороги, издавна обслуживала многие деревни уезда. При мельнице были домик для приезжих, амбар для хранения зерна и стоянка для лошадей. Беспризорных мальчиков приютилось здесь с десяток. Это были в основном хромые, слепые, припадочные, словом обиженные судьбой инвалиды. Своими повадками они ничем не отличались от обычных дворняжек, которые приживались здесь и бурно размножалась, смотря на то, что мельник ежегодно их расстреливал, оставляя для себя лишь одного самого красивого щенка. Удобным местам мельнице для обеих категорий обитателей считалась в зимнее время сушилка, которая топилась круглосуточно. Тепло и для ребят, и собак имело большое значение, чем еда. Без еды они иногда терпели даже несколько дней, а без тепла долго не могли продержаться. Еды здесь хватало для мальчишек - они питались в основном сушенным зерном. В те дни, когда в сушилку поступал горох, их специально отгоняли от сушилки. Тогда они переходили в подвал, к истопнику, помогая старику таскать дрова. Он-то уж их не обижал, у него много было сушеного зерна. Постоянными основными хозяевами сушилки были крысы, они здесь даже шипели на людей, а кошек и щенят прямо-таки душили. Как-то раз, когда сушилка стала на ремонт, они разодрали ребенка, оставленного на траве без присмотра. Тимоша их тоже боялся, но боялся намного меньше, чем школьников, потому что крысы не падали без причины. Плюс к тому же их можно было бить палкой. Мельничных уродов Тима вовсе не боялся, наоборот, они боялись его, хотя у него не было мысли обижать их. Сушилка благоприятно подействовала на Тимофея: он здесь отдохнул от школьной суеты, почти что позабыл о полученных в школе синяках и шишках, унижениях и оскорблениях. Даже немного поправился, и его постоянно бледное лицо приобрело румянец, словно он целое лето пробыл в международном пионерском лагере "Артек" на берегу Черного моря. Прилив душевной и физической энергии подбадривал его, и весной он пошел в школу сам, без всякой подсказки.

Учеба Тимофею давалась легко, и за короткий период он выучил все пропущенные уроки, догнал своих одноклассников. В первое время Тимошу никто не трогал, так как во время его отсутствия в школе ребята забавлялись Шуриком, который поступил в 4-й класс лишь в этом, году после зимних каникул. Отец Шурика, больной кочующий портной, поселился в этой деревне временно, только на зимний сезон. Шурик оказался просто находкой для ребят, и после его прихода в школу число "отважных'' удвоилось, ибо победить хромого не представляло никакого труда. Одна нога у Шурика временами парализовалась, а вторая, повернутая на девяносто градусов в сторону, была короче другой на 3 сантиметра. Стоило Шурику упасть, он сразу же начинал рыдать, так как вставать он мог лишь с помощью палки, а палку, как всегда, во время драки прятали куда-нибудь. "Может быть, и мне стать героем! - подумал Тимофей, ощущая прилив энергии от длительного "отдыха" в сушилке. - Нет уж, не надо мне никакого героя! Легче бросить школу, чем бить такого жалкого урода! - обрубил он потом свои предательские мысли, помогая плачущему Шурику подняться после драки, когда все ученики разошлись по классам. - Сколько лет я тащился в хвосте! Не будь хромого Шурика, я бы бросил школу совсем. Даже папа не мог меня защитить от этих героев, а вот помог самый слабый беззащитный урод, намного слабее меня. Значит, все зависит от того, кто тебя окружает. Ведь в сушилке я был почти героем, меня там боялись все, я даже убил огромную крысу, набил морду этому глухонемому! Может быть, я еще стану наравне с другими. Сглупил я раньше, бросил школу, боясь этих драчунов. Если еще появится в школе несколько уродов вроде Шурика, я непременно выйду в люди, пусть хоть не буду героем. А что, если уговорить пойти в школу мельничных пацанов! По возрасту они вполне подходят. Только вот не пойдут они учиться!"

Но Хромой Шурик выручал Тимофея недолго. В один из теплых весенних дней он провалился под лед и утонул, когда шел домой по безлюдной дороге через пруд, избегая преследования ребят.

С этого дня Тимофей опять стал развлечением всей школы, йот гибели Шурика больше всего страдал он. Одни его били во время перерыва, а другие издевались даже на уроке: намалевали на его рубашке разные похабные рисунки, наливали в карманы воду, а однажды он "притащил" домой в своей брезентовой сумке, огромный деревянный пенис.

Когда в школе начали "рождаться" дважды героини, Тимофей снова бросил Школу. "Тебе особенно надобно учиться! - уговаривал его отец. - Камней ворочать ты не можешь, у тебя нет силы, ты с детства хилый. Ты не имеешь права не учиться! Учебу могут бросать сильные, здоровые мальчики, они способны прокормить себя тяжелой работой. Вырастешь и будешь жалеть об этом, но будет поздно! Вот я не учился в свое время и надорвался на тяжелой работе. Теперь у меня нет денег и на кусок черного хлеба, лежу, как видишь, зимой и летом на печке и живу на иждивении своих малолетних дочерей. Самой старшей твоей сестре нет еще двадцати, а они давно уже ишачут, кто в колхозе, кто на фабрике. Ведь тоже могут надорваться, как и я. Фактически я инвалид труда, чахотку - то я заработал при рубке леса для колхоза. Дадут тебе норму - выполняй как хошь! Пилы и топоры - только одно название. При сорокаградусном морозе работали раздетыми, все мокрое, сушиться и греться негде, жрать тоже нечего. Я заработал там чахотку. Ежели я инвалид труда, мне должны платить пенсию. Никому не докажешь. Сколько я писал жалоб по этому делу, аж добрался до центра! Куда бы я ни писал, все мои жалобы воротились председателю колхоза, а он, обзывая меня кляузником, натравил на меня всю деревню. Помнишь, как меня избил Захар, морда пьяная! Заорал на все правление, я, мол партизан, покажу тебе, как писать кляузы на власть трудящихся! Никакой он ни партизан, всю гражданскую войну скрывался в какой-то банде, грабил народ и даже привез золотые вещи. Вот и сейчас он везде сует свой прыщавый нос, всюду лезет без очереди. Вон вчера что творилось у сельмага: давали чай на пай. Скопилось уйма народу, в основном, конечно, старики, старушки, да и мужики больные, вроде меня. Приперся он к магазину, растолкал всех, представился "я партизан" и ворвался к прилавку первым. Представляешь, получил чай без пая! Нахал он, а не партизан! Вот таким, как Захар, можно и не учиться. Он буйвол здоровый, неплохо проживет и без грамоты. А наш род малокровный, и нахальства у нас тоже нет. Будь бы я чуть понахальнее, устроился бы куда-нибудь в контору и получал бы денежки. Вот наш председатель даже не умеет расписаться, ставит закорючки вместо фамилии, всех держит в кулаке, разогнал уже полдеревни, кого в могилу, кого в тюрьму. Меня тоже грозился посадить, ежели я не перестану писать кляузы... Но лес рубить я уже не могу, нет мощи... Ты, Тимоша, пацанов не бойся! Пущай дразнят, не обращай внимания, заткни уши ватой и не слушай их. Не велика беда, что они в твою сумку всунули этот деревянный хрен. Видно, кто-то целую неделю старательно выпиливал его. Жаль, ходить мне, сынок, тяжело, а то бы я отнес эту деревяшку в школу и положил прямо на стол самого директора! Ты, Тимоша, другой раз не теряйся: вынь свою письку и покажи им, ежели они будут тебя дразнить. Может, и отстанут".

И на этот раз Тимофей вернулся в школу, послушав отца. Затыкание ушей, как учил его отец, иногда помогало ему, но чаще оно ему мешало: как правило, он не улавливал момента нападения и не успевал поэтому защищаться. После полученных огромных "фонарей" Тимофей выбросил вату и готов был применить последний совет отца.

Как-то при очередной схватке с одной претенденткой на героиню, Тимофей, не выдержав обиду, вытащил из сумки тот массивный деревянный пенис и со всей силой ударил по ее голове, отчего она свалилась на пол. Был большой перерыв, и собралась почти половина школы. Девочку оттащили, но народ почему-то не расходился. Было ясно, что выбраться из окружения толпы ему так просто не удастся и поэтому он, пытаясь разогнать толпу, тут же вынул свой посиневший крохотный, во много раз меньше того, деревянного, но довольно эффектный натуральный пенис и галопом побежал по кругу. "Кому еще, кому! На-ка, выкуси, на-ка!" - повторял он довольным детским голосом. С еле заметным, зажатым в дрожащей руке, пенисом Тимофей был готов скакать до конца большого перерыва, но его схватили и начали пинать ногами, повалив на пол. Последний совет отца оказался бы для Тимофея роковым, если бы случайно не выскочил откуда-то четырежды герой школы. Он отшвырнул в сторону мальчиков, лежащих в свалке и сплетенных между собой словно червяки, а потом отцепил от Тимоши упрямого дважды героя и отдубасил его по-геройски до потери сознания, за что сам, по мнению Тимофея, вполне заслужил пятую звезду.

Эти были теплые весенние дни, до конца учебного года оставалось совсем немного. Чуть не став инвалидом, Тимофей на этот раз покинул школу навсегда. Чтобы не огорчать отца и сестер, Тимофей пошел из школы, минуя дом, прямо на кладбище, которое находилось на косогорье у сибирского тракта, недалеко от его дома. Старинное кладбище с многовековыми деревьями ничем не отличалось от дремучего леса, и здесь росли ягоды и фрукты, обитали птицы и звери. Днем на кладбище было спокойно, а вот ночью оно менялось и пугало живых: могилы и кресты становились как бы большими и живыми они как бы разговаривали. Тимофей испытал это на себе первой же ночью я, не выдержав страха, ушел домой на сеновал. Днем он скрывался на кладбище, а ночью - на сеновале, где с удовольствием выпивал несколько сырых яиц, утоляя невыносимый дневной голод.

Ежедневная пропажа нескольких яиц, снесенных шестью курами, ощутимо повлияла на жизнь оставшихся дома отца и сестер, которые свалили это грех на какого-либо зверька. Поэтому отец решил "дежурить", подкравшись на сеновале, и во что бы то ни стало убить его. Таким путем ему удавалось в позапрошлом году поймать зверька, который уволок трех кур за одну ночь.

Наконец на этот раз он тоже подкараулил зверя и, уловив момент, вонзил в него со всей силой стальную вилу. К счастью, темнота ночная и слабость организма помешали ему трагически убить собственного сына, и раненый Тимофей, спасаясь от смерти, убежал.

На кладбище Тимофей свободно вздохнул и, нарвав несколько свежих прохладных листьев, прижал ими кровоточащую рану. Он знал цену ночного кладбища и поэтому был вполне уверен в том, что если даже кто-нибудь преследовал его, то вряд ли он осмелится перешагнуть эту черту. Прислонившись к старой бревенчатой ограде чьей-то могилы, он отдышался немного и принял смелое решение ночевать только на кладбище, беря пример от храбрых овечек и коз, которые, не боясь никого, находились рядом с ним. Но Тимофей бежал напрасно, спотыкаясь и задыхаясь. Он мог бы спокойно, без всякой паники, взять несколько сырых яиц и выпить их там же, на сеновале, ибо его обессиливший больной отец, не спавший две ночи, и, в основном, испугавшись крупного ночного зверя, при попытке нанесения следующего удара упал на землю с двухметровой высоты и скончался на месте.

Через два дня после ранения Тимофей, лежа в густых зарослях в ложбинке между старыми могилами, заметил похороны и спрятался еще дальше от людских глаз. Но в эти минуты он никак не мог подумать, что прощался навсегда со своим отцом.

Узнав о смерти отца лишь после похорон, Тимофей долго плакал, машинально вытирая мокрые глаза и щеки своими маленькими шершавыми ладонями. При этом он хотя и не видел умершего отца, но слышал его голос, который с наступлением темноты становился все яснее и громче: "Не серчай на меня, Тимошка, - говорил он ему обычным простуженным голосом. - Я - то ведь думал, будто зверек таскает яйца с сеновала. Знал бы где ты прячешься - приносил бы я тебе варенные яйца! Куда же ты запропастился? В школе тебя нет, дома тоже! Не серчай уж, Тимоха, на нас. Мы ведь не думали, что родишься таким хилым. Жизнь тебе, я вижу, не нравится. Тебя бьют, обижают. Ты слабый и поэтому не можешь постоять за себя. Жизнь тебя не радует и ты прячешься за буграми старых могил. Белый свет тебе осточертел рано, и поэтому ты не боишься кладбища, ты добровольно пришел к мертвецам. Этому кладбищу уже более 500 лет, может быть, я тут миллионный человек, никто здесь не считал сколько их было... Вот несут меня хоронить, плачут твои сестры, потому что я их отец. Но плачут и другие, которым я не сват и не брат. Они плачут от страха смерти, ибо видят они на моем месте себя, будто не они меня кладут в могилу, а я их. Даже боятся меня те, которые накануне моей кончины сидели у моей кровати, держали мою руку. Мизерное время разделяющее жизнь от смерти, воздвигает непроходимую стену между живым и мертвым... А иные плачут от радости. Вон наш сосед, Кирилл! Всю жизнь лез в наш огород, каждый год под каким-то предлогом влезал хотя бы на четверть вершка. Теперь он завтра же передвинет межу на полметра. Из могилы я уже не вылезу, не смогу помешать ему. Чтобы я не вылез, он старательно топтал мою могилу, будто уплотняя землю. Зря радуется он, зря! Через год-два, а то и на днях, самого принесут сюда на вечный покой. Так уж рожден человек, ничего не поделаешь".

После того, как Тимофей услышал голос умершего отца, у него усилился страх, и он стал бояться ночью на кладбище. Как только он засыпал, сразу же приходил к нему отец и разговаривал с ним как живой. Поэтому он с наступлением темноты уходил на чей-нибудь сеновал. Но идти к себе, на свой сеновал, он уже не смел, сознавая свою вину и в причастность к смерти отца, хотя сестры уверяли его в том что, погиб отец в схватке с неизвестным зверем.

В одно теплое летнее утро, когда Тимофей возвращался с сеновала на кладбище, к нему привязалась какая-то бродячая кошка. Он пытался отогнать ее, оглядываясь назад и кидая камнями, а она хотя и останавливалась несколько раз, как бы обидевшись на него, но все-таки шла за ним до самого его пристанища. Она вовсе не боялась Тимофея и даже в знак дружелюбия мелодично мурлыкала, болтаясь под ногами. Чтобы окончательно войти в доверие и рассеять его мысли о навязавшемся нежеланном нахлебнике, она тут же ловким прыжком схватила какого-то зверька, которого Тимофей вовсе и не заметил, и с наслаждением съела его, поглядывая на своего будущего хозяина большими доверчивыми глазами. Потом, облизывая торчащие усы, подошла к нему и смело, без всякого на то разрешения, заняла свой, по ее мнению, законный уголок на. его рваной засаленной телогрейке, лежащей на прогнивших досках развалившейся могильной ограды и служащей ему бессменной постелью. Тимофей тоже смирился с навязчивой кошкой и уже не гнал ее, а занялся постройкой укрытия на случай проливного дождя. Рядом с кошкой Тимофей вовсе не считал себя трусом и даже с наступлением темноты не слышал голоса своего умершего отца. Теперь он не особенно боялся ночного кладбища, хотя придерживаясь совета дедушки, днем и ночью не расставался с палкой, которую считал надежным другом.

Слух о таинственном ночном звере, безнаказанно орудовавшем в крестьянских дворах, прошел по всей деревне, и мужики, жаждая поймать его, начали ставить волчьи капканы и разные ловушки. В этом Тимофей убедился самолично, чуть не оказавшись жертвой: капканом была насмерть раздавлена его неразлучная кошка, которая, намного опережая хозяина и чутко выполняя свое кошачье дело, лазила по всем закоулкам.

После этой поучительной ночи он, по всем правилам похоронив верную кошку, подобрал себе другую и стал бывать только в тех дворах, где нет собак и мужиков и где жили одни бабы, которые боялись выходить из дома ночью.

Где-то около полуночи Тимофей регулярно выходил с кладбища с палкой в руке в сопровождении черной кошки, и по определенно выработанному маршруту проходил по тем дворам, где, по его мнению, не могло, быть капканов и ловушек. Таких подходящих дворов оказалось немного в деревне и поэтому приходилось ему обходить довольно большую территорию. Без собак и мужиков дворы тоже были, но в них проживали свои последние годы беспризорные старушки, которые не держали никаких животных и птиц, кроме кошек. Чтобы не было заметно, Тимофей брал с каждого двора только по нескольку яиц, а не все, которые попадались под руку. Два-три яйца он выпивал прямо на месте, пять-шесть яиц относил домой, на сеновал, и раскладывал их по куриным гнездам, скрыто помогая сестрам. Три-четыре яйца он забирал с собой на кладбище на целый завтрашний день. Соль и кусок хлеба или лепешки Тимофей доставал прямо со стола у одной глухой старушки, куда свободно проникал через окно. Когда сырые яйца начинали приедаться, Тимофей сменял сеновал на погреб. Лазить по погребам нужно было несколько раньше, пока еще вечернее парное молоко не совсем остыло. В погребах он брал масло, мясо, если оно вареное, досыта выпивал молока. Деревенские бабы все лето "чесали языки" о неуловимом зверьке, лазающем по сеновалам и погребам; мужики не верили этим слухам и принимали их за бабьи сплетни.

Однажды Тимофей напугал колхозных воров, которые ночью делили ворованное зерно под забором кладбища в овраге в том месте, где он обычно выходил на промысел. Мужики "работали" так осторожно, что Тимофей их не заметил. А они заметили его, когда он начал перелезать через забор, и пустились наутек в разные стороны. Тимофей, испугавшись их, вернулся на кладбище и голодал целые сутки. Один из воров, отбежав от забора несколько метров, сломал ногу и пролежал в овраге до рассвета, пока его не забрали дозорные, а другой удачно скрылся, бросив напарника в беде. Пойманный, чтобы "не припаяли ему групповую", взял всю вину на себя и, получив 10 лет тюрьмы, так и не вернулся оттуда.

...Это были события более чем 25-летний давности, но Тимофей помнил все до мелочей. Высказывания отца и деда он теперь вспомнил в более современной форме и с учетом своего горького жизненного опыта. Суд шел долго с участием тридцати свидетелей. Некоторых косвенных свидетелей Тимофей вовсе не слушал и под конец, анализируя свое прожитое, философствовал мысленно: "Пускай меня расстреляют! Смерть не страшна - смерть больно. Она человеку назначается с момента его рождения. Если родился - должен умереть. Минуты рождения человека очень похожи на минуты его смерти, а торжество вокруг новорожденного подобно торжеству вокруг покойника. Но люди не хотят признаваться в этом. Если бы человечество признавало это, оно бы перестало размножаться. На первый взгляд, это глупо, и от такой мысли у многих людей может выступить холодный пот, но мир в целом от отказа размножения не пострадал бы нисколько, а человечество только выиграло бы, навсегда покончив со смертью и страданием. Возьмем частный мир - родитель и ребенок. Скажем, какая польза миру от моего рождения? Никакой! Какая польза моему родителю? Никакой, кроме минутного полового наслаждения. А какая польза мне самому? Абсолютно никакой! Какая там польза, для меня это настоящая трагедия, ибо я обязательно должен умереть, как все люди на свете! Разве смерть не трагедия?

Значит, люди наделены природой самым сладким, но в сущности самым дурным обычаем, от которого получают впоследствии больше страданий, чем удовольствия. Размножаясь, они наказывают себя и своих потомков. Животные никогда не перестанут размножаться, у них на это не хватит ума. Выходит, человек по своему развитию находится пока еще рядом с животным. С развитием человеческого мозга размножение, как порочное явление, должно само собой отмирать, и поэтому конец света может наступить не через разрушение земли термоядерными взрывами, а через развитие мозга. Возможно, до нас уже жили на земле люди, которые, дойдя до вершины своего развития и поняв бессмысленность человеческого размножения, прекратили эту азартно-сладкую игру и тем самым добровольно исчезли с лица земли... А потом появились мы, червяки, и тоже со временем дойдем до этой точки разума. Процесс угасания Солнца не должен привести к полному исчезновению всех организмов, ибо он протекает настолько медленно, что живые организмы постепенно смогут приспосабливаться. Примером могут служить белые медведи, моржи, и тюлени, которые в условиях, где человеку грозит неминуемая смерть, находят истинное наслаждение. Войны тоже не смогут полностью уничтожить человечество, даже самые грозные войны не в состоянии сделать этого, так как оставшиеся несколько человек из двух воюющих друг против друга сторон, после прекращения обоюдных ударов станут самыми близкими друзьями и немедленно возобновят эту сладкую игру. А ведь как тяжело смотреть на умирающего человека, пускай он умирает в мягкой белоснежной постели! Но все-таки ив наше время имеются умные нации, они сделали разумный шаг в этом направлении, ограничив рождаемость. Но монахи оказались более гуманными и пришли к этому выводу раньше всех, а монастырь - место более святое, чем даже церковь."

Сложность этого маленького судебного процесса заключалась в том, что из-за противоречивых показаний различных свидетелей суд не мог сразу выяснить, то ли Гринько убил мальчика, будучи уже слепым, приняв его за Тимофея Кузина, то ли преднамеренно, сводя с ним какие-то счеты. В первом варианте Гринько мог бы получить только срок заключения, а во втором - ему грозил расстрел. Лишь один свидетель уже в конце заседания просветил это смутное дело.

"Дело было так, - начал он, прокашлявшись несколько раз для порядка. - Мы стояли в очереди сдавать бутылки... Народу было много, человек сто. Я стоял за Кинщиком, это его прозвище, все его так зовут, он не обижается. На следствии побоялся я сказать что-либо против Гринько, а теперь скажу в точности, как было. Он ослеп, я уже его не боюсь... Вдруг откуда-то взялся это пьяный Гринько и сует свои бутылки без очереди, нахально! Поскольку Кинщик стоял прямо у стойки и пытался не пропустить его, Гринько вытащил его из очереди и вышвырнул, как щенка, вместе с бутылками, которые разбились вдребезги. Кинщик сначала заплакал как ребенок, глядя на свои разбитые стекляшки, а потом ловко, как петух, налетел на его спину. Как раз Гринько в этот момент, пригнувшись, пересчитывал свои копейки, полученные за сданные бутылки. Я сначала не заметил что делал Кин-щик на шее Гринько, мне показалось, будто он его пырнул ножом... Гринько дико зарычал и сбросил с себя Кинщика так, что тот шлепнулся в яму, где купались в грязи свиньи... Это только начало, а самое интересное было потом... Разъяренный пьяный Гринько орал, как ошпаренный, и, зажав одной рукой лицо, пытался поймать Кинщика. Очередь наша распалась, и мы образовали круг, наблюдая за пьяным. Прохожие тоже примкнули к нам. Внутри этого большого круга Гринько, спотыкаясь, искал Кинщика, хотел поймать его. Идет на толпу, как уколотый бык, а толпа отступает и заходит с тыла. Он снова ка-а-к ринется на толпу! А Кинщик все еще копошился в луже со свиньями. Потом он выбрался из лужи, стряхнул с себя грязь, как это делают поросята, и начал дразнить пьяного Гринько. Как начал, как начал! Прямо потеха! "Я здесь, я здесь!" - зовет он его, прямо стоя перед ним. Гринько ка-ак двинется на него и тут же долбанется об стенку сельмага. А толпа смеется хохочет, будто Кинщик и Гринько играют в прятки. Хе-хе! Многие присутствующие, очевидно, так и думали. Да, да! Я сам тоже был такого мнения... Потом Кинщик начал дразнить его с какой-то игрушкой. "На, - говорит, - возьми свою фару, на!" Прямо сует ему в морду, то с одной стороны подбегает, то с другой, подпрыгивает, радуется. "Лови меня, вот я где, вот, возьми фару и вставь обратно! Ха-ха! "Гринько рычит, как тигр в клетке, и ловит Кинщика совсем в другом месте. А в этот миг он подбегает сзади и ка-ак пинет ему под зад и сам тут же в сторону. У него это получилось здорово, ловко. Такого представления даже в цирке не увидишь! Гринько как-то подпрыгнул от очередного пинка и, повернувшись кругом, пошел на толпу! И тут случилось самое страшное: пьяный Гринько схватил случайно, стоящего разинув рот пацана, который очевидно, тоже думал, что здесь играют в прятки, и, скрутив ему шею, бросил на землю. Пацану было лет десять, и он тут же помер... Честное слово, я не знал и не видел, как он выколол ему глаза! Узнал я об этом позже, уже на следствии...

- Правильно он сказал, - подтвердил Тимофей, вставая с места и беспокоив милиционеров, стоящих по бокам.

- Вам никто слово не давал, подсудимый Кузин! - оборвал его судья.

- Я ему выколол только один глаз, а второй так и остался, - продолжал Тимофей, несмотря на предупреждение. - Я воткнул туда весь палец, но не успел выколоть глаз. Он меня чуть не оставил без пальца, теперь этот палец у меня вон какой, не выпрямляется. Доктора даже не могли выпрямить. Вот он, вот! Смотрите! Я тоже инвалид... В очереди стояла сотня мужиков, а он лезет без очереди! Если ему Бог дал силу - значит ему все дозволено! Я поступил справедливо, было бы у меня ружье, я бы его застрелил, гада! Все люди стоят как бараны и боятся одного забияку. Я еще помню, было кино о войнах справедливых и несправедливых...

- Хватит нам читать лекцию, подсудимый Кузин! Мы это тоже учили! - предупредил его судья вторично. - Речь сейчас идет не о войне, а о драке двух хулиганов, в процессе которого был убит совсем невинный мальчик. Если уж вы жаждите говорить, то скажите суду: кто вас научил такому садизму? Я работаю в суде уже 20 лет, но никогда еще не встречал, чтобы выкалывали человеку глаза... В нашей практике встречалось много случаев садизма, но подобного не было.

- Очень жаль, что меня этому делу никто не учил раньше. И я по горькому опыту собственной исковерканной жизни научился сам и одержал законную победу над драконом, которого боялись все, в том числе и вы. Надо было начинать выкалывать глаза в пятилетнем возрасте, а не в сорокалетнем! Меня начали обижать с тех времен, когда я еще не умел разговаривать, но я все помню... Да, да помню! Я малокровный, меня даже били девочки. Если бы я в этот раз не плюхнулся на свиней, лежащих в грязи, то бы наверняка подох, а тут вместо меня подох поросенок. Пусть он, бугай, уплатят стоимость порося! Фактически я должен был разбиться и поэтому нечего меня судить-то! Кого же вы судили бы, если бы я подох? Его одного, за двух убитых! Это было бы правильно. Я мертвец, вы судите мертвую душу! да, да! Я живой случайно.

- Если бы вы разбились насмерть, никто бы вас не судил, мы мертвых не судим. За то, что Гринько убил невинного, он получит свою законную статью. В этом судебном процессе он выступает как пострадавший, поскольку вы его,- дошедшего до состояния ступора, то есть, смертельно пьяного, лишили зрения. Фактически вы устроили самосуд, а это запрещено нашими законами... Вот на предварительном следствии вы показали, будто никакого отношения к убийству мальчика не имеете и вы покинули район приемного пункта стеклопосуды до совершения убийства, а свидетели говорят иначе. Как было, на самом деле?

- Они не обманывают, что верно, то верно. Но я тоже прав и никакого отношения к убийству пацана не имею... Когда он, пьяный, схватил пацана, я хотел спасти беднягу. "Отпустите меня!" - упрашивал пацан. Обращался культурно, на "вы", видать, сын какого-то интеллигента. Пока я искал кирпич, слышу хруст, и голова у мальчика повисла, как футбольный мяч... Не выдержал я, тут же убежал, уж больно жалко стало мне этого пацана.

- Подсудимый Кузин, вы раньше выкалывали глаза кому-нибудь?

- Этого раньше не бывало... Но лет пять назад меня шибко поколотил один пьяный, чуть ростом меньше этого Гринько. Между прочим, тоже из-за того, что он лез без очереди... Только мы тогда не бутылки сдавали, а стояли за колбасой... Видишь ли, ему надо всего сто граммов на закуску и поэтому можно брать и без очереди. Ежели бы кто-нибудь попросил взять без очереди сто граммов колбасы для больного, наверняка, все бы заартачились. А тут пьяный берет на закуску! Краснощекие мужики стояли в очереди, и никто из них не хотел связываться с нахалом. А я рискнул, хоть и малый, терпеть не могу этого, ей богу! Пьяный взял без очереди свою закуску и начал сводить со мной счеты. Хоть бы кто-нибудь заступился за меня! Главное, убежать-то ведь не дает, держит меня одной рукой, а другой колотит. "Убьет же, - думаю, - изуродует... Была - не была!" - решился я и, при очередном падении мигом набрав горстку песка, бросил ему в глаза! А пока он очухался, я был уже дома, хотя и без колбасы... Вот тогда-то у меня зародилась мысль насчет глаз. Большое дело - полное слепота и даже частичная! Я мужик хилый, малокровный, но могу усмирить кое-кого... Видите, как он согнулся. Будто горбатый! вы смотрели бы на него, когда зрячий, какой он был герой! Я теперь никого не боюсь! Думаете, что я в тюрьме поддамся? Нет уж, хватит с меня! Всем блатным выколю моргалы... Я же отбывал небольшой срок, правда, по ошибке... Сидело нас в камере 30 мужиков, а боялись трех блатных, которые отбирали у нас передачи, съедали весь наш паек, отдавали нам только баланду. Не пойму я, почему у вас такой народ трусливый, последний кусок хлеба отнимают у него, а он хоть бы хны...

-Никто вам не давал права клеветать на советских людей! Наш народ героически совершает подвиг за подвигом, у нас миллионы официально признанных героев... Надо же! Трусливый народ! Откуда у вас берутся такие слова?! Отвечайте по существу... Как вам удалось, подсудимый Кузин, выколоть, глазное яблоко? Мы сначала не поверили этому, пока нам не доказала судмедэкспертиза.

- Вы правы, это не простое дело... Сперва я тренировался на дохлой собаке, вытащил один глаз, второй... Сами знаете, дохлых собак у нас много. Но гнусная же это работа! Можно смело зарезать животного, но вытащить глаза - это тяжело! Глаз особый орган, в нем таится что-то святое и потустороннее. Смотрит он на тебя и как бы разгадывает твои мысли. Картина жуткая. Несколько ночей не спал я после дохлой собаки... Дальше практиковался на баранах. У них совсем жалкие глаза! Пусть простит меня Бог за это. Видимо, одни и те же глаза могут показаться добрыми и злыми в зависимости от обстоятельств... Когда я работал у Гринько, нисколько его не жалел, получил истинное удовлетворение. Никогда я не бывал в таком настроении! Наконец, и я стал храбрым, а то был все трусом да трусом! Если бы в школе выколол моргалы хотя бы одному - меня бы обходили за километр. Ишь ты, нашли дурака! Надо же, я ведь жил два месяца на кладбище! Те, которые считали меня трусом, брялись даже зайти туда днем. Они храбрые, а я трус несчастный... Я же не виноват, что родился хилым. Люди не рождаются одинаковыми, одни - здоровые, другие слабые. Слабый может равняться с сильным с помощью оружия, а оружием моим оказался мой хрупкий палец. Я теперь равнялся с этим силачом, он слепой и я с ним что хочу, то и делаю... Кроме выкалывания глаз у меня есть еще один "прием" равняться с сильными...

- Подскажите нам, подсудимый Кузин, какой же этот "прием"? Может быть, нам тоже пригодится, - усмехнулся судья, перебивая Тимофея.

Подсудимый Кузин говорил так складно, будто подменили ему язык и он единственный раз в жизни чувствовал себя наравне с другими и даже выше некоторых сидящих в зале. Стояла тишина и все слушали внимательно, хотя судья, соблюдая формальность, несколько раз пытался остановить его. Гринько, который не так еще давно подчинял своими кулаками весь поселок, здесь сидел молча, пригнувшись, будто каждое слово щупленького Тимофея придавливало его все больше и больше.

- Нет уж, гражданин судья, я никому не открою эту тайну! Этот "прием" мне еще пригодится в лагере... Вдруг блатари оторвут мне пальцы, с помощью которых я буду равняться с ними! В тюрьме закон тайги - медведь-хозяин... И тюремщики, и блатные делают одно общее дело - переделывают общество, - гордо закончил Тимофей свое последнее слово и сел на место без всякой команды, как бы чувствуя себя хозяином положения.

1973 год

СОБАКА

(рассказ)

В степном отдаленном городке вот уже третий день не стихал буран, и никто толком не знал, когда же придет наконец тепло и затишье. По рассказам местных жителей, такая погода иногда держалась много дней подряд. Сильный холодный ветер гнал из степи снег с песком, срывая крыши домов и пристроек, часто оставляя городок на долгое время без света и связи. Гудели телеграфные столбы и провода, создавая своеобразную ораторию, поющую о могуществе стихии. Временно построенная казарма продувалась насквозь, хотя печка, изготовленная из железной бочки, трещала, накаляясь до предела.

Культурно-просветительных помещений здесь пока еще не было, но, несмотря на это, солдаты и офицеры не скучали: на дежурства и наряды, на различные не предусмотренные планом постройки и стихийные бедствия уходило все личное и служебное время.

Ближайшая железнодорожная станция находилась от городка в тридцати километрах, откуда лишь на гусеничном тракторе доставляли продовольствие один раз в месяц.

Рядовой Трусов служил уже последний год. За время службы в армии пришлось ему побывать в разных уголках Урала и Сибири. Кроме основных солдатских обязанностей у него была еще как бы общественная нагрузка: содержать хромую овчарку, которая кочевала вместе с солдатами с одного места на другое. Сам Трусов это вовсе не считал нагрузкой и с удовольствием, без всякой подсказки, таскал из кухни пищевые отходы для нее.

Еще в первый год его службы эта овчарка спасла ему жизнь. Трусов частенько хвастался, как он с помощью собаки победил волка. Такое не забывается! Когда в таежном лесу на него напал волк, у него в руках не было даже палки. Не будь тогда рядом овчарки, и по сей день бы его звонкие кости валялись в тайге. В этом бою овчарка потеряла полхвоста и навсегда осталась хромой. А он отделался лишь небольшими царапинами.

Солдатскую службу Трусов нес честно и добросовестно, но была у него слабость, из-за которой он часто "горел" - склонность к женщинам. Другие солдаты, учитывая тяготы и лишения военной службы, могли себя сдерживать, а Трусов и на новом месте обзавелся "бабой", которая жила в соседней деревне, в трех километрах от городка.

Самоволка, намеченная Урусовым на сегодня после отбоя, была у него здесь первой. К вечеру ветер несколько ослаб, но снег шел сильнее, чем днем. Сорванный с крыши лист фанеры, висевший на чем-то, все еще продолжал стучать по стене, и по частоте его ударов опытный житель городка мог бы прикинуть силу ветра.

Уставшие за день солдаты спали крепким сном. Под действием усыпляющего гула ветра дневальный по казарме сладко дремал на своем положенном месте. Трусов осторожно оделся- и вышел на улицу.

Вокруг не было ни единой души, такие идеальные условия для самоволки ему попадались редко. И лишь старая овчарка, которая в это время находилась в собачьей будке, молча проводила своего хозяина пристальным взглядом до полного его исчезновения. Потом она полностью вылезла из будки и, вытянувшись, как бывало в свои молодые годы, долго смотрела туда, куда скрылся Трусов, словно готовясь рвануться за ним вдогонку, чтобы отвести друга от греха и вернуть его в казарму.

Дул попутный ветер. "Ничего страшного, если объявят тревогу, я услышу", - утешал он себя вслух. Дороги почти не было, и только еле заметные в снежной пелене телеграфные столбы привели его в деревню, которая уже спала к тому времени. В крайнем домике почему-то еще горел свет, и здесь Трусов решил уточнить дом своей знакомой, так как он в темноте немного сбился с пути и попал не в тот край деревни. Но тут ему крупно не повезло: он наскочил на дворняжку, которая, внезапно выскочив из-под забора, без всякого обычного собачьего предупреждения вонзила свои острые клыки в его ногу сзади, чуть выше голенища. Трусов даже представить себе не мог, что с ним произойдет такое несчастье, ибо собак он всегда любил и совершенно их не боялся. "Вот же черт, теперь все узнают о самоволке!" - возмущался он, матерясь и отгоняя собаку занозистым горбылем, молниеносно оторванным им от кое-как сооруженного деревянного забора.

Под громкий лай как по команде пробудившихся деревенских псов, досадуя на свою невезучесть, Трусов развернулся и побежал обратно в городок.

Против ветра бежал он с трудом, и к тому же ныла укушенная нога. Пробежав метров сто, он перешел на обычный шаг и начал думать о том, как выйти "сухим" из создавшегося положения. Признание в самоволке пахло строгим дисциплинарным взысканием или еще того хуже - дисбатом. "Лучше молчать, - решил он, - заживет рана, и на этом конец!" - смело заключил, пощупав рану на ходу.

Но молчать было невозможно: к утру его укушенная нога стала краснеть, заныла все сильнее, и он не смог идти на службу. Фельдшер, осмотрев Трусова, назначил ему положенные сорок уколов, а командиру доложил, что солдата покусала бешеная собака и что при первой же возможности больного необходимо направить в лазарет.

К полудню ветер стих, кругом стало тихо, куда-то исчезли темно-серые, крышей нависавшие над городком плотные облака, и яркие солнечные лучи нещадно слепили давно отвыкшие от них глаза. Трусов лежал в пустой казарме один, любуясь зайчиком, играющим на потолке при каждом его дыхании, отражающимся от блестящей латунной пряжки солдатского поясного ремня. В это время вдруг послышались два карабинных выстрела. "Кто-то балуется, - подумал он. - Видать, начальник штаба", - успокоил он сам себя, продолжая лежать.

Вернувшийся в казарму дневальный как-то подозрительно не вовремя принялся чистить карабин, и в душе у Трусова зашевелилось неясное предчувствие... Он быстро оделся и вышел на улицу. И остолбенел. Около собачьей будки лежала мертвая овчарка, и из нее хлестала дымящаяся на морозе кровь, оставляя на белом свежем снегу извилистый алый ручеек, который становился все глубже и глубже. Трусов подошел к ней и, наклонившись, осторожно выпрямил ее подломившуюся при падении хромую лапу. Она лежала на боку, и глаза ее были мокры, будто собака прослезилась от обиды. Трусов догадался обо всем и сам не смог удержаться от слез. Плакать солдату, как поется в популярной песне, не полагается, и поэтому он, пряча слезы, снова вошел в казарму. В помещении Трусову стало еще хуже, внутри все кипело, душевная боль становилась сильнее, чем боль в укушенной ноге. С улицы все чаще и чаще доносились недовольные голоса.

Вокруг овчарки толпились люди. Они по-прежнему боялись ее, теперь уже не живой, а мертвой. Они опасались теперь заразиться бешенством. Местные пьяницы, которые раньше боялись ее сильнее других, подошли к ней ближе, чем остальные, и матерились, перебивая друг друга. "Давно надо было повесить суку заразную!" - возбуждаясь от вида крови и жестикулируя, словно лидер на митинге, орал небритый поселковый забулдыга, для которого и рождение, и смерть стояли в едином ряду праздников, оживляющих тоскливо-монотонную, сумеречную жизнь. Дети, глядя на возмущенных мужчин, ненавидели собаку еще больше, чем взрослые, и кидали в нее камнями. Женщины шушукались друг с другом и плевались, а самые брезгливые дышали через свои грязные носовые платки. Одни плевали, отворачиваясь в сторону, а другие прямо на собаку. Ее тело, постепенно застывая от мороза, временами вздрагивало, будто оно в эти прощальные минуты наполнялось неблагодарностью человека.

Трусов, почувствовав общую слабость, отошел от окна и не раздеваясь прилег на койку. Он лежал на спине и смотрел вверх, словно где-то на безжизненном казарменном потолке искал выход из положения. "Потолок такой же пустой, как мой глупый черепок", - сделал он самоутешающее сравнение, находя новую, какую-то до сих пор ему неизвестную связь между мыслящими существами и окружающими их предметами. Ему теперь казалось, будто миром управляют не живые существа, а неживые предметы. Люди являются как бы механическими исполнителями прихотей Земли, Луны, Вселенной.

С желанием довести до конца свою начатую мысль он повернулся на бок, чтобы не мешали ему думать очень похожие на человеческие лица сучки, имеющиеся на потолке по несколько штук на каждом листе фанеры. Он даже закрыл глаза, чтобы как можно быстрее вывести главную формулу: Кто или Что. Спать ему не хотелось, вокруг истины кружились в голове обрывки разных мыслей.

Короткий декабрьский день подходил к концу, солнце было уже на закате. Намаявшиеся поселковые алкаши, привычно озираясь по сторонам, чтобы у кого-нибудь "выудить" рубль, поплелись за своим лидером по направлению к сельмагу, где разговор о бешеных собаках продолжался и после закрытия магазина. Остальная масса тоже постепенно расходилась, навсегда оставляя овчарке свое презрение.

Овчарка, забросанная камнями и оплеванная, продолжала лежать около своей будки, словно она, без малейшей обиды на людей, и на том свете все еще несла вахту. Трусов пока молчал.

В казарме стояла тишина. Лишь напротив дежурной тумбочки монотонно стучали стенные "ходики", помогая дремать дневальному, сидящему на стуле с открытой книжкой в руках. Трусов подошел к нему с желанием поговорить по душам, но не посмел разбудить его. Глядя на его крепкий

сон, ему захотелось оказаться в эти минуты на месте дневального и так же беззаботно дремать, как он, или просто, на худой конец, сидеть на стуле, сложа руки и углубляясь в самые несбыточные, пустые мечты. "Грех завидовать грешному, он же грубый нарушитель Устава внутренней службы!" - подумал он, подавляя свою недавнюю зависть, и, чтобы не разбудить его, тихо, на цыпочках, вернулся на свое место. Прилег на койку.

Лежа с закрытыми глазами на маленькой солдатской подушке, он внимательно прислушивался к монотонному ходу казарменных часов, уловив в нем раньше не замеченное, что-то родное и близкое. Это было приятное воспоминание о тех хороших временах, когда он еще жил в маленьком бревенчатом домике у реки Хопер, в Козловке. Слева у окна, возле почерневшего деревянного шкафчика, висели старые стенные часы, которые тикали точно так же, как эти казарменные. У шкафа на старом расшатанном стуле обычно сидела мать, вечно занятая каким-нибудь рукодельем. Бывало, она подходит к часам, осторожно поднимает гирю. Прищурившись, дрожащими морщинистыми пальцами поправляет стрелку и долго-долго, минутами, наблюдает за их ходом. Потом, протирая пыль на окне, смотрит на речку, где, обгоняя друг друга, мчатся моторные, лодки, Митя, так звали Трусова дома, тоже любил кататься - у них была большая деревянная лодка с крохотным мотором "Стрела". Летом целыми днями пропадали ребята на речке: стоя по пояс в воде, удили рыбу, купались до посинения и после с наслаждением грелись на горячем песке.

Трусов не спал, но не хотел открывать глаза. Боясь спугнуть приятные воспоминания, он лежал почти без движения. Мысли уходили все дальше и дальше и наконец остановились на его однокласснице Вале.

Он дружил с ней несколько лет подряд. Летом они вместе загорали на песчаной косе, которую почему-то еще называли студенческим пляжем, вечером шли в кино или просто гуляли на улице. Однажды в городском саду Митя, встретившись с друзьями, изрядно выпил местного дешевого вермута и потерял Валю на танцах. Увлекшись разговорами, он весь вечер протанцевал с другой, а Валя, наблюдая за ними, стояла за оградой до самого прощального марша. У выхода из парка они встретились и пошли вместе до первого перекрестка. Несмотря на его раскаяние, Валя сухо попрощалась и пошла домой одна. Это была их последняя встреча.

Дневальный по казарме, нарушая покой Трусова, почему-то включил свет и прошел по казарме, топая по скрипучему деревянному полу тяжелыми кирзовыми сапогами. Сразу же куда-то исчезли приятные воспоминания, и Трусов снова увидел холодную неуютную казарму, отдаленную несколькими тысячами километров от его родного города.

Дневальный за весь день так и не подошел к нему: то ли о чем-то догадывался, то ли просто боялся заразиться бешенством. Такое странное поведение несколько беспокоило Трусова, и он решил "прощупать" его, предложив ему папиросу. Но дневальный отказался от угощения. Трусову стало еще тоскливее, он чувствовал себя отверженным, как прокаженный. "Как люди поступают в таких случаях? Другой убивает человека - и хоть бы что, а я всего-то собаку!" - думал он, проходя в курилку. Там было чисто, пусто и прохладно. От едкого запаха хлорной извести заслезились глаза, но Трусов не вытирал их; ему стало чуть полегче оттого, что слезы, которые он ото всех прятал, вышли наружу и свободно катились по его лицу.

К вечеру с разных рабочих объектов начали приходить солдаты. На ходу снимая ватники, они смеялись и шутили - их молодые здоровые организмы не поддавались ни холоду, ни усталости. Они проходили мимо Трусова в сушилку, и никто из них не поздоровался с ним, будто его вовсе и не было. Переодевшись, они спешили на ужин, и только Трусову есть не хотелось. Чтобы не портить товарищам настроения, он разделся и лег спать, укрывшись с головой одеялом. Заткнул ватой уши, закрыл глаза, пытаясь быстрее заснуть, пока в казарме было сравнительно тихо.

Через несколько минут мысли снова унесли его домой, к берегам Хопра. Как сквозь вату, глухо прослушивалось тиканье часов. "Бывало, сидишь с Валей около дома на скамейке тихой ночью и слушаешь через стенку ход часов. Иногда сидели до первых петухов, прерывая разговор бесконечными поцелуями. И вот эта нелепая история на танцах! Если бы не поссорился с Валей, не было бы и самоволки, - сожалел он, вздыхая. - Это же как цепная реакция: первая неприятность вызвала вторую, вторая - третью. К чему приведет последняя? Кто знает, может быть, та дворняжка в самом деле бешеная? Так неожиданно кусают только бешеные!"

Мысли Трусова стали кружиться в быстром круговороте: то они уносили его домой, то снова возвращали в казарму. С запутанными мыслями, так и не найдя подходящего объяснения для сегодняшнего случая, он наконец заснул.

Спал он неспокойно: ворочался с боку на бок, размахивал руками, что-то невнятно бормотал. Опять сны: родной дом, купанье на Хопре, Валя, ссора после танцев и снова встреча с волком со всеми подробностями, как в замедленной киносъемке. Волк схватил овчарку за ногу, и она, рывком перевернувшись, ломая стиснутую волчьими зубами ногу, схватила волка за горло.

"Это был действительно подвиг! За такой героизм я бы поставил ей памятник. А она теперь, по ошибке застреленная, лежит" на снегу, и к ее униженному и оскорбленному телу народ брезгует подойти! И вот завтра специально выделенные люди в защитных костюмах, похожие на чучела, сожгут ее, сопровождая этот процесс недобрыми словами и душевным презрением. Все это из-за меня!" - переживал он, проснувшись во втором часу ночи весь в поту.

Казарма спала крепким сном. Надев сапоги на босу ногу и накинув шинель, Трусов прошел мимо дремлющего дневального и на секунду остановился у оружейной пирамиды. Потом вошел в курилку, присел на скамейку и закурил. Густой табачный дым, перемешанный с запахом дезинфекции, моментально ударил в голову. Возникла туманная мысль, вспотел лоб, задрожали руки. "Как взять ключи?" - напрягал он мысли, все глубже и глубже втягивая в себя дым и тем самым заставляя мозги работать принудительно. После двух папирос мозги наконец зашевелились, и все встало на место-Трусов вышел из курилки и, подойдя к дневальному, нарочно попросил у него папироску, чтобы разбудить его. Когда они закурили, Трусов сразу же заговорил мягким дрожащим голосом:

"Иди, Ванюша, на койку и отдыхай, а я посижу за тебя, мне все равно не спится... Нога опять заныла, чего-то и укол не помогает... Иди, Ваня, валяй, до утра еще далеко, считай - тебе повезло!"

Ваня охотно согласился и, поблагодарив товарища, пошел спать.

Ключи от оружейной пирамиды и от ящика с боевыми патронами хранились в запломбированном кисете в незапертом столе у дневального. "Вот они! Еще совсем немного, и наступит вечный покой!" - оживился он, словно в этой тряпке лежало его счастье.

Трусов прошелся по казарме, прощаясь с ней навсегда, и подошел к своей койке. Сидя на краешке железной солдатской койки, он вынул из тумбочки тетрадь, в которой лежало несколько истрепанных фотокарточек. На одной из них он сидел на скамейке около дома с мамой и сестренкой, а на другой стоял с Валей в воде у студенческого пляжа. Трусов в полутьме долго рассматривал фотографии, переводя взгляд с одной на другую. Как бы крепко ни любил он Валю, но в эти прощальные минуты не мог оторвать взгляда от мамы и сестры. Прощаясь с ними, он вспомнил последнее письмо матери, где она писала о предстоящем ремонте дома после его приезда.

Положив снимки на место, Трусов подошел к спящему на койке Ване и, глядя на его спокойное лицо, захотелось ему сказать: "Ваня, прости! Из-за меня ты завтра будешь страдать так же, как лежащая у будки старая овчарка". Трусов снял с него сапоги и накрыл своим одеялом. Чувствуя тепло, Ваня повернулся на другой бок и задышал еще ровнее.

"Так и быть, решено, лишь бы кто-нибудь не проснулся и не помешал", - заторопился Трусов, отмыкая замок на оружейной пирамиде. Вытащил первый попавшийся карабин и зарядил его двумя патронами. "Может, не стоит? - остановился он у входа в курилку. - Когда-нибудь должен быть конец!" - попытался переубедить себя. Не хватало воздуха, подкашивались ноги. Его трясло. "Эх, пропустить бы стаканчик для храбрости, хотя бы вермута", - помечтал он, вспоминая случаи самоубийства по рассказам из книг. Прежде Трусов, как и все люди, осуждал самоубийство как слабоволие. И только теперь, прощаясь с жизнью навсегда, он понял, как трудно нажимать на спусковой крючок, когда ствол направлен на тебя. А еще труднее надевать петлю на собственную шею. И уж нечего говорить, как сложно резать горло собственными руками! "Среди всех способов на мою долю выпал самый легкий, - успокаивал он себя. - Секунда - и готов! А главное, красивая смерть: лежишь, как Маяковский, без всякого искажения лица, не наводишь страха на людей! Что делает с человеком веревка! Посиневшее лицо и высунутый язык пугают не только чужих и дальних, но и родных и близких. То ли ты повешен, то ли сам повесился - все равно ножки оттянутые, как у хорошего гимнаста. Такова психика: никому не хочется умирать, и в любом случае перед смертью человек ищет опору. Иногда до земли остается мизерное расстояние, судьбу жизни и смерти решают миллиметры".

Эти мысленные рассуждения придали ему уверенность в успехе задуманного дела. Преимущество пули перед веревкой и ножом доказано давно. Он сейчас невольно вспоминал старика, соседа из Козловки, который в течение восьми лет лежал беспомощно, прикованный к постели. Глядя на это несчастное и больное существо, все невольно желали ему смерти как избавления от мук, в том числе и он сам. Однажды, будучи еще маленьким, Трусов просто так зашел к нему. Старик всегда радовался любому гостю, пусть даже это был ребенок. Раньше, когда его еще слушались ноги, он любил выходить на улицу и сидеть около дома на большом сером камне, грея на солнышке свои старые кости. Прохожие уважительно здоровались с ним и даже останавливались на несколько минут, а ребятишки из соседних домов постоянно крутились рядом в надежде, что он расскажет им что-нибудь интересное. В последние годы жил он с одной-единственной внучкой, которой к тому времени исполнилось уже семнадцати лет. Почти каждый вечер внучка приходила домой с парнями, которые за ширмой выпивали, курили, танцевали и делали все остальное. И в этот раз, когда Трусов сидел у них, она пришла с парнем и даже не поздоровавшись, прямиком прошла с ним за ширму.

- Как он, еще не умер? - громко спросил парень.

- Нет, кажется, еще, - ответила она, глядя в щелку. Они громко хохотали и целовались без всякого стеснения, будто не было с ними рядом ни соседского мальчика, ни беспомощного дедушки. Митя тогда плохо разбирался в поцелуях и не обращал на это особого внимания, но зато хорошо запомнил сказанные дедом горькие слова: "Эх, иметь бы сейчас ливольвер под подушкой", - говорил он, глядя на Митю. А он кивнул головой, не зная сам, для чего старику понадобился револьвер. Потом, через несколько месяцев, прошел слух, будто дед пытался покончить с собой, используя полотенце, но его ослабевшие руки не подчинились ему. Так он, бедный, на девятом году мучительной постельной жизни и скончался своей смертью: его желтое, обтянутое кожей лицо и ввалившиеся глаза наводили страх на каждого, хотя при жизни дед был красивым и добрым человеком.

Вспоминая давно уже забытого старика, и приставив заряженный карабин в свой висок, Трусов сейчас по-настоящему оценил револьвер, лежащий под подушкой.

Но времени для раздумий оставалось уже мало. "Кто-нибудь зайдет курить, и сорвет все", - метался он, прижимаясь к холодному стволу ружья. Плотно закрыв глаза, он потянулся за спусковым крючком, но палец никак не мог дотянуться до него. Вот он! Наконец-то найден, секунда - и все позади! Опять в голове путались разные мысли: дом, мать, сестра и снова Валя - будто они все смотрят на него и плачут... Ему хотелось вступить с ними в разговор и успокоить их, но у него невольно приоткрылись глаза, и он по-прежнему оставался один на один с зажатым между ног карабином среди голых, закопченных стен курительной комнаты. Через минуту снова приходила смелость, и желание нажать на крючок восстанавливалось. Но как только палец дотрагивался до крючка, глаза моментально закрывались помимо его воли, и он снова оказывался в окружении родных, знакомых и друзей, будто они всюду преследовали его, не давая уйти ему на вечный покой. Вот уже в который раз его непослушный палец отошел от скобы, и он, как никто, запомнил значение доли секунды. На стрельбище, когда ствол карабина был направлен на мишень, он нажимал на спусковой крючок без всякого страха и даже с улыбкой.

"Ах, черт, я же забыл о самом главном - о прощальной записке", - бросился он к тумбочке дневального, отшвырнув в угол только что зажженную папиросу. Резко вырвав чистый лист из журнала приема и сдачи дежурств, Трусов начеркал записку: "Овчарка не бешеная, меня укусила дворняжка", - гласила она. Все в голове перемешалось, мысли менялись как никогда, зазвенело в ушах, и теперь все надо было начинать сначала.

Открывая снова дверь курилки, он случайно увидел через покрытое инеем окно странное свечение. "Кажется, начинает мерещиться", - подумал Трусов и, закрыв глаза, тряхнул головой и снова глянул в окно. Но на этот раз он действительно увидел языки пламени, которые то появлялись из-за крыши соседнего дома, то исчезали вновь. Около дома не было ни души. "Не разбудить спящих солдат - это преступление. И к тому же пожар могут приписать мне", - промелькнула у него мысль. "Тревога!" - заорал Трусов во всю мощь, забыв обо всем начатом, и сразу же позвонил командиру.

Солдаты без всяких указаний, одеваясь на ходу, быстро побежали к горящему дому. Трусов тоже поскакал за ними, хромая на одну ногу.

Пожар был вскоре потушен. Отличившимся при тушении пожара солдатам командир объявил благодарность, в том числе и ему.

А с другой стороны, Трусов заслужил суровое наказание, о чем говорили лежащие на тумбочке два карабинных патрона, стоящий в углу карабин и прощальная записка в руке командира. На эти вещи пока еще никто не обратил внимания, но Трусов уже предвидел последствия своего проступка, и объявленная ему наравне со всеми благодарность ничуть его не радовала. Наоборот, его и так уже виноватое лицо искривилось еще больше. Ему хотелось выйти из строя и рассказать обо всем по порядку, но на ночь глядя он не решился. "Все равно командир ночью "разбирать" меня не станет, а ребята могут устроить "темную" за овчарку. Это страшное дело, хуже смерти, - насторожился он, опустив глаза. - Вот в прошлом году устроили одному! Живого места не осталось, чуть не убили. Правда, за это попало и командирам, но от этого ему легче не стало. Деваться теперь некуда, придется отвечать и за самоволку, и за овчарку, и за патроны".

С такими мыслями он заснул, а остальные солдаты спали уже давно.

Тихая ночная казарма. А сколько силы в этой тишине! Сколько силы, сколько мечтаний, сколько мыслей и приятных снов и, наконец, сколько чистой и страстной любви, сколько невозвратимых счастливых минут, часов и дней! В этой тишине многие из них уезжали домой, встречались с родными и близкими, обнимали любимую, целовались... Но утром внезапный окрик дневального: "Подъем!" и суровый взгляд стоящего рядом старшины вышибали из головы все, и солдатские сны забывались сразу же.

Тревожная ночь прошла быстро, и утром опять все солдаты ушли на работу. То ли от хорошей погоды, то ли от приятных снов у Трусова было приподнятое настроение. После завтрака он написал два письма. "Мать, конечно, обрадуется, но вот насчет Вали... Кто знает? Может, она даже не станет читать его", - думал он, кладя письма на тумбочку, где их лежала уже целая пачка. Через окно хорошо просматривался полусгоревший соседний дом, в развалинах которого с самого утра копался его хозяин. По рассказам соседей, он жил бедно и ждать помощи ему было неоткуда. С трудом вытаскивая полусгоревшие бревна из-под еще не остывших головешек, он отбирал все пригодное для постройки нового жилья.

Трусов, глядя на него через окно, искурил целую папиросу и за это время обдумывал многое: горе хозяина сгоревшего дома, дяди Вани, было намного сильнее, чем его горе. Но хозяин в поте лица трудился в развалинах. Может быть, он боялся Бога, может быть, самой смерти, а может, удерживал его от дурных поступков долг перед семьей. Он готовился начать все сначала и не собирался сдаваться.

Осунувшееся, усталое и закопченное лицо дяди Вани, его сутулая спина, выпиравшая через засаленную телогрейку, возбудили жалость в Трусове, и он решил помочь ему, поработать с ним немного.

Трусов оделся и вышел на крыльцо, прошел мимо застывшей на снегу, но уже "реабилитированной" собаки. Потом подошел к дяде Ване, поздоровался и предложил папиросу. Они присели на обугленное бревно, молча закурили. Втягивая в себя густой табачный дым, каждый из них думал об одном: о вчерашнем ночном пожаре. Курили они из одной пачки одну и ту же марку папирос, и дым, подхватываемый одним и тем же ветром, уносился в одну и ту же сторону. Но от пожара каждый из них получил свою долю, и один из них курил от радости, а другой - с горя.

Сидя на развалинах сгоревшего дома, Трусов твердо понял, что слезы одного вовсе не мешают радоваться другому.

Казань, 1970 год

СОДЕРЖАНИЕ

Повести

МУСТАФА………………………………………………….………5

Мустафа - не татарин……………………………………………5

Мустафа есть Мустафа……………………………..…..…..….11

Мустафа - спортсмен…………………………………………..22

Подбор кадров……………………………………………...…..25

И во сне Мустафа…………………………………………..…..28

Эксперимент……………………………………………….…...33

Мустафа - подкаблучник………..…………………….…….…39

Штрафники…………………………………………….….……41

Тезки………………………………………………………..…...46

Мустафа - легенда……………………………………..……….52

Эпилог…………………………………………………………..54

СОЧИНЕНИЕ……………………………………………………...57

Домашняя работа…………………………………………..…..57

Консультация…………………………………..………………63

Дамский вытрезвитель……………………………..………….75

Гермафродит………………………………………..………..…83

Правосудие…………………………………………..……..…..86

Особая взятка…………………………………………...…...….91

Признание гермафродита……………………………..……….94

Эпилог……………………………………………..……………98

Рассказы

ПОЕДИНОК…..………………………………………………….102

СОБАКА………………………………………………………….129

Читателям на размышление

«Книга года»

Какую книгу можно назвать книгой года? Конечно, самую популярную, больше всего полюбившуюся читателям!

Вот уже десять лет работники Национальной библиотеки Республики Татарстан по инициативе ее директора, известного писателя Разиля Валеева, проводят республиканский конкурс "Книга года". Как он проводится? Прежде всего составляется список новых художественных книг, изданных в течение года. Затем работники библиотечной сети республики на протяжении всего следующего года ведут учет, сколько человек прочитали ту или иную книгу. При этом учитывается не только общее число книговыдач, но и обращаемость книги.

Предположим, что одна книга поступила в библиотеки республики в количестве 1000 экземпляров, другая - в количестве 100 экземпляров. И ту, и другую прочли (вернее, брали на дом) по тысяче читателей. Следовательно, обращаемость первой книги равняется единице, а второй - десяти. Именно этот второй показатель и является решающим при определении книги года. Отдельно учитывается обращаемость книг на татарском языке (проза, поэзия, детская литература) и отдельно - на русском.

В течение 1996 года проводился учет популярности книг, изданных в 1995 году различными издательствами Казани и республики. Общее число таких издательств превышает полтора десятка, но большинство из них либо лишь числятся на бумаге, либо почти не печатают художественную литературу, особенно местных авторов.

Лидирующее положение в этом отношении по-прежнему остается за Татарским книжным издательством. Так, в 1995 году здесь было издано 156 книг. На втором месте издательство "Магариф" (примерно вдвое меньше). На остальные издательства (преимущественно частные) приходится по одной - две книги.

Здесь я хочу остановиться лишь на "читаемости" книг, изданных на русском языке в 1995 году. Все эти годы я являюсь председателем жюри республиканского конкурса. И почти каждый год конкурс преподносит какие-либо сюрпризы. Так было и на этот раз.

На первое место среди книг, изданных на русском языке, неожиданно вышла книга мало кому известного автора Лукмана Закирова "Мустафа". Ее обращаемость - 14,1 - рекордная не только для книг, изданных на русском языке, но и для всех художественных изданий 1995 года. Автор этой книги не является членом Союза писателей. Молодым его тоже не назовешь - Л.Закирову за шестьдесят. Всю жизнь он писал повести, рассказы, эссе, юмористические зарисовки. Обивал пороги различных издательств и редакций. И почти всюду получал вежливый (а иногда и не очень!) отказ.

И вот когда все барьеры (кроме финансовых) на пути к изданию книг рухнули, Лукман Закиров продал свою машину и на вырученные деньги выпустил в издательстве "Тан" свою книгу - сравнительно небольшим тиражом, всего в 500 экземпляров. Конечно, нельзя сказать, чтобы на следующее утро он проснулся знаменитым. Но книга, что называется, пошла. Ее быстро раскупили, а в библиотеках, можно сказать, рвали из рук.

Вряд ли этот успех можно отнести на счет художественных достоинств книги. Скорее, на счет жизненного материала. Автор тщательно избегает художественного вымысла, пишет лишь о том, что пережил сам или наблюдал своими глазами. И читатель это чувствует, ценит.

На втором месте - сборник повестей и рассказов Виктора Костригина "Долгий путь к дому". Книга издана в Татарском книжном издательстве усилиями членов русской секции Союза писателей республики уже после смерти автора. Ее обращаемость -11,1. Книга задумывалась как дань памяти скромному, "непробивному" и не лишенному таланта прозаику. Однако оказалось, что книга нужна и читателям, и на полках библиотек она не залеживается.

На третье место вышла первая книга заслуженного учителя РТ Инги Бикбулатовой "Бармаршак, или Куда ж нам плыть?" (издательство "Тан", обращаемость - 10,2). Читатели "КВ" знают И.Бикбулатову как автора статей и выступлений на педагогические темы. И вот перед нами - художественное произведение о жизни современной школы. В повести показаны острые коллизии, сложные характеры старшеклассников и учителей. Основными читателями этой книги, судя по всему, являются те же старшеклассники и учителя.

Принято считать, что поэтические книги не пользуются спросом. Однако первый сборник казанской поэтессы Лилии Газизовой "Черный жемчуг" пользовался несомненным успехом среди посетителей библиотек. Его обращаемость - 9,1.

Постоянно спрашивали в библиотеках и книги профессионального драматурга, прозаика и эссеиста Диаса Валеева. Он издал в 1995 году целых три книги (почти все - с помощью спонсоров): "Охота убивать", "Необыкновенные приключения двух друзей", "В омуте бесовства и смуты". Каждую из них в библиотеках прочли от восьми до десяти человек.

Повышенным спросом пользовался и переводной роман Мадины Маликовой "Милосердие" о жизни врачей (обращаемость - 7,6).

Как видим, хотя количество издаваемых книг в условиях перехода к рыночной экономике заметно сократилось, они все же выходят, продаются, читаются. Литература жива, и мы можем смотреть в будущее с оптимизмом, пусть и сдержанным.

Рафаэль Мустафин

«Казанские ведомости». 2.04.1997.

Познавательные статьи:



Где возникла философия и почему?

Относительная высота сжатой зоны бетона

Сущность проекции Гаусса-Крюгера и использование ее в геодезии

Тарифы на перевозку пассажиров