Всего пятнадцать лет жила она девицей,

↑

⇐ ПредыдущаяСтр 3 из 3

ВСЕГО ПЯТНАДЦАТЬ ЛЕТ ЖИЛА ОНА ДЕВИЦЕЙ,

ЖЕНОЙ НЕ ПРОЖИЛА И ГОДА.

ЧЕТЫРЕ ДНЯ И НОЧИ В МУКАХ ПРОЛЕЖАЛА

И РОДИЛА, САМА Ж УШЛА.

Некоторые надписи звучали более загадочно, но столь же выразительно.

РЕДЖИНАЛД ТАУНСЕНД

1856–1859

НАШ С ЯМОЧКОЙ МАЛЫШ

— А что это за камни? — спросил Билли.

— Ну, Цыпленок… — Как объяснить ребенку, что такое смерть? — Когда люди умирают, мы их хороним и ставим памятные камни с их именами. Эти камни помогают нам не забывать их.

— Здесь лежат люди? — изумился Билли.

— Только тела. — Я наклонилась и погладила его по спине. — Они ничего не чувствуют. То, что делает людей живыми, тем, кто они есть, уходит, когда они умирают.

— Куда уходит?

— Не знаю, милый. Разные люди представляют это по-разному.

Билли задумался, потом спросил:

— Почему людям надо умирать?

— Просто так надо.

— А они возвращаются?

— Боюсь, что нет.

— Вы с папой тоже умрете?

Ох, мальчик мой.

— Еще не скоро.

— Я не хочу, чтобы вы умирали. — У него предательски задрожал подбородок.

— Эй, никто же не умирает. — Я крепко его обняла. — И Спайк не умрет.

— Хорошо. — Малыш потерся щекой о пушистую мордочку. — Я люблю Спайка.

— Знаю. Он будет с тобой всегда.

Билли прижался губами к мягкому уху Спайка и шепотом передал другу благую весть о его бессмертии.

Мы бродили по заброшенному кладбищу, пока не наткнулись на небольшое гранитное надгробие, увидев которое, я остановилась и удивленно моргнула.

АДЕЛА УИНФИЛД

1836–1858

ДОБРАЯ ДУША

Но как же так? Адела ведь не поехала с подругой в Индию — все ее письма пришли из Англии. И вскоре после отъезда Фелисити здесь началось восстание сипаев. Я осмотрела другие надгробия и, не найдя могилы Фелисити, вернулась к надгробию Аделы. Еще раз прочла надпись. Что могло заставить молодую женщину приехать в охваченную восстанием страну?

Глава 11

1854–1855

Отдали концы. «Камбрия» качнулась, отвалилась от пирса, и шумная толпа провожающих подалась вперед, увлекая с собой Аделу и Кейтлин, заглушая восторженными криками поющих миссионеров. Вскоре фигурки на пристани уменьшились, превратились в крошечные пятнышки, и босоногие ласкары в красных тюрбанах полезли по канатам, словно исполняя какой-то цирковой номер.

Фелисити прошла в столовую и села на вращающийся стул. Неподалеку толстая айя укачивала ребенка. Фелисити подумала о Ясмин, расставание с которой так тяжело переживала когда-то. Теперь, покидая Англию, она испытывала двойственные чувства, и сожаление из-за разлуки с Аделой было лишь частью общего ощущения утраты. Ребенок на полу похлопывал айю ладошкой по пухлой щеке и играл золотыми кольцами в ее ушах. Тяжело ворочаясь, корабль уходил по реке в море.

В Гибралтаре, сидя в тряской коляске, Фелисити долго ехала по запутанному лабиринту обнесенных высокими стенами улочек, мимо испанского рынка, где все покупали финики и гранаты, потом прошлась по песчаному берегу у подножия серого массива Скалы. Она гуляла между розами и вербенами Садов Аламеды, пила крепкий черный кофе на бульваре. И там же отправила свое первое письмо.

Гибралтар, 1854

Милая Адела,

Моя соседка по каюте, мисс Стич, направляется в Индию, чтобы выйти замуж за военного, с которым когда-то познакомилась. Она, в общем-то, неплохая, если бы не ее непоколебимая нравственность и навязчивая аккуратность. Голосом умирающей она просит меня позаботиться о том, чтобы мои личные вещи находились всегда на моей половине каюты, и спрашивает, не могла бы я предоставлять ей каюту на один час каждое утро, дабы она могла посвятить этот час своим уединенным молитвам. Глядя на нее, начинаешь думать, что стоило бы предупредить жениха.

И конечно, тут весь Рыболовецкий Флот — озабоченные и не такие уж юные особы, представляющие себе песчаный берег, окаймленный кокосовыми пальмами и заполненный соответствующими пейзажу мужчинами. Бедняжки. Есть еще горячий молодой махараджа — совершенный красавец — с великолепным произношением, у него, по слухам, где-то в самых недрах нашего корабля скрыта целая армия слуг, которые крахмалят ему воротнички и готовят его любимые блюда. «Рыбачки» удостаивают его разве что легким кивком. А вот мне кажется, что быть женой махараджи — его махарани — куда интереснее, чем прожить жизнь мемсаиб, как моя мать, которая тратит все силы на оборону от подступающей со всех сторон Индии.

Самая представительная пассажирка на нашем корабле — жена военного, бурра мем. Из всей здешней компании она замужем за офицером самого высокого звания. Жены офицеров более низкого ранга относятся к ней с большим почтением. Высокая, плотная, с завитыми волосами серо-стального цвета и начальственной осанкой. Где бы она ни расположилась, вокруг нее сразу создается особое, напитанное священным трепетом пространство, а остальные жены офицеров кружат возле нее, словно придворные дамы вокруг королевы. И она, их повелительница, воспринимает это как должное.

Как-то однажды в помещении перед ванной комнатой, где я стояла, ожидая своей очереди у двери, она стала так, чтобы оказаться впереди меня, рассчитывая на услужливое «После вас, мадам» с моей стороны. Но я ловко преградила ей дорогу, с милой улыбкой сделав шаг в сторону. Когда из ванной вышла женщина, я одарила бурра мем любезным кивком, проскользнула и закрыла дверь перед ее грозным и озадаченным лицом. Подобно Фанни, я посчитала это долгом перед собой, отчего освежающий душ стал намного приятнее.

Все говорит о том, что путешествие обещает быть занятным. Я снова напишу, когда мы будем в Александрии и Коломбо. Как мне не хватает тебя.

Твоя сестра в радости,

Фелисити

Александрия, 1854

Милая Адела!

Мне немного нездоровится. Тут есть группка лунатиков, обуреваемых желанием облагодетельствовать весь мир и раздающих советы людям, если те даже и не просят их. Себя они называют «бывалыми». Они-то и посоветовали мне есть побольше мяса, дабы укрепить себя для путешествия, что я и выполнила, вопреки собственному внутреннему голосу. Глупо с моей стороны, но они умеют так убедительно все разъяснить, что всякому покажется, будто они знают, о чем говорят. В какой-то момент мне сделалось настолько нехорошо — чему поспособствовала и невыносимая духота, — что я залегла в свой гамак в одной нижней сорочке, гадая, смогу сама сойти на берег в Калькутте или меня придется нести.

В путешествиях, подобных нашему, где главное — добраться от одного пункта до другого живым, есть лишь две достойные описания темы: люди на борту и погода. Я уже упоминала Рыболовецкий Флот, мисс Стич и бурра мем, но писать о погоде гораздо интереснее. Пассажиры могут повлиять лишь на наше душевное состояние, погода же способна и убить. Для этого у нее много способов, но, в сущности, все сводится вот к чему: ее слишком много или слишком мало. Мы испытали на себе как то, так и другое.

На прошлой неделе довелось пережить шторм, очень меня испугавший и потрясший. Он застал нас врасплох, когда после полудня все, кто еще не позеленел от морской болезни, прогуливались по палубе, радуясь возможности покинуть наши тесные каюты. Вначале море набухло, и по нему, неся чудные белые гребешки, прошла зыбь. Освежающе-холодные брызги взметнулись до палубы. Небо постепенно потемнело, и пошел дождь. Многие из пассажиров заспешили вниз, а я раскрыла парасоль, зная, что от хлещущего косого дождя она не защитит, но желая насладиться ощущением освежающих струй на лице. Я была в тот миг свободной женщиной и могла стоять под дождем, если мне того хотелось.

Первый приступ страха охватил меня, когда волны стали расти, превращаясь в морских чудовищ, каждое из которых оказывалось больше предыдущего. Они закрыли практически все небо. Парасоль вырвалась у меня из рук, и я лишь наблюдала, как она, крутясь, унеслась в серую мглу дождя. Я забралась в огромную бухту каната и держалась за нее, пока наше судно взлетало по высоченной волне. Потом мы устремились вниз, и я пронзительно вскрикнула, наполовину от страха, наполовину от захватившего меня чувства какой-то дикой радости. Палубный матрос, тянувший за собой толстый канат, увидел меня и проорал: «Вниз!» Я помедлила секунду, поражаясь мужеству человека, который снова и снова выходит в рейс, зная обо всех опасностях его. Матрос бросил на меня сердитый взгляд и снова что-то прокричал, но голос его потонул в завывании ветра.

По пути вниз меня швыряло из стороны в сторону, так что все тело теперь в синяках. В каюте мисс Стич, с выпученными от страха глазами, пыталась завернуть края своего гамака, дабы укрыться в защитном коконе. После нескольких неудачных попыток и промахов мне удалось наконец вскарабкаться в свой гамак. И вот уже мы вдвоем раскачивались туда-сюда, ударяясь сначала друг о дружку, а потом о стену. Дико грохочущее море не позволяло разговаривать, обрушиваясь на корабль так, словно пыталось сокрушить его. Я думала о том, не просочится ли ледяная вода сквозь стены, не начнет ли капать с потолка и до чего это должно быть ужасно — наблюдать, как капля за каплей проникает в твое убежище смерть. Или, может, море сжалится и единым потоком ворвется в дверь, поглотив всех нас разом.

Стараясь успокоиться, я напоминала себе, что сотни, если не тысячи англичанок прошли этот путь до меня, а потом, открыв мою тайную языческую душу, воззвала к Нептуну, прося о заступничестве. Когда все кончилось, я почувствовала, что морские боги приняли нас и отныне будут оберегать до конца путешествия. Побитая и дрожащая, но переполненная почти невыносимым ощущением жизни, я умыла лицо, втайне надеясь, что шторм еще придет.

Двумя неделями позже мы пострадали от другой крайности погоды — безветрия. Корабль замер на гладкой как стекло воде, паруса беспомощно обвисли в застывшем воздухе. Наши матросы, выполняя свою работу, нервно переглядывались. На пассажиров они смотрели так, словно это мы принесли несчастье. Мисс Стич молилась, «рыбачки» сидели тесными группками и перешептывались, а бурра мем свирепо взирала на небеса, словно требуя от них немедленно послать шквал ветра.

В пятую ночь полнейшего штиля я, засыпая, уже задавалась вопросом, не станет ли наша «Камбрия», а вместе с нею и все мы, еще одной загадкой, историей о таинственном исчезновении в морских просторах. Но на следующее утро я проснулась от знакомого покачивания гамака. Мы с мисс Стич обменялись осторожными улыбками и потянулись на палубу, дабы увидеть, как крепкий ветер наполняет паруса. Мы смеялись и хлопали в ладоши, и даже самые суровые палубные матросы присоединили свой голос к задорной песне, с которой их товарищи взялись за дело. Люди оставались в приподнятом настроении до тех пор, пока море не стало слишком беспокойным, и все, кроме «бывалых», вернулись в свои каюты — страдать в уединении.

Одним тихим вечером я, выйдя на палубу, увидела Александрию — яркую и оживленную, с переливавшимся огнями египетским базаром и доносившейся от игорных домов веселой музыкой. Увы, мне пришлось остаться на борту — поправить желудок ямайским имбирем. Думаю, я потеряла не меньше четырнадцати фунтов, и платье просто болталось на моих костях. Ох уж эти «бывалые»!

Далее нам предстоит сухопутное путешествие, к другому кораблю, который доставит нас в Калькутту. «Бывалые» рассказали о теплых водах Индийского океана, кишащих фантастическими тварями, — как мне представляется, это и есть двор самого морского царя Нептуна. Они описывали серебряных рыб, стремительно проносящихся по воздуху над самой водой, китов и резвых дельфинов, сопровождающих судно наподобие почетного эскорта. Мне уже не терпится увидеть это все своими глазами!

Это письмо я отошлю с «бывалыми», когда они соберутся на берег — выпить и развлечься. И почему только их не берет никакая зараза?

Твоя сестра в радости,

Фелисити

Калькутта, 1855

Милая Адела!

После почти трех месяцев, проведенных нами в море, появились морские чайки, указывающие на близость земли, и вот к закату стали видны деревни и кокосовые пальмы на берегах Цейлона. В Коломбо нас окружило множество лодок, с которых здесь продают кокосы и бананы. Наши матросы кричали: «Вы только посмотрите! Слетелись, как пчелы на горшок с медом!» Команда опускала корзины с монетами за борт, а потом поднимала их назад, полные тропических фруктов. Маленькие загорелые мальчишки ныряли за монетами, которые мы кидали за борт, а потом выныривали, зажав их в зубах.

Запахом Индии повеяло в воздухе, я стала оживать и вот уже тащу стулья, расставляю их для пожилых леди, подхватываю круглолицых белых малышей из рук их смуглых нянь и танцую с ними по палубе, напевая «Леди из Кемптауна». Тра-ля-ля…

Некоторое время спустя, после Мадраса, мы наконец проскользнули в широкое, бурое устье реки Хугли — ворота в Индию. Корабль замедлил ход и, вздрогнув, остановился. Нам сказали, что здесь мы останемся до утреннего прилива. В наступившей темноте мы прислушивались к журчанию реки и шуму тропического ветра, задувавшего со стороны джунглей. Я слышала рассказы о знаменитых зыбучих песках Хугли, затянувших в себя не один корабль. Странная мысль посетила меня — будто злобные духи, противостоящие британскому Раджу, таятся где-то там, словно пауки в своей паутине, поджидая всякого британца, который подойдет слишком близко.

Но утренний прилив понес нас дальше, и мы в конце концов добрались до Калькутты. Яркая пестрая толпа на пристани приветствовала нас, несколько степенных европейцев в пробковых шлемах виднелись там и сям среди толпы, словно шампиньоны в поле экзотических цветов. В буйной, вибрирующей атмосфере Индии европейцы напоминают блеклые акварели. Мое сердце при первом же взгляде на эту пышную и бурно кипящую толпу как будто подпрыгнуло. Я вспомнила этот особый аромат, смесь специй, горящего коровьего навоза и гнили. Может быть, полюбить это дано лишь тому, кто для него рожден.

Стоило мне коснуться ногой земли, как колени мои подогнулись, будто я снова старалась сохранить равновесие на раскачивающейся палубе. Некоторое время меня еще пошатывало, я не могла сориентироваться, но потом мне удалось отыскать мать, которая ожидала с паланкином, чтобы отвезти домой. Я забралась внутрь, взмахнув юбками, у которых, лая и поскуливая, кружились желтые шелудивые собаки. Я и забыла, что в Индии полно бродячих псов, собак-парий; хорошая охотничья собака здесь большая редкость.

Стоило мне устроиться в паланкине, как мать задернула занавески и пристегнула их внизу. Та Калькутта, в которой мне предстоит жить, устроена на английский манер, обособлена и величественна, в ней свои палладийские виллы, сады под сенью пальм и толпы домашней прислуги в тюрбанах. Я буду жить, укрывшись в этом воссозданном здесь уголке Англии, до тех пор, пока мы не сбежим от всего этого в горы. Так жаль, что здесь нет тебя.

Твоя сестра в радости,

Фелисити

Адела отложила письмо и посмотрела на Кейтлин:

— Как интересно, правда? Я написала в Калькутту, так что по приезде ее уже будут ожидать письма. Хотя, конечно, мне и писать особенно не о чем. У нас ведь ничего столь же чудесного не происходит.

— Чудесного? — Кейтлин подняла бровь. — По-моему, это все так страшно.

— Пожалуй, да. И все же… — Адела вздохнула. — Думаю, уезжать легче, чем оставаться.

Кейтлин принялась раскладывать одежду хозяйки.

— Вам пора одеваться. Тот молодой джентльмен, которого ваша матушка пригласила на обед, скоро прибудет.

Адела посмотрела на платье в руках Кейтлин — из красновато-коричневого шелка, с широкими, сужающимися книзу рукавами.

— Меня уже воротит от этого бессмысленного маскарада.

Кейтлин расстелила платье на кровати и положила рядом корсет с пластинами из китового уса.

— Поторопитесь, дорогуша. Есть вещи похуже обеда, даже если вы так не думаете. — Она поднесла к камину хлопчатобумажную сорочку и, подержав перед огнем, повернулась к Аделе: — Чем скорее мы вас оденем, тем раньше вы с этим покончите.

Адела опустилась на стул и скрестила руки на груди.

— Ты же знаешь, я всем им откажу и мы с тобой будем доживать вместе в каком-нибудь затянутом паутиной домишке в Лондоне, старая дева со странностями и ее служанка-ирландка. Я буду писать никому не нужные книжонки, и мы будем пить слабый чай и есть бланманже. Может, даже заведем кошек.

— Милая картина. — Кейтлин потрясла перед ней сорочкой. — Но одеться вам все-таки придется.

— Да, знаю. — Адела выскользнула из платья и подняла руки.

— Не так уж все и плохо. — Кейтлин опустила ей на голову сорочку. — Закончите пудинг и вернетесь. Я буду ждать.

— Кейтлин, дорогая, ты моя радость.

— А вы — моя. — Служанка заботливо разгладила сорочку и, наклонившись, поцеловала Аделу в губы. Ни та ни другая не слышали, как повернулась дверная ручка.

— Ссссафисссстка! — Миссис Уинфилд застыла на пороге. Правая ее рука взлетела к щеке, левая метнулась к горлу.

Кейтлин вскрикнула. Адела инстинктивно прикрыла груди.

Лицо миссис Уинфилд исказила гримаса отвращения.

— Ссссафисссстка! — прошипела она, словно чиркнула спичкой.

Кейтлин закрыла ладонями лицо.

— Тварь! Убирайся! — Миссис Уинфилд проткнула воздух указующим перстом.

Кейтлин согнулась.

— Сейчас же! Немедленно покинь этот дом!

— Мама!

— Молчи! Глаза б мои на тебя не смотрели.

Кейтлин бочком выскользнула из комнаты, и миссис Уинфилд последовала за ней, осыпая оскорблениями. Адела шагнула к двери, но мать захлопнула ее и повернула ключ.

В тот вечер компанию гостю составили белые как мел родители, беспрестанно извинявшиеся за отсутствие занемогшей внезапно дочери. Молодой человек не стал задерживаться и ушел сразу же после пудинга.

Доктор Уинфилд промокнул салфеткой усы.

— Да, неловко получилось.

— О нем не думай. Что делать с ней?

Доктор Уинфилд потер в раздумье лоб.

— Думаю, положение может спасти Рыболовецкий Флот.

— Индия? Но, Альфред…

— Бога ради, это же противоестественно. — Он бросил салфетку на стол. — Самое лучшее — как можно быстрее выдать ее замуж. Нельзя позволить, чтобы эта… это отклонение стало для нее нормой. В Индии британских мужчин впятеро больше, чем женщин, и в поиске мужа нет ничего зазорного. Все организовано именно для того, чтобы замуж вышло как можно больше женщин. Адела будет среди этих женщин, познакомится с холостыми военными.

Миссис Уинфилд опустила глаза:

— И с женщинами тоже.

— Черт возьми, чего же ты хочешь? С женщинами она познакомится в любом случае. Но там по крайней мере не будет этой треклятой служанки. Распоряжаются там серьезные, замужние женщины, которые, как и все остальные, будут думать, что ей нужен муж-британец. За ней присмотрят и шагу лишнего сделать не дадут. Рыболовецкий Флот, кстати, для этого и существует. — Потемнев от возмущения, он подался вперед: — Ты же не думаешь, что она свяжется с какой-нибудь индианкой?

— Ну… — Миссис Уинфилд подняла голову и, увидев лицо мужа, прошептала: — Нет. Конечно, нет. — Она снова опустила глаза. — И все же, Альфред, отправлять девочку после всего лишь одного сезона? Люди подумают, что мы не очень-то и старались.

— Так что ты предлагаешь? Взять другую служанку? Она и ее совратит. Наша дочь больна! — Мистер Уинфилд уставился на потолок, словно взывая к помощи свыше. — Кто знает, возможно, Индия выжжет эту… этот порок. К тому же в Индии молодой женщине и не остается ничего другого, кроме как идти замуж. Думаю, закончится тем, что она выскочит за какого-нибудь военного, больше интересующегося лошадьми да сражениями, чем домашними утехами.

— Путь туда неблизкий, но я все-таки должна побывать на ее свадьбе. — Миссис Уинфилд зацепилась взглядом за букет белых роз на столе. — Может быть, родит и успокоится.

Мистер Уинфилд раскурил сигару.

— Ты что же, намерен здесь курить?

— Пропахшие дымом шторы не самая серьезная наша проблема, — проворчал он.

— Да. — Она разгладила белую скатерть на столе. — Если Адела выйдет замуж в Индии, видеть ее мы будем нечасто.

— Тебя это сильно беспокоит?

Миссис Уинфилд ответила не сразу, а когда все же ответила, голос ее прозвучал тихо и печально:

— Не очень.

— Я так и думал. — Он раздраженно затянулся. — Сам все устрою.

Октябрь, 1855

Милая Фелисити!

Самое ужасное и самое чудесное из того, что могло случиться, случилось. Мама застала нас с Кэти в компрометирующей ситуации. Ты понимаешь меня? А если нет, то я скоро смогу все объяснить сама, потому что меня высылают в Индию с Рыболовецким Флотом! Отплываю незамедлительно.

Бедную Кэти выгнали, и мне даже не известно, куда она ушла. Но я оставила поварихе твой адрес в Калькутте на случай, если она вернется. Выплакавшись, я утерлась и написала Кэти самое лучшее рекомендательное письмо. Да еще вложила в конверт приличную сумму, все свои деньги, — невыносимо думать, что она сейчас в нужде. Все это я оставила поварихе, которая обещает сделать все от нее зависящее, чтобы Кэти получила письмо. Не представляю, что еще я могу для нее сделать.

Все так неожиданно, так радостно и грустно — я ловлю себя на том, что, оплакивая Кэти, вдруг начинаю улыбаться при мысли, что скоро встречусь с тобой. Слезы бегут по щекам, а на губах улыбка. Порой мне кажется, что я схожу с ума.

Мы все же будем вместе.

Твоя сестра в радости,

Адела

Глава 12

1947

Жизнь в Симле выстроена по вертикали — забирается все выше и выше по горным склонам. Подняться по широкой пешеходной улице под названием Молл означает одно из двух: либо вы едете меж двумя рядами сосен в легкой двуколке, либо вас волокут сразу три рикши: двое тянут, а один толкает. В первый раз подъем изрядно напугал Билли и даже немного меня — не отличающаяся чистотой тропа изобиловала коварными поворотами, — но по прошествии трех месяцев мы, соблазненные и плененные Индией, уже просто сидели, отклонившись на сорок пять градусов и не обращая внимания на лошадку, которая, выбиваясь из сил и норовя вырваться из сбруи, влекла нас по извилистой дороге.

Наверху я расплатилась с возницей и пересадила Билли со Спайком в его коляску-машинку Молл, как всегда, кишел пешеходами, воздух пах пакорой, жарящейся в кокосовом масле над разложенным прямо на улице огнем. Узкие каменные ступеньки убегали в сторону, к туземному кварталу — скопищу освещаемых лишь свечами лачуг, палаток, храмов и мечетей. Уличные торговцы острым взглядом высматривали добычу, покупатели шумно торговались. Я поправила очки. На шее у меня висел на тонком кожаном ремешке фотоаппарат «Брауни», готовый сделать то, чего никому еще не удавалось, — «захватить» Индию. Мы смешались с толпой, с пылью, с шумом, с полихроматическим хаосом, и этот хаос так далеко унес меня от проблем, что я полюбила его. Полюбила!

С Молла открывался вид на раскинувшуюся внизу Симлу — дома, торговые палатки на склонах — и возвышающуюся на кряже церковь Христа с уткнувшимися в небо шпилями цвета сливочного масла. Мы миновали булочную «Кришна бейкерс», крошечную табачную лавку «Глория Пэлас» и повернули к церкви. Дорога шла все время вверх, так что к высокой арочной двери я доплелась едва живая, пыхтя и обливаясь потом.

— Ух ты, — сказал Билли. — Мы что, в церковь?

— Заглянем на минутку, милый.

Я потянула за железную ручку, но дверь не поддалась. На крыльцо, звеня болтающимися на лодыжках браслетами, поднялась женщина в сари абрикосового цвета. Я поклонилась. Ее волосы пахли кокосовым маслом.

— Церковь закрыта?

— Закрывается, мадам.

— На весь день?

Она помотала головой:

— Закрыто весь день, мадам. Приходить через два часа.

— Так она закрыта на весь день или откроется через два часа?

Женщина в сари снова помотала головой, но уже с некоторым раздражением:

— Закрыто весь день. Приходить через два часа.

— Ладно. — Я повернулась к сыну: — Веселей, Бо-Бо. Похоже, в церковь мы уже не попадем. — Я кивнула женщине в сари, она в ответ сверкнула колечком на большом пальце ноги.

Мы подошли к домику священника, но дверь тоже оказалась закрыта. Я порылась в сумочке, нашла карандаш и написала записку на обратной стороне старого счета из магазина привозных товаров.

Достопочтенный отец Локк,

Я бы хотела в удобное для Вас время ознакомиться с церковными записями девятнадцатого века. Спасибо.

Эви Митчелл

Я сложила записку, подсунула под дверь и, развернув коляску, направилась к угловатому каменному зданию библиотеки рядом с церковью. Эта дверь была открыта, но внутри стояла гнетущая тишина. Деревянные половицы скрипели под ногами, полки стеллажей прогнулись под тяжестью пыльных, солидных на вид, старинных фолиантов.

— Здесь страшнее, чем в церкви, — прошептал Билли.

— Давай найдем тебе какую-нибудь книжку. Мы быстро.

Я нашла книгу с цветными картинками, изображавшими правителей империи Великих Моголов, храмы с луковичными куполами и суровых воинов с грозно занесенными скимитарами. Пока Билли несмело переворачивал страницы, я отыскала историческую секцию, а там — внушительный том с многообещающим названием «Радж». Статью под заголовком «Сипаи» сопровождала иллюстрация — дерзкого вида молодой индиец в тюрбане с плюмажем, облегающих белых штанах и красном мундире с латунными пуговицами. Английская винтовка в его руках выглядела трофеем. Жуткая картинка на следующей странице изображала убитых и умирающих индийцев в обнесенном стеной дворе. Под стеной лежали десятки или даже сотни тел: мужчины с застывшими в ужасе глазами, женщины в окровавленных сари, дети. Подпись гласила: «Резня в Амритсаре». Объяснение нашлось на соседней странице. В 1919 году, когда тысячи индийцев собрались на праздник весны на площади Джаллианвала-багх, британские солдаты, которыми командовал бригадный генерал Реджиналд Дайер, открыли по ним огонь. Политическое напряжение росло уже несколько недель, но никто не ожидал нападения на невооруженных людей. Дайер приказал своим людям стрелять туда, где толпа гуще, и они стреляли, пока не кончились патроны, выпустив четырнадцать сотен пуль. Бронемашины блокировали единственный выход, и люди пытались лезть через стены, становясь легкими мишенями. Спасаясь от пуль, некоторые прыгали в колодец — потом оттуда достали сто двадцать трупов. Численность убитых и раненых превысила полторы тысячи человек. Младшему из погибших было шесть недель.

Позднее Черчилль сказал: «Индийцы стояли так плотно, что одна пуля поражала троих или четверых; люди метались во все стороны… а потом им представили самый ужасный из всех спектаклей, показав мощь не знающей жалости цивилизации».

Суд признал Дайера виновным, но парламент пересмотрел это решение и снял с него все обвинения. Палата лордов провозгласила генерала «Спасителем Пенджаба». Газета «Морнинг пост» учредила фонд поддержки, собравший 26 000 фунтов стерлингов. На следующий год Ганди учредил движение «Уходите из Индии», и то было начало конца британского правления.

Под впечатлением от прочитанного я медленно закрыла книгу и вздрогнула, когда Билли потянул меня за руку:

— Мам, Спайк устал.

Перед глазами сама собой возникла картина — моего сына расстреливают в парке.

— Да, мой Персик, конечно. — Пришлось сделать над собой усилие, чтобы не выдать охвативших меня чувств. — А что, если мы заглянем на базар?

— Да! — Он вылетел за дверь, и я, оставив книгу на столе, вышла следом. Билли уже забрался в машинку и сунул Спайка между ног. — Базар в тыщу раз интересней этой книжки.

Я шла по Моллу, чувствуя себя совершенно разбитой. Картины бойни в Амритсаре стояли перед глазами, и как ни старалась я вытеснить их образами мирной жизни Симлы, холодный ужас не отступал: в моем воображении танк полз по улице, нацелив пулемет на нас с Билли. Как они могли? Как такое вообще возможно?

Звук барабана и трубы увлек Билли к свадебной процессии, и он возбужденно указывал мне на жениха, гарцующего впереди на белом коне в тюрбане, украшенном кусочками зеленого стекла. Меня же больше заинтересовала невеста, смущенно улыбавшаяся за прозрачными занавесками паланкина. Она была в красном свадебном сари, и золото свисало у нее из ушей и носа, обвивало шею, руки и лодыжки. Руки ее покрывали сделанные хной татуировки, отчего казалось, что она надела какие-то кружевные оранжевые перчатки; орнамент из цветков и бабочек символизировал замысловатую паутину, соединяющую все живое, олицетворяющую радость и горе, взлеты и падения в общей судьбе мужчины и женщины.

— Это принц и принцесса? — спросил Билли.

Я кивнула:

— Сегодня — да.

Поравнявшись с нами, невеста отвела занавеску паланкина и посмотрела на меня, а я увидела ее лицо — юное, почти детское, с подведенными сурьмой глазами и пухлыми губами. Мне она показалась воплощением безмятежной любви, несмотря даже на замужество, устроенное, несомненно, по сговору родителей. Я собралась с силами, чтобы не поддаться нахлынувшей ностальгии по этому чистому, теплому чувству и пришедшему с ней легкому презрению к очевидной наивности. Почему мы так упрямо верим в невозможное? Эта юная пара прямо-таки светилась верой в то, что теперь их мир достиг совершенства. Я вспомнила, как это было со мной, и горло сжала тягучая боль. Пришлось сглотнуть и отвернуться от сына, пряча подступившие слезы. Билли всегда замечал малейшие перемены в моем настроении, и мне хотелось по возможности оградить его от переживаний. Пусть, пока это возможно, наслаждается магией жизни, думала я, не желая вталкивать его в жестокий мир. Натянуто улыбнувшись, я потащила коляску в сторону, подальше от свадебной процессии.

— Красиво, да?

— Они будут жить во дворце, да, мам?

Скорее всего, в однокомнатной лачужке с земляным полом. Принцесса будет собирать коровьи лепешки, таскать хворост, носить на голове котелки с водой — и так до конца жизни. Половина ее детей умрет во младенчестве. А удалой принц станет, может быть, рикшей и будет, пока позволяет здоровье, таскать коляску. Или сделается крестьянином и попытается жить с земли, упрямой и неуступчивой, глядя, как умирают его дети, и моля богов ниспослать дождь.

— Нет, милый, не во дворце. Они обычные люди, но сегодня у них праздник.

Я не стала добавлять, что присущая индийцам устойчивость, способность приспосабливаться к обстоятельствам, наверно, поможет им выжить — в отличие от таких недотеп, как мы.

Резня в Амритсаре и картина свадебной процессии легли на сердце камнем. Идя по пыльным, немощеным улицам, я оглядывалась по сторонам, высматривала признаки беспорядков, сообщения о которых так обеспокоили Мартина. Двое мужчин на крыше преспокойно жевали пан, сплевывая на землю красную жижу; босоногий индиец в белой шапочке прошел мимо, щелкая семечки; маленькая девочка сидела на корточках, держа в руках белого кролика. Индия убаюкивала, навевала свой магический сон. Жизнь продолжалась.

Люди носили те же самые сари, дхоти, чадры, панджаби, дупатты, курты, ермолки и тюрбаны, что и их предки на протяжении веков, и сама улица, наверно, не очень изменилась с тех пор, как по ней ходили Адела и Фелисити. Я попыталась поместить сюда викторианские парасоли и корсеты и ощутила непрерывную, связующую нить времени. Картина получилась идентичная, исключая разве что нищих-попрошаек, особенно детей.

Их было слишком много, истощенных маленьких оборванцев со спутанными волосами, тонкими, кожа да кости, ногами и протянутыми ручонками. Я не могла отвернуться от крошечных смуглых ладошек, жестких и цепких, как лапки, от изможденных сморщенных мордашек. Они показывали, что хотят есть, совали в рот грязные пальцы, из темных глаз кричало отчаяние. Дети не должны быть такими. Я знала, что, как только положу монетку на одну ладонь, ко мне тут же слетится целая стайка попрошаек, быстрых и проворных, как крысы. Многие были примерно одного с Билли возраста, некоторые даже младше. Они пытались потрогать мою одежду, словно я была святым, облеченным целительными силами, и я в какой-то момент застыдилась своего богатства и беспомощности. Меня предупреждали — ничего не давать. «Даешь деньги, осложняешь проблему», — говаривал Джеймс Уокер.

Проблема заключалась в рабстве. Уокер рассказывал, что зачастую детей в рабство продают родственники, даже родители, которые не в состоянии прокормить их — пострадавших от землетрясения в Бихаре, оставшихся сиротами после войны в Пенджабе, беженцев из Западной Бенгалии, — и что выпрошенные деньги пойдут на покупку других детей. Тощие, грязные, беззащитные, они все же могли считать себя счастливчиками: попасть к хозяину означало остаться в живых.

Когда дети подрастали и уже не могли попрошайничать, их снова продавали — одних в услужение, других — заниматься проституцией. Все это я знала и усугублять проблему не хотела, но тех, кто не приносил определенную сумму, ждала порка. Выйти из этой ситуации победителем было невозможно, поэтому я всегда носила запас мелочи и давала каждому по одному пайсу — меньше пенни. Успокоить совесть помогало такое рассуждение: на покупку ребенка этих денег все равно не хватит, и, может быть, кого-то не побьют сегодня за то, что он принес слишком мало. Билли не спрашивал, почему дети попрошайничают, но смотрел на них с серьезным выражением. Я поспешила увести его, а чтобы отвлечь, указала на астролога, сидевшего на деревянном стуле под высоким растрепанным зонтом. Билли даже щелкнул фотоаппаратом. Потом мы сфотографировали сапожника, делавшего сандалии из старых автомобильных покрышек. Вокруг разговаривали на хинди, урду, телугу, бенгальском и еще каких-то языках, в результате получалась мешанина столь же непостижимая, как и сама культура. Я ловила видоискателем чайные палатки, забитые мешочками с ароматными листьями, — щелк; торговцев специями, стоявших за открытыми мешками с кумином, — щелк; окутанную редким дымком лавку с ладаном — щелк.

Однажды я отыскала здесь лавку особенно соблазнительных благовоний и с тех пор каждый раз останавливалась — вдохнуть аромат пачули, мирра, роз. Мне так хотелось купить заткнутый пробкой пузырек чего-нибудь, унцию Индии — только для себя. Обычно я не пользовалась духами, но как чудесно было бы привезти в Чикаго что-то особенное, чтобы в серый январский день поднести флакончик к носу и вспомнить. Но жить приходилось экономно, и я всегда точно знала — даже если Мартин этого не знал, — сколько денег в жестянке из-под чая. Так и не овладев искусством торговаться, я довольствовалась тем, что фотографировала торговца вместе с его изящными бутылочками, улыбалась и шла дальше.

Мы подошли к прилавку, где старик с широким и плоским монголоидным лицом продавал тибетскую бирюзу, ловко перекидывая костяшки на счетах. Кожа у него напоминала дубленую шкуру, а отполированные камешки цвета морской волны были аккуратно вставлены в изящные сережки, искусно переплетенные ожерелья и широкие браслеты, и все это колыхалось вокруг него подобием шторы из бусинок. Увлекшись, я слишком поздно заметила Эдварда и Лидию, рывшихся в корзине с полудрагоценными камнями.

— Эви, дорогая!

Эдвард вежливо приложил пальцы к козырьку шлема.

— Решили, раз уж застряли здесь, заняться покупками.

— Чудесные камни.

Лидия провела ладонью по пестрой шторе из ожерелий.

— Вы когда-нибудь видели нечто столь же вульгарное? — Она взяла камень размером с перепелиное яйцо, заговорщически улыбнулась и, наклонившись, добавила: — Но вот эти великолепны. Поторгуюсь, куплю по дешевке, а оправу сделаю в Лондоне.

Эдвард одобрительно кивнул.

— Мама?

Я с благодарностью повернулась к Билли:

— Что, милый?

— Мы со Спайком учимся рыгать. Хочешь послушать?

— Э-э-э…

Билли продемонстрировал.

— Ух ты. Очень похоже.

— Спасибо. — Он застенчиво улыбнулся.

Лидия поморщилась, как будто ей преподнесли на тарелке бьющееся сердце.

— Нет, правда, Эви, о чем вы думали, когда везли в Индию ребенка? Такой милый мальчик. Ну зачем?

Я удержала готовую сорваться с языка острую реплику и перевела разговор на другую тему:

— Услышала недавно одну довольно любопытную историю и подумала, что, может быть, вы сумеете пролить какой-то свет.

— Конечно, дорогая. — Лидия моментально переключилась в соответствующий режим: — Что вы услышали?

— Один эпизод из индийской истории, имеющий отношение к Великобритании.

Взгляд Лидии вернулся к корзине с бирюзой.

— Должна сказать, в индийской истории Великобритания имеет отношение ко всему.

— Действительно, — пробормотал Эдвард.

Я заставила себя изобразить улыбку.

— Это случилось в 1857-м. Восстание сипаев.

— Уверена, мне об этом ничего не известно. — Лидия уже отбирала камни. — Такие вещи вгоняют меня в депрессию.

— А, да, сипаи. — В голосе Эдварда зазвучали властные нотки британского чиновника. — Туземцы на королевской службе. Получили форму, прошли хорошую подготовку — казалось бы, цените и будьте благодарны, так нет же, устроили бунт. Неблагодарные наглецы. Я вам так скажу, британцам это стоило многих жизней.

— Что же им так не понравилось?

— Поддались предрассудкам, поверили в какую-то ерунду насчет жира на винтовочных гильзах, — хмыкнул Эдвард. — То ли коровьего, то ли свиного, кто его знает.

— Не берите в голову, дорогая. — Лидия озабоченно посмотрела на меня. — Мы, знаете ли, приехали в Индию, чтобы не оставаться в Лондоне. Война и все такое… — Она нахмурилась, пытаясь найти адекватные слова. — Можете представить наше разочарование, когда мы оказались здесь. Все хорошее — английское, только не такое хорошее, как в Англии, а остальное просто трущобы. Мне, конечно, жаль их, но, откровенно говоря…

Эдвард облизал губу.

— Не поймите нас неправильно. Мы их жалеем, этих бедолаг. Но ведь они сами себе не помогают, верно? То же, что и в Африке. Тамошние кикуйю…^[16] Я много чего мог бы вам рассказать. — Он поднял бровь.

— Эдди, даже не думай. Только расстроишь себя.

К лицу прилила кровь, но голос мой даже не дрогнул.

— По-моему, Ганди как раз и пытается научить индийцев помочь самим себе. Но для начала нужно позволить им самим собой управлять.

— Ганди. — У Эдварда имя прозвучало как «Гэнди». — Политикан, изображающий из себя пророка. — Розовые пятна на щеках потемнели, обретя цвет сырой свинины. — Послушайте, миссис Митчелл, вам, янки, легко быть демократами в мелочах, но нам, британцам, приходится нести на себе ответственность за этот богом забытый угол.

Чуткий к переменам, Билли уловил раздражение в голосе Эдварда и, перестав кряхтеть, удивленно подался вперед.

— О какой ответственности вы говорите? — спросила я.

— Об ответственности за поддержание мира, разумеется.

— Разве это не очевидно? — фыркнула Лидия. — Особенно сейчас.

— Да, — согласилась я. — Сейчас этот самый мир сохраняется не очень-то хорошо.

Эдвард шагнул к нам:

— Мы в этой индо-мусульманской заварушке не виноваты.

— Вот как? А мне казалось, что именно Британия выступила за разделение. — Я уже едва сдерживалась.

— Разумеется! Эти цветные вместе не уживутся. Никогда не уживались.

— Здесь, в Симле, им это неплохо удается.

Лидия, похоже, утратила вдруг интерес к бирюзе.

— Нет, правда, Эви, я не понимаю, как вы можете говорить о какой-то морали, когда сами притащили невинного ребенка в это… эту… — Она обвела базар рукой в белой перчатке. — Ребенка… Своего малыша… — Голос ее дрогнул, лицо будто застыло.

Эдвард обнял жену за плечи:

— Все в порядке, дорогая. Держись.

Билли смотрел на Уортингтонов во все глаза. Я знала, что он не должен слышать все это, но, прочитав о резне в Амритсаре, просто не смогла удержаться.

— Может, вы и правы, Эдвард. У меня ведь нет вашего рафинированного чувства моральной ответственности. И я читала, как хорошо вы поддерживали мир в Амритсаре.

Все вокруг словно притихло. Перед глазами поплыли круги. Время замедлило ход. Мы смотрели друг на друга, молча, не шевелясь, точно застыв в холодном стазисе. После моей реплики об Амритсаре вернуться в рамки вежливого разговора было уже невозможно. Я поняла, что зашла слишком далеко. В конце концов, Лидия и Эдвард не имели к Амритсару никакого отношения. Я слышала, как щелкают костяшки на счетах, слышала ропот непонятных голосов и даже уловила периферийным зрением какое-то завихрение. Потом церковный колокол пробил полдень, и все вернулось в норму, звуки и движения. Эдвард дотронулся до козырька шлема:

— Приятно было поболтать, миссис Митчелл.

Лидия натянула белые перчатки:

— До свидания, Эви.

Провожая Уортингтонов взглядом, я ощутила мрачное удовлетворение. Вот и хорошо, может быть, теперь они станут избегать меня и не придется от них прятаться.

— Мама? — Я взглянула на сына и подумала, что он напоминает встревоженного херувима. — Спайк устал. Пойдем домой.

Но мне еще нужно было избавиться от Лидии и Эдварда. Я наклонилась и поцеловала Билли в щеку.

— Почему бы вам со Спайком не поспать немножко? — Я взбила подушечку и погладила его по голове. — А когда проснешься, мы попьем масалы.

Билли посоветовался со Спайком и прилег на подушку, прижимая к груди игрушечную собачку. Я устало выдохнула и направилась прочь. Как бы, убегая от Уортингтонов, не пришлось переходить Гималаи. Амритсар.Пальцы сами собой стиснули ручку коляски. Разве обязательно было срываться на Лидии и Эдварде? Что на меня нашло? Лицо все еще горело.

Обнаружив, что Билли уже спит, прижав к себе Спайка, я остановилась под мелией, села в узорчатой тени дерева и улыбнулась торговцу шелком, обрызгивавшему пыльную землю у своей лавки. Он поклонился в ответ.

Рассеянный солнечный свет пробивался сквозь крону мелии. Мартин как-то рассказывал, что в деревнях люди до сих пор чистят зубы ее прутиками. Свежие веточки этого дерева продавали и уличные торговцы. Я машинально подняла руку, отломила кончик ветки, пожевала, пока он не смягчился, и потерла зубы. Вкус оказался горький, вяжущий, но мне было приятно почувствовать себя немного дикаркой, к тому же и волокна мелии приятно массировали десны. Мне стало вдруг смешно. Какой абсурд! Рыжая американка возмущается чьей-то аморальностью, а потом смущается из-за того, что у всех на глазах трет зубы размятой веточкой. Я рассмеялась вслух и вдруг поймала себя на том, что не переживаю больше из-за Уортингтонов.

Вдохнув горного воздуха, я встала, взялась за ручку коляски и направилась к табачной лавке — купить пачку сигарет «Абдулла». В Чикаго я курила немного, одну сигарету «Рэли» после еды и одну на ночь, но эти сигаретки, короткие, овальные, с золотым ободком на конце, мне очень нравились. Сначала меня угостила ими Верна, а потом я пристрастилась и стала курить постоянно. Мартин курил биди, тонкие местные сигареты из нарезанного табака, завернутого в лист черного дерева, перехваченный ниткой, но они оказались слишком резкими. Мартину биди только добавляли сходства с индийцами, но он говорил, что так ему легче находить общий язык с местными жителями.

Пройдя по улочке за китайской обувной лавкой, я попала в тихий тупичок у старого храма, сложенного из желтого кирпича на каменных руинах более ранней постройки. Открытые деревянные двери с тонкой работы резьбой, птицами и цветами, словно приглашали войти. Над дверьми трепетали выцветшие молитвенные флажки. Я заглянула внутрь и при тусклом свете масляных ламп различила фигуру большого каменного Будды.

В индуистский храм нельзя входить в обуви, у мусульман есть правила ритуального омовения и покрытия головы перед входом в мечеть, но никакого протокола, касающегося буддистов, я не знала. Интересно, буддист ли Ганди? Нет, он индуист. Или мусульманин? А может, христианин. Парс или джайн. Джайнов считали страстными пацифистами, и некоторые из них даже носили маски, чтобы не вдохнуть нечаянно какое-нибудь микроскопическое насекомое. Они отказывались убивать даже блох. Индия — настоящий карнавал духовных практик с многочисленными ответвлениями, но в какой бы религии ни родился Ганди, он уже стал гуманистом, принимающим все религии — и ни одну из них.

Все восхищались Ганди, заставившим англичан уйти, но я втайне отдавала должное колонизаторам, сумевшим на столь длительное время утвердиться в этой стране конфликтующих табу, убийственной жары, средневековых княжеств и обилия смертельных болезней. Они создали копию Англии в одном из самых непонятных мест на земле, имея в своем распоряжении только мулов и твердую волю. Жизнь здесь была по-настоящему трудной, особенно для женщин. И кто мог найти тут счастье, за исключением разве что самых преданных строителей империи? В стойкости им не откажешь, но, как и все империалисты, они посеяли семена собственной гибели.

Все было слишком запутано, солнце припекало слишком сильно, и я слишком долго оставалась на открытом воздухе. Сумрачный интерьер и спокойное достоинство буддийского храма манили внутрь, и стоило только переступить порог, как на меня снизошло ощущение покоя. Здесь забывалось все: Уортингтоны, политика, даже Индия. В конце концов соблазн расслабиться превозмог осторожность. Я сбросила обувь у входа и осторожно проскользнула в храм, таща за собой машинку со спящим сыном.

Глава 13

1856

Из дневника Аделы Уинфилд.

Март 1856

Когда я сошла на берег в Калькутте, седые носильщики на пристани схватились со своими более молодыми конкурентами за право нести мои чемоданы. Они оттирали друг друга в сторону и тянули ко мне руки, успевая ткнуть соседа в спину острым локтем. Я никак не могла сообразить, сколько нужно заплатить и кого из них выбрать, все казались на одно лицо — смуглые, грязные от пыли, босые и шумные.

Из всего этого хаоса выбежал человек, державший в обеих руках ярко-оранжевую накидку. Когда он оказался ближе, я поняла, что это не накидка, а гирлянда из бархатцев; позже я узнала, что их продают для храмовых церемоний. Но с чего он решил, что я захочу купить гирлянду для храмовых подношений? Ах, это же Индия — вопросы, вопросы и никаких ответов. Я попятилась, немного испугавшись и этого незнакомца, и носильщиков, не зная, как от них отделаться.

Я оглядела бурлящую пристань, чувствуя, что начинаю паниковать, и вдруг заметила человека с табличкой, на которой от руки было написано мое имя. Лорд Чэдуик, несмотря на жару, остался в Калькутте по делам, как и большинство служащих Компании, и любезно прислал за мной своего слугу Касима, поручив забрать меня в порту и доставить в их дом на Гарден-Рич-роуд.

Касим немного меня напугал — высокий, смуглый, с гордой осанкой, в сверкающе-белом тюрбане и красном кушаке, обвязанном вокруг талии. Он показался мне воплощением всего того, что Фелисити рассказывала об этой невероятной стране. Исполненным благородства жестом он указал на ожидающий меня паланкин. Я забралась в сумрачное, занавешенное пространство, а Касим надежно пристегнул шторки внизу. После сумасшедшего солнца и суматошного водоворота пристани перед глазами поплыли круги. Я поморгала и огляделась. Внутри было сумрачно, повсюду лежали подушки.

В паланкине я оказалась словно взаперти, но идти пешком по этому кипучему, безумному городу не посмела бы ни за что. Я довольствовалась тем, что расстегнула несколько пуговиц и чуть отвернула занавеску, чтобы хоть через щелочку взглянуть на Калькутту.

Бесконечный поток людей, все с какой-то ношей на спине или голове; улица из хижин, лавчонок и жалких лачуг. Мы двигались мимо торговцев рыбой, фруктами, мимо башенок из плоских лепешек и еще многого такого, чему я и названия не знала. Торговцы, у которых не было палаток, сидели здесь же на корточках, держа в руках кошку или разговаривая с птичкой в бамбуковой клетке, а их товары лежали перед ними на больших кусках ткани.

Жара стояла такая, какой мне еще никогда не доводилось испытывать, воздух тяжелый и душный, почти осязаемый, — казалось, его можно взять в руку подобно мокрой губке. Капельки пота скатывались на верхнюю губу, скользили по спине, и белье приклеивалось к коже. Я промокнула лицо платком, твердо решив при первой же возможности купить веер.

Я высунула голову из паланкина не столько для того, чтобы глотнуть воздуха, сколько из любопытства, и тут обросший бородой старик с глубоко запавшими глазами и выдающимися скулами перехватил мой взгляд. Его одеяние и серьезное выражение лица напомнили мне образы пророков Ветхого Завета. Как только мой паланкин приблизился к тому месту, где он сидел скрестив ноги на земле, я заулыбалась, ответом мне стал тяжелый взгляд. Он держал корзину, из которой вдруг показалась голова королевской кобры, желто-черная, с широко раздвинутым чешуйчатым капюшоном и трепещущим раздвоенным языком. Я отпрянула с ужасом и любопытством, и тут старик улыбнулся.

Я отпустила занавеску, снова погрузившись в ограждающую темноту, и, прежде чем у меня вновь хватило духу выглянуть наружу, что-то неуловимо переменилось. Уличные шумы ослабели, и я испытала приятное облегчение, потому что мы теперь были в тени. Я выглянула и поразилась богатству Гарден-Рид-роуд. Дома напоминали самые внушительные образцы мировой архитектуры — Тадж-Махал, Парфенон, базилику Святого Петра. Соседство такой монументальности с запустением, которое я наблюдала еще несколько минут назад, поражало. Мне оставалось лишь вглядываться в величественные белые здания с благоговейным трепетом, чего, собственно, и ожидали создатели всего этого от меня, да и от всякого другого на моем месте.

Калькутта разделена на Белый город и Черный город, и мы, въехав в Белый, в конце концов остановились перед роскошным домом Чэдуиков. Я вылезла из паланкина грязная, запыленная и оказалась меж белоснежными колоннами и каскадами цветов. Лорд Чэдуик приветствовал меня в крытом портике словами: «Добро пожаловать на этот островок Англии в самом сердце Индии. Теперь вы опять среди цивилизованных людей». Он сообщил, что Фелисити вместе с матерью отбыла в Симлу более месяца тому назад.

Март 1856

Дом словно разбегается во всех направлениях. Высокие потолки не замкнуты; голые стропила накрыты широким белым полотном. В одном месте мне послышался шум над головой, и, посмотрев вверх, я увидела, как что-то поспешно убегает по ткани. Тут я начала понимать, что окружающая нас живность — от крошечного грызуна до огромного насекомого — может без труда пробраться сюда, а ткань всего лишь предохраняет от того, чтобы они не падали нам прямо на голову. Теперь я знаю, что так обычно и устроены все большие особняки в Калькутте. Поначалу мне казалось глупым так беспокоиться из-за каких-то муравьев или ночных бабочек, но насекомые здесь вовсе не того размера, что английские букашки. Однажды у себя в спальне я обнаружила жука размером с небольшое яблоко!

Полы здесь каменные, прохладные, а стены украшают головы убитых на охоте животных. Кругом полно прекрасной массивной мебели, столов с мраморными столешницами, заполненных цветами японских ваз. Все это так по-английски и вместе с тем — иначе.

В мой первый день в спальню с огромной кроватью под москитной сеткой меня сопровождали целая череда носильщиков и босоногая молодая женщина в белом сари. Я оглядела просторную комнату с высокими деревянными панелями и массивной дубовой альмирой. Я бы и не поняла, что нахожусь в Индии, если бы не стекавший по спине пот и москитная сетка. А еще женщина в белом сари, наполнявшая розовой водой латунный таз. Большой тростниковый веер — панке — поскрипывал вверх-вниз у меня над головой, перемешивая знойный воздух. Я проследила взглядом, куда идет веревка от опахала, и увидела маленького смуглого мальчика, сидевшего в углу комнаты. Потом я узнала, что в некоторых домах в стенах просверливают дыры, чтобы слуга мог управлять веером, находясь за пределами дома. Однако местные, те, кто прожил в Индии достаточно долго, настолько не стесняются своих слуг, сидящих здесь же в комнате, что обращают на них внимания не больше, чем на многочисленные стулья и скамеечки для ног. Темные фигуры бесшумно скользят вокруг, входят неожиданно и неслышно, но никто не замечает их.

Я присела на кровать, не вполне понимая, что же делать дальше. Носильщики оставили мой багаж на полу комнаты, но станет ли эта женщина в сари распаковывать его, как это обычно делает горничная для своей леди в Англии? Я потянулась, чтобы расшнуровать ботинки, но она — моя прислуга, как я теперь поняла — уже стояла у моих ног с тазом ароматизированной воды. Она улыбнулась, мягко отведя мои руки, и сама сняла мои ботинки. Я попыталась представить милую, веселую Кэти столь же услужливой и только улыбнулась.

Девушка отправила из комнаты мальчика и жестом попросила меня встать. Потом помогла мне раздеться до сорочки, чтобы освежить меня розовой водой. Было так жарко, я устала и чувствовала себя одиноко без Кэти, и сердце болело, скучая по Фелисити. Я застонала, когда служанка прикоснулась к моему лицу прохладной губкой. Когда она закончила обмывать меня, то поклонилась, словно я оказала ей честь, и, захватив таз и ведро, покинула комнату.

Я забралась на кровать, опустила москитную сетку и легла, раскинув руки и ноги. После месяцев, проведенных в гамаке, настоящая кровать казалась невероятной роскошью. Я лежала, удивляясь тому, что до сих пор не ценила ее по достоинству. Мальчик, наверно, вернулся к опахалу, так как тело мое ощутило ритмичное движение воздуха. Думаю, я могла бы умереть от наслаждения в этот момент, но…

О, Кэти…

Я смотрела на провисающий надо мной сетчатый полог, радовалась благополучному завершению путешествия и комфорту приюта, но никак не могла избавиться от ощущения, что все движется, что кровать покачивается — на океанских волнах или шестах паланкина. Ни ум, ни тело не знали, где это происходит.

Март 1856

Все как в Англии. Каждый вечер мы едим вариации одного и того же обеда: суп, за которым следует рыба, отбивные, переваренные овощи, а затем пудинг и портвейн. Как полагает «бывалый» лорд Чэдуик, обильное потребление мяса и вина — лучшая мера для сохранения здоровья. Интересно только, почему никто до сих пор не удосужился заметить, что индусы в этой стране отлично обходятся более легкой пищей из риса и овощей уже тысячи лет, не страдая от тех болезней, которым в большинстве случаев подвержены англичане.

Прошлым вечером, пока я трудилась над бараньей отбивной, корочка жира на ней начала постепенно белеть и затвердевать наподобие свиного сала, а лорд Чэдуик наклонился ко мне и заговорщически подмигнул. «Сытная еда очень важна, — сообщил он. — Голландцы говорят, что если бы мы могли поменять нашу кровь на местную, то получили бы защиту против всех болезней, но не стоит этому верить. — Он резко кивнул. — Мясо и вино — вот беспроигрышный билет. Так что подналягте, моя девочка».

Лорд Чэдуик спросил, не собираюсь ли я возвратиться в Калькутту вместе с Фелисити после того, как пережду жару в горах. Если девушке не удается найти себе мужа там, она возвращается в Калькутту на прохладный сезон, чтобы посещать балы и развлечения с расчетом на достойное предложение. Помня о том, что Фелисити не собиралась возвращаться, я ответила, что где бы ни была Фелисити, я буду вместе с нею. После обеда я люблю погулять в саду и частенько ловлю заманчивые запахи местной стряпни. Вот присоединюсь в горах к Фелисити, и она познакомит меня с индийской кухней, так как тяжелая английская пища совершенно не подходит здешнему климату, что бы там ни говорили «бывалые».

Март 1856

По вечерам у нас случаются английские развлечения — клавесин или пианино, — но прошлым вечером лорд Чэдуик устроил забаву в местном духе в честь здешнего набоба, с которым у него какой-то бизнес. Перед нами появилась девушка, лет не более тринадцати, завернутая в ярды и ярды бирюзового шелка, отделанного по краю золотой каймой. Слуги отодвинули штору, и вот она стоит в дверях, придерживая уголки своего одеяния на уровне плеча и напоминая гигантскую бабочку. Слева от нее, скрестив ноги, уселся очень смуглый мужчина, кончиками пальцев и ладонями отбивающий ритм на табла. Справа другой смуглый человек пилил смычком на ситаре. Музыканты казались неприметными придатками к тому ослепительному созданию, что находилось между ними. Филигранные золотые серьги обрамляли лицо цвета меди, и она ни разу не улыбнулась и не посмотрела прямо ни на одного из гостей. На ее веках не было никакой краски, не было краски и на ее губах, а блестящие, разделенные посередине черные волосы были зачесаны назад и собраны в аккуратный узел. Ее юное лицо затенили нарочно, чтобы не отвлекать внимания зрителей от танца. В освещенной свечами комнате ее тело было единственным движущимся цветовым пятном. Танцевала она с чувственной грацией, которую, казалось, не сковывали ни кости, ни сухожилия, ни даже сила тяжести. Никогда прежде я не видела ничего подобного. Сначала странная музыка звучала резким диссонансом, но ее серьезное лицо, ее плавные, змеиные движения и шорох кружащегося шелка заворожили меня. В ту ночь я влюбилась в Индию.

Апрель 1856

Вчера мы отправились в горы. Здесь их называют «холмами», хотя речь идет о могучих Гималаях. «Если говорить „отправляемся в горы“, кто-нибудь может подумать, что мы собираемся в Швейцарию», — объяснил лорд Чэдуик. Нас ждет путешествие более чем в тысячу миль — от Калькутты до Симлы, вначале по воде, вверх по Хугли, Гангу и Ямуни на баджеро — это такой вид судна, объединяющий баржу и плавучий дом, — а в конце немного пройти по суше. Я говорю «нас», поскольку отправляюсь в путешествие не одна, а с компаньонкой, миссис Дейзи Кроули, также отбывающей в горы, чтобы спастись от жары. Симла известна как самое лучшее в горах место на время жаркого сезона. В Клубе будет множество развлечений (большая часть которых задумана специально для девушек Рыболовецкого Флота). Мы с миссис Кроули везем с собой по четыре больших сундука с одеждой, упакованной в вощеную ткань. Есть еще ящики с кухонными принадлежностями и еще один сундук с моими книгами и журналами и бумагой для набросков — Фелисити.

Миссис Кроули, которой уже приходилось прежде совершать такое путешествие, наняла целую армию слуг, которые зарабатывают на этом, как я понимаю, не многим более, чем хватило бы на дневное пропитание. У каждой из нас есть своя служанка для выполнения личных нужд, дхоби для стирки одежды, два чистильщика для содержания в порядке вещей, повар, официант и несколько кули — грести и переносить грузы.

Я расхаживала по скользким берегам Хугли, сгорая от нетерпения, наблюдая, как потные кули грузят два баджеро — одно для нас, а другое для слуг.

Позже, когда судно уже набрало ход, я уселась на небольшом ратанговом стуле, привязанном к палубе. Со своего места мне были видны моющиеся в бурой воде женщины, их белые промокшие блузы и влажная, блестевшая под лучами солнца кожа; они улыбались и, нисколько не смущаясь, махали нам, когда мы проплывали мимо.

Я чувствовала, что Фелисити уже где-то рядом, и Индия представлялась мне зеленой и изобильной.

Апрель 1856

Когда, пройдя Хугли, мы вошли в Ганг, я заметила, что запах воды сменился на болотистый, древний. Время от времени влажный бриз доносил от прибрежных деревень ароматы готовящейся пищи, а однажды громадная стая ворон сорвалась с дерева и заметалась над нами, закрыв свет, словно зловещая черная туча. Суеверные слуги показывали на нее и кидали в Ганг зерна риса — испрашивали защиты. Миссис Кроули посмеялась над ними.

Жилистые гребцы, отталкиваясь шестами, вели нас мимо желтых полей горчицы и маленьких рисовых делянок, там и тут вспыхивающих вкраплениями красного, золотистого и синего — сари черноволосых женщин, которые наклонялись и выпрямлялись, наклонялись и выпрямлялись, ухаживая за нежными зелеными ростками. Интересно, делала ли Фелисити эскизы, когда проплывала вдоль этих берегов. Было бы приятно сравнить мои описания с ее набросками.

Май 1856

После трех недель путешествия по воде пришел черед последнего, сухопутного этапа. Мы проходили через джутовые поля по узенькой тропинке, которая, петляя, убегала в горы и исчезала за далекой рощей. Кули погрузили наши чемоданы и сундуки на запряженные толстошеими волами грубые повозки, хаккери, а миссис Кроули сказала: «Дальше поедем на дхули». Она указала на две длинные замысловатые штуковины, лежащие на земле. Дхули оказались разновидностью паланкина, но более похожими на крытые носилки. Вместо стула или скамейки — толстый, набитый соломой матрас из муслина, полотняная крыша, занавески со всех сторон.

Я заползла внутрь и, как только носильщики взялись за бамбуковые рукоятки, упала на спину, да так и осталась лежать. Пока мы поднимались в гору, сидеть было совершенно невозможно. Я пришла в ужас от перспективы пролежать на спине в закрытом дхули все шесть дней путешествия. Все равно что путешествовать в гробу, не обладая при этом бесчувственностью трупа. Проворные, как козы, носильщики трясли меня нещадно, а я прислушивалась к скрипу колес наших повозок и гадала, сколько же женщин уже совершило путешествие на этом нелепом приспособлении.

Вечером мы остановились и разместились на ночь в простых палатках и темных бунгало, придорожных хижинах с плетеными кроватями, «этими штуковинами, на которых можно сломать себе спину», как отозвалась о них миссис Кроули. Как приятно выбраться из дхули в конце дня и постоять вертикально, потягиваясь, пока слуги разбивают лагерь. Ночь в Индии опускается внезапно, падая, как занавес на сцене. Мы зажгли лампы, чтобы поесть вилками с тремя порядком затупившимися зубцами. На обед почти всегда были рис и мурги, что-то вроде местной птицы, только это совсем не то, что цивилизованная английская птица. Мурги кочуют по всей Индии, мясо у них жесткое, и есть их все равно что жевать мокрую бумагу. И все же повар так искусно их готовил, что блюдо получалось достаточно сносным.

Я заметила, что стоит разбить лагерь возле какой-нибудь деревни, как утро застает нас с тем же количеством слуг, но совсем не в том же составе. Миссис Кроули объяснила, что так бывает и что здесь не о чем особенно задумываться, поскольку мы ничего не теряем и рабочих рук по-прежнему хватает. «Они все на одно лицо», — сказала она, отмахнувшись от моих вопросов.

После обеда я сижу в прохладной, мягкой темноте, прислушиваясь к ночи — сверчкам, уханью и шороху в кронах, — и пишу свой дневник. Мне нравится запах горящего дерева в разреженном горном воздухе, мирное похрапывание миссис Кроули и тихие голоса собравшихся у своего костра слуг. Не так уж это трудно — найти радость на этой земле.

Май 1856

На третий день я отказалась от дхули — к вящему неодобрению миссис Кроули и недоумению наших носильщиков. Мой бунт был вызван не только клаустрофобией и скукой, но и нелепостью того факта, что мои надежно защищенные ноги не касаются земли, тогда как босые «бои» тащат меня в гору.

Миссис Кроули всячески выражала свое недовольство и ворчала, закрываясь на целый день, а ее носильщики с завистью смотрели на моих «боев», поднимающих пустые носилки.

Приблизительно через час они стали перебрасываться насмешливыми репликами на своем языке, смысл которых я понимала, даже не зная языка. Четверо хмурились, обремененные тяжелой ношей, а другие четверо, улыбаясь, несли носилки, в которых не было ничего, кроме соломы и бамбука. Была ли то несправедливость, которую надлежало исправить, или гримаса судьбы, которую должно сносить? Один из носильщиков похлопал себя по заднице, кивая на дхули миссис Кроули, без сомнения не слишком деликатно ссылаясь на ее пышные формы. Но вскоре их разговор перешел в более мирное русло, и они стали сменять друг друга через равные промежутки времени.

Я шла по тропинке, затененной соснами и елями, дивясь изобилию рододендронов, малиновыми пятнами разбросанных среди дикой растительности и покрытых лишайниками скал. Озорные обезьяны носились по деревьям, а воздух был разреженный и чистый. Бедная миссис Кроули, погребенная в своем дхули, так никогда и не узнает, что потеряла.

Май 1856

Сегодня, на гребне горы, мне явилось невероятное видение — английское поселение на высоте семи тысяч футов над уровнем моря.

Симла!

Обезьяны карабкались по построенным из дерева и кирпича домикам, и, пробравшись сквозь густую рощу кедров, я увидела едва различимые шпили церкви. Гряда за грядой синие горы, словно волны, окружали нас, снежные вершины блестели вдали. Мы проследовали вдоль крытых палаток индийского базара, прижавшегося к подножию горы, а потом, переменив направление, отправились в Масурлу.

Май 1856

Я прибыла в Масурлу вчера. Миссис Кроули отправилась в Симлу, а я осталась здесь, в деревне, в очаровательном бунгало Фелисити. Носильщики поставили мой дхули под красивым сандаловым деревом, откуда видно крышу бунгало и веранду, увитую цветами и лианами.

Какой прилив энергии я ощутила, какое потрясение испытала, когда увидела Фелисити — как всегда, надменную, дерзкую и беззаботную. Пританцовывая, она спускалась по ступенькам веранды — босиком, в малиновом сари и с золотыми кольцами в ушах. Лицо ее потемнело под индийским солнцем, зато волосы посветлели, потому что она не носила пробковый шлем — топи, как его здесь называют, — предпочитая просто набрасывать на голову конец своего сари, когда солнце стояло высоко. Я бы сказала, что еще никогда не видела ее такой пышущей здоровьем. Миссис Кроули возмущена, и я нисколько не сомневаюсь, что в этот момент она уже рассказывает своим соотечественницам в Симле о молодой женщине, безвозвратно потерянной для цивилизации.

Но ни у меня, ни у Фелисити не было времени разбираться с тем, что может подумать миссис Кроули. Мы уже мчались, визжа как дети, навстречу друг другу. После долгого, крепкого объятия она отступила, осматривая меня сверху донизу — мою съехавшую шляпку, измятую юбку, мои покрытые рыжей пылью ботинки. «Адела, скажи мне, что ты не носишь корсет». Миссис Кроули запыхтела, как сделала бы и любая другая женщина на ее месте, если на ней корсет из китового уса. А Фелисити сказала: «Спасибо, что вы доставили ко мне мою дорогую подругу, миссис Кроули. Могу я предложить вам что-нибудь освежающее?»

Нам стоило бы умыться и выпить чашку чаю, но миссис Кроули глянула на бунгало так, словно видела перед собой святилище идолопоклонников. «Мне пора отправляться в Симлу», — сказала она, достаточно вежливо. На что Фелисити ответила: «В таком случае, доброго пути».

Мы помогли миссис Кроули вернуться в ее дхули, и Фелисити, вальсируя, увлекла меня в свой дом, в то время как носильщики следовали за нами с моими чемоданами.

Мы прошли через тенистую веранду, практически полностью укрытую вьюнками и лианами, и вступили в комнату с высоким потолком и голыми стропилами, очень похожую на то, что я видела в Калькутте, только меньше размером. Пол устилали бамбуковые циновки, накрытые сверху сине-полосатыми хлопчатобумажными ковриками, которые хорошо гармонировали с синими рамами окон и синими же ставнями. В каждой из двух спален стояло по альмире для одежды и белья, а окна были завешены сари цвета слоновой кости. Книги хранились в застекленных шкафах, чтобы уберечь их от термитов, а оштукатуренные стены были окрашены в прохладный серый цвет.

«Садись, Адела. Ты наверняка очень устала», — сказала она и тут же сама плюхнулась в плетеное кресло, стоящее у дивана с овальной спинкой.

Я села в другое, обтянутое парчой, с крепкими подлокотниками из тикового дерева, и заметила, насколько прохладнее внутри, чем снаружи. Фелисити указала на плетеные тростниковые экраны, прикрывающие окна: «Слуги держат их сырыми в жару, тогда сквозь них проникает прохладный ветерок».

«Ты хорошо выглядишь, Фелисити, — сказала я, и она одарила меня своей удивительной, неожиданной улыбкой. — Но твое платье… на тебе нет туфель и… где твоя мама?»

«Конечно же, у меня есть туфли, глупая ты гусыня. Но в доме они мне просто не нужны, не так ли? А еще ты вскоре сама убедишься, как красиво носить сари, как оно элегантно, не хуже любого бального платья и во сто раз удобнее. А что касается мамы… — Она беззаботно рассмеялась. — Мама — жена губернатора и никогда не станет жить в таком непритязательном бунгало, как это. Ты же видела наш дом в Калькутте».

«Но где она тогда?»

«У нее прекрасные номера в гостинице Симлы, где она может есть чудные булочки в „Пелити“, играть в вист и наблюдать за игрой в крикет с другими леди из ее Клуба. Она играет в теннис, обожает джин по вечерам и безобидно флиртует».

«Ты вообще когда-нибудь видишься с нею?»

Фелисити уже не улыбалась.

«Когда я прибыла в Калькутту, то долго стояла на причале, ожидая ее. А она стояла совсем рядом — мы просто не узнавали друг друга, пока почти все не разошлись. Конечно, прошло десять лет, но мы действительно не узнали друг друга. — Она пожала плечами. — Маму шокирует та жизнь, которую я для себя выбрала, но у меня есть свои деньги, а у нее свои, и потому…»

Ее голос замер, но еще до того, как я смогла ответить, Фелисити посмотрела куда-то мимо меня и позвала: «Входи, Лалита. Познакомься с моей хорошей подругой, мемсаиб Аделой». Я повернулась и увидела девочку в белом сари, двенадцати или тринадцати лет, скользнувшую в комнату. Она поздоровалась со мной, а потом, молитвенно сложив руки у подбородка, вышла.

«Лалита — моя служанка, что-то вроде горничной для леди, она будет прислуживать и тебе». При этих словах я, должно быть, побледнела, так как Фелисити поспешно добавила: «Мне так жаль Кейтлин. Ее потеря, наверное, стала для тебя тяжелым ударом». «Я ничего не могу с этим поделать. Думаю о ней каждый день». Мы замолчали, а человек в длинной белой рубахе и синем тюрбане внес поднос с чаем и ломтиками манго, разложенными на тарелке.

«Спасибо, Халид, — поблагодарила его Фелисити и кивнула на поднос: — Пожалуйста, подкрепись немного. Водонос готовит для тебя ванну, а потом можешь вздремнуть. Комната проветрена и готова тебя принять. — Она разлила чай кремового цвета из чайника, на котором кое-где виднелись сколы. — Это индийский чай. Масала чай». Она передала мне чашку, и я с наслаждением попробовала восхитительный, сладкий и пряный на вкус напиток. Откинувшись в кресле, я внезапно ощутила навалившуюся на меня усталость. Нет больше никаких баджеро и дхули, никакой миссис Кроули и душных гостиных в Калькутте, а леди Чэдуик счастливо поедает свои булочки в Симле. Все просто замечательно. Я положила голову на спинку кресла, наблюдая за кривоногим водоносом, который таскал воду из колодца, грел ее на открытом огне, а потом переносил, наполняя оцинкованную ванну, по четыре галлона за один раз. Фелисити кивнула, и Лалита опустилась на колени у моих ног и сняла с меня ботинки.

Июнь 1856

По правде сказать, в Калькутте, путешествуя в паланкинах и перемещаясь из одной английской гостиной в другую, я не видела ничего индийского. Здесь разносчики-торговцы приходят прямо к дверям — со своими ящиками с разнообразной снедью, которые они носят на голове, а крестьянские повозки, запряженные волами, проплывают вверх и вниз по дороге, проходящей недалеко от дома. Служебные постройки располагаются настолько близко, что мы как будто живем вместе со слугами. По утрам мы для разминки ездим в деревню, а в полдень обезьяны уже скачут по сандаловому дереву, что растет перед бунгало, иногда запрыгивая через окна на веранду, чтобы усесться в плетеные кресла, словно в ожидании чая. Иногда Фелисити становится под сандаловым деревом и бросает им конфеты. Индусы считают сандал священным деревом и благоприятным знаком, если он растет перед домом. Нас окружают пурпурные дикорастущие гелиотропы, красные бугенвиллеи и белые рододендроны. Фелисити выращивает на клумбах под сандаловым деревом огненные индийские бархатцы и сажает вдоль веранды, просто потому что считает их веселыми цветами. Местные жители тоже любят бархатцы, используя их для гирлянд и храмов. Я решила, что их солнечный оттенок как нельзя лучше подходит для универсального символа радости. Все остальные цветы в той или другой степени зависимы от погоды, но только не стойкие цветки бархатцев, которые не берет ни жара, ни холод и которые неустанно расцветают лишь для того, чтобы радовать наши сердца.

Глава 14

1947

Приглушенный скрип резиновых колес коляски эхом разлетелся в тишине буддийского храма. Билли, к счастью, спал, а иначе бы его высокий голосок пробежался рикошетом по стенам. Каменный пол приятно холодил босые ступни; чувствуя себя незваным гостем, я лишь усилием воли удержалась от того, чтобы не ступать на цыпочках.

Помещение было намного меньше церкви Христа и напоминало ярко раскрашенные индуистские храмы, встречавшиеся здесь на каждом шагу. На одной стене висел исписанный каллиграфическим почерком свиток, на другой — разноцветная тангка, живописующая события индийских мифов. Как и в индуистских храмах, здесь не было стульев, а вместо Ганеши или Ханумана под золотистым балдахином сидел массивный каменный Будда, у ног которого горели масляные лампы, освещавшие подносы с подношениями: бархатцы, миска с рисом, печеные яблоки, папироски биди, черно-белая фотография, браслет из бисера — значение которых было известно только молящимся и Будде.

Относительная пустота храма ощущалась как нечто чужеродное. Я привыкла к мозаичному стеклу и органам, золоченым святым, серебряным канделябрам и потолку с голыми херувимами. В строгости, скупости убранства, пустоте присутствовало некое ощущение ожидания.

Человек в белой курте проскользнул через боковой вход и, мягко шлепая по каменному полу босыми ногами, подошел ближе. Поняв, что это не какой-то туристический аттракцион, я сказала:

— Извините… я просто вошла…

Его бритая голова отливала в пламени свечей бронзой, глаза напоминали кофейные зерна, а кожа была цвета темного меда. Лоб казался слишком большим, даже раздутым, а черты сдвинуты к центру. Уголки бровей слегка заворачивались вниз, придавая лицу выражение иронического терпения. Он не был красив, но лицо его располагало к себе.

— Все в порядке, мадам. — Он сложил руки в молитвенном жесте. — Я и сам здесь чужой.

Его британский акцент стал для меня полной неожиданностью.

— Вы англичанин?

— Евразиец. Родился в Дели. Мать — индианка, отец — англичанин. Что удивительно, он даже не пытался меня спрятать. Благодаря этому я стал очень удачливым евразийцем. Читал право в Кембридже.

От волнения закружилась голова, словно я выпила бокал шампанского. Этот индиец мог стать мостиком между Востоком и Западом, источником взаимопонимания.

— Позвольте спросить, почему вы вернулись в Индию? — Заметив в его лице, как мне показалось, разочарование, я поспешно добавила: — Нет, я не к тому, что вам не следовало возвращаться.

Он улыбнулся:

— Многих интересует, почему люди уезжают от комфорта и достатка Европы. Я вернулся три года назад с несколькими коллегами. Вернулся, чтобы помочь Ганди и отыскать духовные корни матери в Ладакхе. В настоящий момент пытаюсь медитировать в ашраме, но, откровенно говоря, получается не очень хорошо. Тишина почти невыносима, так что я каждый день оттуда сбегаю. Хожу по городу, слушаю звуки жизни и заканчиваю прогулку здесь.

— Что ж, это честно. — Я протянула руку: — Эви Митчелл.

Он не стал пожимать мне руку, но отступил, прижал сложенные молитвенно руки к носу и низко поклонился. Позже я узнала, что мужчины-буддисты, уходя в ашрам, должны воздерживаться от физического контакта с женщинами.

— Очень приятно, миссис Митчелл. Я — Хариприя, но вы можете называть меня Гэри. — Он чуть заметно улыбнулся. — Или Гарри, если хотите.

Я уже несколько месяцев пыталась понять Индию, и вот передо мной индиец, умеющий говорить на моем языке. Я увидела, как тяжелая, непроницаемая дверь в эту непостижимую страну качнулась и приоткрылась, и поклонилась Гарри в ответ.

— Пожалуйста, зовите меня Эви. — Я кивком указала на спящего Билли: — Мой сын. Вышли прогуляться, и я увидела храм. Захотелось войти.

— Понимаю. Людям это свойственно, не правда ли? Нас привлекают такие места, трансцендентность.

— Трансцендентность? Вот как?

— Думаю, именно так. — Он усмехнулся. — Или, как в моем случае, уход. Вставать приходится так рано, день потом кажется бесконечным. — Он покачал головой. — Пора возвращаться, а путь неблизкий.

— Вообще-то, если уж начистоту, меня привели сюда поиски информации. Напрямую это дело меня не касается, но заинтриговало изрядно. Видите ли, я живу в доме, где лет девяносто назад жила одна англичанка. Я нашла ее письма, и ее подруга похоронена на кладбище в Масурле. — Я остановилась, как будто оступилась, с удивлением поймав себя на том, что так свободно и легко рассказываю о Фелисити и Аделе совершенно незнакомому человеку. И продолжила: — По-моему, они были здесь во время восстания сипаев, и мне интересно, что с ними сталось. Но… — я пожала плечами, — девяносто лет…

Гарри улыбнулся — больше глазами, чем губами.

— В Индии девяносто лет ничего не значат. У монахов в ашраме есть записи, относящиеся еще к домогольскому периоду. Почти все, что здесь происходит, так или иначе оставляет след. Когда эти ваши леди обменивались письмами?

В груди мягко колыхнулось приятное волнение.

— Письма датированы 1855-м и 1856-м.

— Как их звали?

— Адела Уинфилд и Фелисити Чэдуик.

Гарри кивнул, отправляя имена в копилку памяти.

— Две молодые женщины, одинокие, в сельской местности? Весьма, весьма необычно. В те времена девушки приезжали в Индию в поисках мужей, а через год, если ничего не попадалось, возвращались домой. Об этих бедняжках так и говорили — «вернулись с пустыми руками». — Он снова покачал головой. — Но вы пробудили во мне любопытство. Я проверю наши архивы.

— Замечательно.

— Вы можете найти меня здесь, примерно в это же время. Бываю каждый день. В ашраме, наверно, думают, что я у себя в келье, общаюсь с моим внутренним «я». К сожалению, мое внутреннее «я» оказалось ужасным занудой.

Я рассмеялась:

— Уверена, это не так.

Билли зашевелился и сел. С припухшими глазами, позевывая после сна, он выглядел таким нежным, таким беззащитным.

— Привет, соня, — сказала я.

— Привет. — Билли посмотрел на Гарри, потом на меня, потом снова на Гарри. — А ты кто такой?

— Билли, так нельзя. Это грубо. — Я повернулась к Гарри: — Извините. Ему всего только пять.

Он улыбнулся и, наклонившись, сказал:

— Я разговаривал с твоей мамой.

Билли угрюмо взглянул на меня:

— Ты же не должна разговаривать с незнакомыми людьми.

— Это ты не должен разговаривать с незнакомыми людьми. К тому же мы знакомы, это Гарри.

Гарри наклонился еще больше и протянул руку:

— Рад познакомиться с тобой, Билли.

Такой прыти от своего сына я никак не ожидала. Билли выбросил вдруг руку и двумя согнутыми пальцами схватил Гарри за нос.

— Попался нос! — Он весело рассмеялся. Разрумянившиеся щечки напоминали восковые яблоки.

— Ох, милый. — Я виновато пожала плечами. — Этому его отец научил.

Гарри тоже рассмеялся:

— Ум ребенка. Остается только позавидовать.

— Нам пора. Приятно было познакомиться. — Я неуклюже сложила ладони. — Намасте. — И, помедлив, нерешительно добавила: — Надеюсь, мы еще увидимся.

— Я посмотрю, не упоминаются ли в наших записях ваши леди.

— Спасибо, вы очень добры. — Я развернула коляску, и Билли покрутил большим пальцем: «А твой нос у меня». Я смущенно улыбнулась, а потом, вспомнив еще кое о чем, обернулась: — Можно спросить?

— Да?

— Что вы думаете о Разделении?

Гарри посмотрел на меня немного устало:

— Думаю, что когда границы проводят по какому-то идеологическому принципу, то тем самым закладывают повод для будущих столкновений. Когда люди живут рядом, у них есть причина для сотрудничества.

— Но мы же в безопасности здесь, в Симле? Мне говорили, что здесь нам ничего не угрожает.

— Может, да, а может, и нет. Есть ведь вещи поважнее безопасности. — На его лице снова проступило выражение иронического терпения. — Да и что такое безопасность?

Глава 15

1856

Из дневника Аделы Уинфилд.

Июнь 1856

За нашим небольшим участком свободно бродят коровы. На дороге полным-полно запряженных быками повозок, верблюдов и слонов. И без конца люди, люди, люди. Женщины собирают с дороги коровьи лепешки и делают из них брикеты, которые высушивают на палящем солнце и используют вместо дров на кухне.

Я не могу разобраться с нашими слугами. Их у нас, по меньшей мере, две дюжины, хотя в домах для прислуги живет народу всегда больше, чем мы нанимали. Остальные — представители той же касты; они заходят поболтать или с расчетом на то, что и им здесь что-то достанется.

Считается, что у нас небольшой штат слуг, но для того, чтобы выполнить самую простую задачу, необходимо соблюдать те условия, которые диктуют кастовая принадлежность и обычаи. Например, слуга, прислуживающий за столом, не может позволить, чтобы на него упала тень слуги-подметальщика; индуисты не могут входить на нашу кухню и прикасаться к нашим тарелкам, потому что они осквернены. Как иностранцы, мы являемся для них неприкасаемыми. В качестве слуг предпочтительнее мусульмане, как последователи одного Бога и народ Книги, но я просто еще не научилась отличать их от индуистов.

Наш носильщик Халид днем работает в бунгало, но как они умудряются выполнять все предписания, живя все вместе в доме для прислуги? Только сайсы — грумы — живут отдельно, в стойлах вместе со своими пони, да еще Лалита приходит на работу из деревни.

У нас есть собственная корова, которую слуги считают приносящей еще большее счастье, чем сандаловое дерево. Покупать молоко от неизвестной коровы значит рисковать заболеть холерой и много чем еще, и это просто абсурд, если можно запросто избежать опасности. Пастух, поленившийся лишний раз сходить за водой для лошадей, считает честью для себя жить поблизости от священного аромата, распространяющегося вокруг коровы. Я видела на рогах у нашей буренки нити синих бус, видела, как она преспокойно жует сено, предназначенное пони.

Кухня расположена отдельно от бунгало, и Фелисити потратила немало усилий, чтобы подружиться с поваром Хакимом. Интересно, что движет ею — память о том, как ее пища была когда-то осквернена человеческим прахом, или ее демократические наклонности. Фелисити привела меня в кухню познакомить с Хакимом, и я, боюсь, не смогла скрыть огорчения, когда обнаружила, что кухней называется лачуга с грязным полом. В ней есть отдельная полка для дорогих сердцу Хакима специй, разделочный стол и плита, сомнительной надежности сооружение из неведомо где раздобытых кирпичей. Пламенеющие угли Хаким раздувал большим пальмовым листом; духовкой на этой кухне служил жестяной ящик. Я предлагала выписать из Калькутты или даже из Англии более подходящего повара, поскольку Хаким, судя по всему, и не собирается принимать во внимание замысловатые требования чужестранки. Однако Фелисити, привыкшую к такому порядку с детства, похоже, все устраивает.

Но я видела покрытые плесенью остатки еды и молоко, хранящееся в старой жестянке из-под керосина. Я подняла чайник, и из-под него бросился врассыпную целый выводок тараканов. На столе стояла принесенная с рынка корзина с цветной капустой, бобами и картофелем, но слабый писк выдал присутствие еще живого голубя со связанными крыльями, лежавшего на куске сырой баранины. Мусульманские законы запрещают убивать голубей, но поощряют их употребление в пищу. Решение напрашивалось само — предоставить бедному созданию скончаться собственной смертью.

Каждое утро в семь Халид подает нам в спальни завтрак — чота хазри. Я довольствуюсь чаем и тостами, но не отказалась бы от кеджери — жаркого из рыбы, риса и яиц, — если только на это можно надеяться в будущем. Рыба и яйца — первое, что должно подаваться по утрам, а приготовить их можно даже в нашем убогом сарае. И пусть Хаким вполне доволен своими владениями, я все же надеюсь убедить Фелисити построить более подходящее помещение для кухни. Уверена, это единственное, чего пока не хватает, чтобы довести это место до совершенства. Удивительно, но мне совсем не страшно в окружении чудных пейзажей, запахов и обычаев. Каждый новый день — это новое приключение, новое открытие, и мне уже начинает нравиться это постижение неведомого. Моя жизнь получила новые измерения, я чувствую, как становлюсь богаче. Видимо, английские розы и жареные бифштексы не столь уж необходимы для счастья.

Июль 1856

Предполагалось, что муссоны придут пятнадцатого июня. В этот день все поглядывали на небо — с надеждой и нетерпением. За несколько месяцев всем надоели опахала, горячий ветер и пыль на листьях, терпению должно обозначить предел, и после пятнадцатого июня терпеть дольше станет просто невмоготу. Вот почему, когда пятнадцатого июня солнце как ни в чем не бывало описало дугу по ясному небосводу, мы пришли в отчаяние.

Мы с Фелисити лежали в бунгало в состоянии, близком к ступору, слуги не откликались на зов, умер один из наших пони. На следующей неделе рикши стали отказывать в перевозке до наступления заката, водонос постоянно смачивал плетеные экраны на окнах, а заодно и себя, но ничего не помогало. Я просыпалась среди ночи, измученная и раздраженная, и шла будить слугу.

Иссушенная земля растрескалась, зарницы вспыхивали в небе, сандаловое дерево увяло и посерело под слоем пыли. Вороны прыгали, распахнув клювы, и жуткие запахи долетали со стороны реки. Восковые печати оплыли, книги протестующе покоробились, а опахало замирало лишь глубокой ночью. День за днем солнце опускалось за горизонт яростным раскаленным шаром, и местные гадали, чем они могли так прогневить Лакшми. Наконец, двадцать восьмого июня, над горами сгустились тучи. Все смотрели на них, не смея произнести и слова. Первый дождь с ревом обрушился на землю глухой стеной воды. Мы с Фелисити выскочили наружу танцевать босиком под ливнем. Крестьяне попадали на колени прямо в грязь, вознося благодарность богам. Дождь прекратился резко, и воздух сделался таким тяжелым, словно дышишь сквозь мокрую ткань. Но когда солнце выглянуло вновь, отмытый мир засверкал, а сандаловое дерево отозвалось птичьей трелью. От промокшей земли поднимался пар, а новые тучи уже сдвинулись угрюмо над горами, и муссон задул с новой силой. Не переставая лило целую неделю, и зловредная зеленая плесень начала расползаться по бумаге, одежде, кожаным вещам. Какие-то насекомые поедали мои книги, а сам дом будто вырастил себе шкуру. Термиты прокладывали ходы к бамбуковым циновкам, противные жуки, гусеницы и многоножки захватывали дом. Некоторые из насекомых очаровывали нас своей деликатной красотой: мотыльки с просвечивающими зелеными крылышками, кроваво-красные мухи и мохнатые гусеницы с оранжевыми полосками. Мы начали коллекционировать самых странных из них, складывая в банки.

По ночам луна проглядывает сквозь тучи и мерцает в лужах дождевой воды, дрожа, словно поле из упавших с неба звезд, вокруг нашей веранды. Мы засыпаем под кваканье лягушек и стук дождя по тростниковой крыше.

Август 1856

Вчера утром я слышала, как Фелисити кашляет в своей комнате, но потом она уверяла меня, что в этом нет ничего страшного. Я слышала, что чахотка, отступив и дав больному передышку, может вернуться через месяцы, а то и годы. Но Фелисити убедила меня, что чувствует себя превосходно. К счастью, я привезла с собой достаточный запас легочных облаток, которые, по всей видимости, и помогли ей во время предыдущего наступления болезни. От меня также потребовали взять с собой немалое количество хинина, ипекакуаны, порошков, касторки, ртутных солей и рвотного камня. Мать никак не могла остановиться, рассуждая о холере, черной лихорадке, тифе, дизентерии и малярии. Она трагически переживала возможность того, что я могу умереть прежде, чем успею выйти замуж. Меня так и подмывало сказать ей, что от всего этого единственным действенным средством, согласно Фанни Паркс, является большой черный кусок опиума в кальяне, но я сдерживалась, дабы не помешать ей отослать меня в Индию.

Днем мы накупили всякой всячины у бродячего торговца, появившегося в дверях в одном тюрбане и набедренной повязке, с жестяным ящиком на голове. Он разложил на веранде свои товары, и мы купили свинцовые карандаши, карболовое мыло, горный мед и ленты. Я почти купила еще и зубную щетку, но Фелисити предупредила, что щетку лоточник, скорее всего, стащил из дома какого-нибудь сахиба, а то и нашел в мусоре. Мы так и продолжали пользоваться палочками из прутьев дерева ним. Мне уже начинает нравиться их острый, горький вкус. Фелисити купила себе пару персидских домашних туфель — бархат цвета сливы и по нему золотая вышивка, — их задранные кверху носы привели ее в восторг.

Август 1856

Когда нам взбредает в голову выбраться из дома, мы едем через деревню. У Фелисити есть дурзи — так здесь называют портних, — которая шьет особенные юбки для верховой езды, они с разрезом посередине, так что можно ездить как в обычном седле, так и в женском. Сначала это казалось как-то непристойно, но теперь я привыкла. Не могу сдержать улыбки, представляя, какой вышел бы скандал, доведись кому-нибудь из наших матерей увидеть, как мы скачем подобным образом. Они бы решили, что мы потакаем себе в распущенности.

В деревне мы гуляем по небольшому базарчику, где торговцы сидят прямо на земле возле своих открытых палаток, покуривая кальян в ожидании покупателей. Иногда мы покупаем маленькие печеные тыквы, начиненные фенхелем и жареным луком, или горячий пирожок с овощной начинкой, завернутой в сложенный конусом лист, обжаренный на масле.

Фелисити использует эти поездки еще и для того, чтобы завезти чечевицу и успокоительную микстуру в маленький детский приют, который содержат шотландские миссионеры. На прошлой неделе, по пути в приют, я видела женщину, положившую голого малыша прямо в грязь на дорожке. Мы позвали ее, но она бросилась бежать и даже не оглянулась. Мы смотрели на тихонько плакавшую малышку, которая забылась скоро каким-то необычным сном. Фелисити спешилась и подошла к ней. Я видела, как помрачнело ее лицо, когда она осматривала раздутый живот ребенка. Фелисити сказала, что матери, возможно, нечем кормить ее, поэтому она оставила девочку нам. Мы отвезли малышку в приют.

Фелисити говорит, что эти дети становятся «рисовыми христианами», готовыми молиться любому богу за кусок хлеба. Но она никогда не ссорится с миссионерами и говорит так: «Лучше Иисус и полный желудок, чем рынок рабов. Четырехлетняя девочка стоит в Пешаваре двух лошадей». Не сомневаюсь, так оно и есть, но все же интересно, что почувствовала бы я, если бы явившиеся в Англию индийцы попытались обратить нас в свою веру.

Она привозит детям сахарный тростник, который они очищают зубами, а потом впиваются в сладкую сердцевину. Я видела, как Фелисити целовала детей с покрытыми коростой глазами и струпьями на ногах. Иногда она собирает под фикусом на территории миссии беспризорных и учит английским словам, что очень забавляет всех участников предприятия.

Боюсь, как бы к ней не привязалась какая-нибудь омерзительная болезнь, но она говорит, что родилась здесь и здешние хвори к ней не пристают.

Однажды, когда я с беспокойством оглядывала пыльный, забитый грязными детьми пятачок, она нежно коснулась моей руки и сказала: «Не суди и не порицай. Только радость».

«Дело не в осуждении, — ответила я. — Нужна осторожность».

«Адела, милая. В Индии каждый может выглядеть здоровым в полдень и лечь в могилу к обеду. Если приходится выбирать между радостью и осторожностью, то я выбираю радость». С этими словами она подхватила какого-то чесоточного, полуголого ребенка и, танцуя, унеслась прочь, напевая все ту же дурацкую американскую песенку «Леди из Кемптауна» и сопровождаемая ватагой оборванцев, счастливо орущих ей в такт.

Сентябрь 1856

Аллилуйя! Она согласилась построить приличную кухню. Хаким что-то бормотал себе под нос и дулся в своей зловонной хижине, совершенно ошарашенный идеей готовить внутри дома. Наверно, так бы чувствовала себя моя мать, если бы ей предложили держать в спальне волов. На кухне у чужестранцев все совсем не так, как надо ему, он не уверен, что там не убивают голубей или, да простит его Аллах, туда не забредет свиная отбивная. Когда он пригрозил уйти, Фелисити согласилась оставить старую кухню, уверив, что новая кухня нужна для того, чтобы доставить удовольствие нам. Тут он немного смягчился, но продолжал поглядывать на нас с подозрением, опасаясь, что новый порядок может сказаться на его заработке. Если мы решим сами покупать продукты, он потеряет комиссионные, которые берет с рыночных палаток. По-моему, свои счета Хаким ведет нисколько не лучше, чем готовит.

Кули ежедневно доставляют кирпичи и доски, а мы послали в Калькутту за прекрасной современной плитой.

Сентябрь 1856

Приглашения на танцы и любительские спектакли прибывают из Симлы с уверениями, что там на каждую женщину приходится шестеро мужчин. До сих пор нам удавалось отговариваться, но приглашение к чаю от матери Фелисити пришлось принять. Очевидно, ей захотелось наконец познакомиться с компаньонкой своей дочери и, возможно, удостовериться в том, что тревожный отчет миссис Кроули не лишен оснований. Фелисити сочла за лучшее успокоить мать, чтобы она оставила нас в покое.

Мы надели скромные платья и кринолины, пахнувшие камфарой от долгого хранения, и наняли легкую двуколку — тонгу, — которая и доставила нас в «Дамский клуб» в Симле, где мы сняли комнату на ночь.

Симла — до странности искаженный вариант английской деревни посреди индийского ландшафта: чопорные, наполовину деревянные коттеджи на фоне гималайских сосен, спускающихся террасами с холмов, затянутых туманами с далеких гор и дымом от горящего навоза, что поднимается снизу, из лабиринта местных кварталов. Вдоль широкой центральной улицы, известной как Молл, расположились многочисленные английские магазинчики с выставленными у дверей горшками с геранью, приличная вполне гостиница с кроватями из красного дерева и чайная «Пелити», где подают чай со сливками в тонких китайских чашках. Словно кто-то поднял целую английскую деревню — дом за домом, магазин за магазином, обычай за обычаем — и перенес все это в Гималаи. Молл заполнен британцами в легких двуколках и рикшами, но никаких индийцев, за исключением слуг, здесь нет. Имеются таблички с предупредительными надписями «Вход индийцам и собакам воспрещен». Мемсаиб в турнюрах попивают чай в открытых кафе, а маленькие белые дети в миниатюрных пробковых шлемах спокойно возятся поблизости. Среди них нет тех, кому больше шести-семи лет, потому что к этому возрасту их отсылают в Англию, как это было с Фелисити.

Посмотрев выше, можно увидеть высоко на горе церковь Христа, которая, со своими устремленными в небо шпилями и великолепными витражами, была бы вполне уместна где-нибудь в Англии. Глянув вниз, видишь длинные пролеты кривоватых каменных ступеней, ведущих в местный квартал: темные садки тесных улиц, переполненных крошечными магазинчиками, лавочками и храмами.

На расстоянии двух миль от Молла находится Аннадейл, площадка для крикета и поло. По выходным толпа благородных граждан рассаживается на складных стульях, чтобы посмотреть на мужчин, ловко управляющих пони на крутых поворотах под восторженные крики и стук копыт. Мы встретили леди Чэдуик и других дам ее круга — они называют себя Ссыльными — у «Пелити». Как бурра мем в своей группе, миссис Чэдуик восседала во главе покрытого льняной скатертью стола, уставленного тяжелым серебром и живыми цветами, и подзывала слуг одним властным щелчком пальцев. Фелисити была непривычно тиха, но выглядела совершенно очаровательно в своем слегка устаревшем, сшитом из розовой тафты платье с высоким воротником, которое она купила в «Суон & Эдгар». У нас даже были зонтики от солнца. Но, как можно догадаться, даже этого оказалось недостаточно, чтобы провести мемсаиб в широкополых тропических шлемах и накрахмаленных платьях. Может быть, они уловили исходящий от нас камфорный дух или уже признали Фелисити особой неисправимой и с труднообъяснимыми наклонностями. Я признана виновной уже в силу знакомства с ней. Тем не менее, соблюдая правила вежливости, все вокруг говорили о поло и крикете и фасонах из каталогов шестимесячной давности. Они поинтересовались, когда мы сможем вернуться в Калькутту, а мы замяли вопрос заранее сочиненной историей про больную служанку. Леди Чэдуик и ее приятельницы отбывают из Симлы в следующем месяце.

Мы с облегчением вернулись в наше маленькое дикое бунгало. В тот вечер Фелисити завернулась в свое любимое лавандовое сари, и мы, скинув туфли, уселись на веранде — послушать, как воркуют голуби, и посмотреть, как бриз играет в кроне нашего сандалового дерева. Легкая беседа замерла, когда на небе взошла луна, и мы, положив ноги повыше, расположились поудобнее, покуривая красивый бронзовый кальян Фелисити, снабженный мундштуком из черного дерева.

Сентябрь 1856

Бывают вечера, когда мы зажигаем лампу и усаживаемся на веранде с рукоделием — вяжем крючком или вышиваем декоративные наволочки для подушек. Туземные орнаменты великолепны в своей яркости, и я с удовольствием использую сочетание кораллового и бирюзового цветов в шали, которую вяжу. Яркие цвета хорошо дополняет золото. Моя пряжа из шерсти горных кашмирских козлят, мягкая и чувственная, окрашенная в сочные цвета, так подходит этому роскошному месту.

Фелисити здесь всем довольна: у нее есть наброски, благотворительная работа, пони и кальян, — а вот мне все больше и больше не по себе. И все из-за того, что скучаю по Кэти и каждый день думаю о том, что с нею сталось. Я посылала письма поварихе, но не получила никакого ответа. Когда вернусь в Англию — для стареющей англичанки это место не самое подходящее, — обязательно ее разыщу. Даже если бы ее не было уже в моих мыслях, чувственность этого места все равно напомнила бы мне о ней. Мужчины, блестящие испариной, женщины под тончайшими покрывалами, роскошный ландшафт — пышный, необузданный, плотский. Даже религия здесь, кажется, наполнена эротикой: в резных картинах индусов присутствуют изображения танцующих дев и беззаботных мужчин, соучастников блуда, а мусульмане заставляют каждого постоянно думать о сексе, держа женщин под паранджой за высокими стенами зенана.

Я с огромным облегчением отказалась от корсета и кринолина и поначалу чувствовала себя будто обнаженной, даже немного неряшливой, но легкость движений и радость свободного дыхания быстро заставили забыть о приличиях. Кринолины всегда воспринимались как глупая помеха, и я с радостью избавилась от них при первой же возможности. Теперь я одевалась в простые хлопковые платья, сократила количество нижнего белья, но не зашла настолько далеко, чтобы надеть сари… пока нет. А еще я просто не могу ходить босиком, даже по дому, большое разнообразие всяких ползучих тварей обескураживает меня. Впрочем, готова согласиться, что кожаные ботинки — немного чересчур для здешнего климата. Я остановилась на местных тапочках, сплетенных из джута.

Что касается Индии, то новизна впечатлений несколько стерлась, да и жажда приключений тоже пошла на убыль. Хотя все становится более знакомым, я чувствую, что это место слишком огромное, слишком древнее и слишком запутанное для меня, чтобы почувствовать себя его частью. Все равно что пытаться выхватить одно-единственное видение из непрерывно меняющегося калейдоскопа.

На этой неделе снова понадобится опахало.

Глава 16

1947

Как всегда улыбающаяся, Рашми в тот день еще и принесла гирлянду из ноготков, которую повесила на изголовье кровати.

— Что случилось?

— Это мала, на удачу Понимаете? Я делала пуджу для вас и господина.

Господи, снова.

— Спасибо, Рашми, но в этом нет необходимости.

— Не беспокойтесь, госпожа. Мала хорошо для Шивы.

— Отлично. Ладно, пусть так.

— Я знала другую белую женщину из Австралии. Она говорила, мала хорошо делает.

— Ладно.

— Вы знаете Австралию?

— Да.

— Красивая деревня в Англии.

— В Англии?

— Все белые люди там. Ооочень богатые, но в постели несчастные.

— Ладно. Спасибо за заботу.

— Для австралийской леди сделало хорошо.

— Для той, что в Англии?

— Да. — Она посмотрела на меня как на дурочку. — Теперь счастливая в постель. Вы тоже будете.

— Да, конечно.

Карри в тот вечер был какой-то бледно-розовый и густой от картошки, горошка и цветной капусты. Мясо опознанию не поддавалось. Мартин предположил, что это водяной буйвол. Устав убеждать его, что противостоять специям лучше йогуртом, а не водой, я добавила в красный карри целую миску райта, в результате чего чертова смесь приобрела цвет кожной сыпи. Блюдо стало напоминать желудочную микстуру, но остроту определенно потеряло. Мартин оценил после первой же ложки:

— Неплохо. Но по части перца ты наконец-то сравнялась с Хабибом.

— Наверно. У тебя новая курта?

С некоторых пор Мартин начал носить белые хлопчатобумажные туники, свободные и удобные. К тому же, по его словам, такая одежда помогала устанавливать более доверительные отношения с местными жителями. От западного костюма у него остались только габардиновые слаксы.

— Уокер показал дешевое место на лаккарском базаре. Он здесь так давно, что платит за все столько же, сколько и местные. — Мартин посмотрел на свою белую тунику. — Всего лишь тридцать центов!

— Ты только держись подальше от тех, кто носит ермолки и тюрбаны. Чтобы мусульмане не приняли тебя за индуса, и наоборот.

Мартин рассмеялся:

— Меня с индусом спутать трудно, уж больно акцент силен.

— Какие новости?

Продолжая есть, Мартин рассказал о новых стычках в Калькутте и Лахоре.

— Ганди пытается всюду поспеть, не допустить насилия, но… Да, старика все любят, но, когда разойдутся, его уже не слушают.

— Люди повсюду одинаковы. — Я положила себе розового риса. — Как связь? Провода режут?

— Есть пара случаев.

Я вздрогнула, и он торопливо добавил:

— Не здесь.

— Телефоны работают?

— Более-менее, — ответил Мартин после секундной паузы и потянулся за добавкой карри. Замкнулся.

Зная по опыту, что подробностей от него не добьешься, я перевела разговор на другую тему:

— Мы с Билли ходили сегодня на прогулку.

— Да?

— Наткнулись на Эдварда и Лидию.

— Повезло вам.

— Невыносимые люди.

Некоторое время Мартин задумчиво жевал.

— Парадоксально, но мир держится и на их самоуверенности.

— Ты, должно быть, шутишь.

Мартин отправил в рот очередную порцию карри.

— Британский империализм объединил мусульман и индусов в борьбе против общего врага. Но теперь англичане уходят и застарелые религиозные распри закипают с новой силой.

— Отсюда и необходимость разделения.

Мартин кивнул:

— Эту идею, иметь свою страну, поддерживают многие мусульмане, особенно их лидер, Джинна. Но времени до августа осталось совсем мало. Люди сбиты с толку и напуганы, а экстремисты с обеих сторон играют на обострение.

— Почему бы англичанам просто не уйти, и пусть индийцы разбираются сами?

— Им некому передать власть, нет центрального правительства. Британцы правили здесь столетиями. У Ганди есть Индийский национальный конгресс, состоящий преимущественно из индусов, у Джинны есть Мусульманская Лига, но цели у них разные. — Рассказывая, Мартин не забывал и есть. — Добиться компромисса трудно, потому что индусы и мусульмане привержены своим религиям. В этом их идентичность.

— Кстати, о религии. Рашми проводит для нас пуджу.

— Что?

Я не собиралась ничего ему рассказывать, но хотела увидеть его реакцию. Будет ли он извиняться? Смутится? Посмеется?

— Рашми говорит, что в нашей постели нет секса. Она молится Шиве. — Я потянулась к тарелке, втайне надеясь, что он возьмет меня за руку.

Мартин, фыркнув, положил вилку.

— Отлично.

— А по-моему, забавно. Разве нет?

— Да уж, весело. — Он раздраженно потер лоб, как будто сама мысль о сексе со мной была оскорбительна. Смущенная и уязвленная, я не могла вот так взять и отступить от затронутой темы.

— Сегодня встретили человека из ашрама. Билли схватил его за нос, как папа делает. — Я невольно улыбнулась. — Его зовут Гарри. Интересный мужчина.

— В Масурле есть ашрам? — рассеянно спросил Мартин.

— Нет, мы встретили его в городе.

— Что?

— В Симле. Там же, где наткнулись на Эдварда и Лидию.

— Ты ездила в Симлу с Билли?

Я вскинула бровь:

— А что тут такого?

Мартин отодвинул тарелку:

— Я тебе не верю.

— Мы просто прогулялись.

— Повсюду беспорядки, протесты, а ты тащишь Билли на прогулку? — Он постучал пальцем по голове, показывая, что кто-то здесь ведет себя как ненормальный.

— Ох, ради бога. Симла — спокойное, тихое место. Или ты считаешь, что мы должны сидеть дома как пленники?

— Это спокойствие может взорваться в любую минуту. — Голос его поднялся на пару децибел. — И я полагаю, что вы с Билли должны держаться подальше от неприятностей.

Я отложила вилку и пристально посмотрела на него:

— Мы жили в большом городе с высоким уровнем преступности. Мы ходили по магазинам и в кино. Гуляли по центру. Ездили в автобусах. Бывали в ресторанах, на озере. И мы никогда даже не думали о том, что надо опустить жалюзи и забиться в уголок. Мы читали в газете об ужасных вещах, но продолжали жить своей жизнью. И вот теперь, приехав через полмира в это чудесное место, ты хочешь, чтобы мы сидели взаперти?

— Городская преступность и гражданская война — не одно и то же. — Мартин швырнул на стол салфетку. — Не думал, что мне придется это сказать, но выхода нет. Я запрещаю вам выходить в город.

— А как же мои занятия?

— Занятия у тебя в деревне. Недалеко — можно.

Оттого что он определил границу, стало только хуже. До стены гарема гулять можно, до забора с колючей проволокой — да, но дальше — ни шагу. Я взялась за края стола, словно для того, чтобы не взвиться, не разлететься на кусочки, и громко произнесла:

— Не говори ерунды. Никакой войны здесь нет. Война закончилась. Понимаешь? Война закончилась.

Мартин вскочил, опрокинув стул. Я вздрогнула, а он уже стоял надо мной, сжимая кулаки, и мышцы у него на шее бугрились, жилы натянулись струнами. За спиной раздался всхлип. Я повернулась и увидела Билли. Он сонно тер глаза, в другой руке поник Спайк.

— Вы чего кричите?

— Все хорошо. — Я встала, подхватила сына на руки. Он сразу же опустил голову мне на плечо.

— Извини, сынок, — пробормотал, поднимая стул, Мартин. — Все в порядке.

Я отнесла Билли в спальню, уложила в постель. Он посмотрел на меня:

— Не люблю, когда вы с папой кричите.

— Знаю, Персик. Прости, что разбудила. — Я подсунула ему Спайка.

— Мне страшно, когда кричат.

— Не бойся. Все хорошо. — Я поцеловала его и опустила сетку. — Больше никто кричать не будет. Обещаю. А теперь засыпай.

Билли обнял Спайка. Я вышла и остановилась в коридоре. Если вернуться в столовую, мы снова разругаемся, снова раскричимся. Я прошла в спальню и закрыла за собой дверь, только близость сына помешала мне хлопнуть ею как следует.

На следующее утро я обнаружила Мартина на диване, где он и провел ночь, укрывшись кораллово-бирюзовой накидкой. Посмотрев на него, храпящего и небритого, я заметила на сервировочном столике наполовину пустой стакан со скотчем. Сколько еще? Сколько еще так будет продолжаться?

Преподобный Локк был долговязым англичанином, бледное, рыхлое лицо и католический воротничок маскировали натуру забавную и остроумную. Когда утром того дня я открыла ему дверь, он церемонно поклонился и широко улыбнулся, без всякого смущения продемонстрировав редкие зубы.

— Миссис Митчелл! — Это прозвучало как объявление.

— Хорошо, что вы зашли, святой отец.

Я открыла дверь шире, и он, входя, помахал моей карандашной запиской:

— Желаете провести в отношении нас следствие? Ищете скелеты?

— Вовсе нет. Меня заинтересовала история Индии.

— Смею предположить, скелеты вы найдете в любом случае, хотите того или нет. Люди, знаете ли… — Он изобразил какие-то круги в воздухе, словно предмет сей слишком странен и непостижим.

— Не хотите ли чаю?

— Замечательно! — Преподобный опустился в зеленое кресло, а я заглянула в кухню и попросила Рашми приготовить чаю. — Так что вы о нас думаете? — спросил отец Локк, когда я вернулась. — Только не говорите, что вы прожили здесь слишком мало и никакого мнения еще не составили. Каждый приезжающий в первую очередь составляет мнение, по-другому не бывает. — Он удрученно покачал головой. — Знаете, когда-то это выглядело довольно оригинально. В прошлом веке мы составляли отчеты, возлежа на подушках и потягивая кальян, а шотландцы тогда носили тартановые тюрбаны и отращивали бороды на манер сикхов. Но к 1830-м это закончилось. Теперь все такие респектабельные. Просто стыд.

Рашми принесла поднос с чаем и, поставив его на стол, не удалилась, а отошла в сторонку, разглядывая гостя и пытаясь понять, что за человек заявился средь бела дня к замужней леди в отсутствие супруга.

— Спасибо, Рашми, — сказала я и выразительно глянула на нее.

В конце концов ее подозрения, должно быть, рассеял белый воротничок преподобного Локка.

— Идем, бета, — сказала Рашми, и они вместе с Билли удалились на веранду.

— Наверно, начало прошлого века и впрямь интересное время, но меня занимает другой период. Недавно мне довелось услышать о восстании сипаев в пятьдесят седьмом. — Я налила чай и подала чашку преподобному.

— А, восстание сипаев. — Отец Локк взял чашечку и отпил глоток. — Видите ли, это для нас оно восстание или мятеж, индийцы же называют те события Первой войной за независимость. — Он скрестил ноги и поставил блюдечко с чашкой на колено. — К 1857 году недовольства скопилось немало. Возмущение вызывали и нарушения кастовых обычаев, и оскорбительное поведение офицеров, и чрезмерный пыл миссионеров. Поводом для взрыва стала поставка патронов, гильзы которых смазывали то ли коровьим, то ли свиным жиром. Каким именно, так и осталось неясно. Возможно, и тем и другим. — Отец Локк снова широко улыбнулся, застав меня врасплох. — Какой смысл оскорблять чувства только индусов или только мусульман, если можно одним махом задеть и первых, и вторых. — Улыбка погасла. Гость присмотрелся к чаю. — Понимаете, патрон был запечатан и сипаю нужно было его надкусить. А это нарушение табу. Власти, конечно, своей вины не признали. Сипаям сказали, что если им что-то не нравится, то пусть пользуются для смазки свечным воском, но было уже поздно. Сипаи решили, что это часть заговора, имеющего целью заставить их нарушить традицию и обратить в христианство. Потому, собственно, и поднялись.

— В Симле тоже были беспорядки?

Отец Локк с задумчивым видом отпил чаю.

— После резни в Канпуре расквартированные там и в других местах британские части были размещены по всей Северной Индии.

— Как вы думаете, в церковных записях о тех событиях что-то есть?

— Возможно. По-моему, первые наши записи относятся к пятидесятому году. Случалось, разумеется, что церковь на какое-то время оставалась без настоятеля, и тогда записи вел любой, изъявивший на то желание и имевший достаточно времени, так что полной картины нет. Но материала для изучения тягот и лишений колониальной жизни там вполне достаточно. Приходите в любое удобное для вас время. — Он допил чай и поднялся: — Отличный чай, миссис Митчелл.

Я поставила свою чашку на поднос.

— Всегда прошу Рашми заваривать после полудня «Ассам», но это, по-моему, был «Инглиш брекфаст».

Он дружелюбно кивнул:

— Рад был узнать, что Империя по-прежнему содействует распространению цивилизации.

Отец Локк уже открыл дверь, когда я спросила:

— Сегодня во второй половине дня вам будет удобно?

— Конечно. Замечательно!

В тот день Рашми вынесла мусор и ушла пораньше по неким загадочным делам. Часом позже через заднюю дверь проскользнул Хабиб с устрашающего вида плетеной корзиной, из которой были извлечены лук, перец-чили и набор непонятных овощей. В кухню он всегда входил настороженно, словно сомневаясь в том, что именно может там обнаружить. Лицо его при этом оставалось непроницаемым, как и темные, почти чернильные глаза. В отличие от добродушной, жизнерадостной Рашми, Хабиб перемещался молча, как будто обязанности кулинара служили лишь прикрытием для выполнения какого-то шпионского задания. В ответ на мое приветствие он лишь сдержанно кивал.

Но в тот день я сказала «привет», и Хабиб улыбнулся. Улыбка вышла быстрая и осторожная, однако ж я все равно сочла ее маленькой победой. Потом он принялся за дело: выгрузил лук, морковку и баклажаны, положил на разделочную доску кусок свежего, с кровью, мяса, достал тяжелый нож и большую кастрюлю — очередное кулинарное испытание началось.

Брать сына в церковь Христа я не собиралась — Мартин мог устроить еще одну сцену. Рашми ушла, и хотя большинство поваров спокойно относились к присутствию рядом хозяйских детей, я не хотела, чтобы Билли вертелся у Хабиба под ногами. Собрав по дому все, что попалось под руку, — мои опаловые сережки, серебряное ожерелье и золотой браслет (Билли нравилось представлять, что это пиратские сокровища), мешочек с фисташками (он очень их любил), нефритового божка-слоника (играть с ним ему обычно не дозволялось), коробочку с цветными мелками, пластмассовые пуговицы (ими Билли играл в блошки), щетку из свиной щетины (ею мы чистили Спайка), коробку его любимого печенья (бесстыдная взятка), кружок сандалового мыла (Билли нравилось, как оно пахнет) и одну из дешевых туник Мартина (чтобы мог «одеться как папа») — я разложила это в гостиной.

Потом вышла на веранду и спросила:

— А не хотели бы вы со Спайком поиграть в базар?

Билли тут же оживился:

— Поедем в город?

— Нет, Огурчик. Я устроила базар в гостиной.

Билли вошел в гостиную и посмотрел на печенье, мелки и отцовскую курту:

— Почему папа одевается, как люди на базаре?

— Ему так удобно. Так ты хочешь поиграть в базар?

Он пошептался со Спайком, и старая ковбойская шляпа чуть съехала вперед.

— А покупать мы можем?

— Конечно. И когда Хабиб начнет готовить, тут даже запах будет, как на базаре.

Билли потер большим пальцем об указательный, как делали люди в магазинах.

— Деньги? Конечно. — Порывшись в сумочке, я выгребла пригоршню пайсов и, передавая их Билли, мельком подумала, что заплатить за жилье нужно еще до поступления следующего чека. Впрочем, денег на это в жестянке из-под чая должно было хватить. Я защелкнула сумочку. — Мне нужно идти, малыш. Ты только не переплачивай за печенье. Вернусь через час.

— А сколько это, час?

Я подвела его к настенным часам, что висели в кухне, и показала, где будут стрелки через час.

— Это недолго, и Хабиб будет здесь, готовить, как всегда.

Билли посмотрел на Хабиба. Тот кивнул. Я еще раньше заметила, что они как будто общаются между собой, но как?

— Не торопись, — великодушно сказал Билли и, забрав Спайка, направился к миниатюрному базару, прямиком к печенью. Потом он спросил Спайка о чем-то, и тот ответил, неслышно, как кукла чревовещателя. Иностранцев в Масурле было мало, так что товарищей для игр у Билли не нашлось. Может, Лидия права? Может, нам не следовало привозить его в Индию?

Расправив плечи, я предстала перед Хабибом, готовая к пантомиме. Я указала на себя, потом на дверь, потом на Билли и похлопала по столу, жестом показывая, что Хабиб должен остаться здесь. Он коротко кивнул и загадочно улыбнулся, но, похоже, понял, что к чему, и благородно махнул рукой в сторону двери — мол, идите, чего уж.

Выйдя из тонги на Карт-роуд, под Моллом, я огляделась по сторонам, отыскивая взглядом Мартина. И что только на меня нашло? Разумеется, его там не было, но я представила, какую бы сцену он устроил, увидев меня в Симле после того, как недвусмысленно дал понять, что мне следует оставаться дома. Понятно, что Мартин руководствовался самыми лучшими намерениями и выступал в роли защитника и опекуна, выполняя свой долг. Но я никогда бы не смирилась с тем, что кто-то изолирует меня против моей воли, тем более что его опасения представлялись мне преувеличенными, проявлением хронической паранойи.

Я шла по Карт-роуд, с удовольствием вдыхая аромат ладана, струившийся из крошечного розового храма. В отсутствие Билли я планировала подняться к Моллу по извилистой узкой дорожке и сделать заодно несколько снимков. В конце Карт-роуд мое внимание привлек юноша, продававший некую загадочную закуску красного цвета, которую извлекал из латунного бака. Я щелкнула фотоаппаратом, постояла немного, набираясь смелости, чтобы снять его еще разок, и тут…

БУМ!

Земля вздрогнула под ногами, уши заложило. Мимо бежали люди. Судя по открытым ртам, они кричали, но я ничего не слышала. Мне это почему-то напомнило немой фильм про кейстоунских полицейских, разбегавшихся в разные стороны — беззвучно, но на фоне бешеного фортепьянного проигрыша. Мартин, кажется, говорил что-то о временной потере слуха после взрыва бомбы или мины.

В нос ударил запах маслянистого дыма, горло опалило, в небо поползли густые черные клубы дыма. Пробившись через толпу, я увидела горящий автомобиль — почерневшую коробку, едва различимую в огне. Дым растекался, лез в глаза, и зеленые стекла очков только усиливали ощущение нереальности. Слух понемногу возвращался, и я услышала рев пламени. Шок еще не прошел, и случившееся представлялось чем-то невероятным. Казалось, я смотрю кино, потому что в настоящей жизни увидеть такое нельзя. Инстинкт подсказывал —беги, но я смотрела и не могла оторваться, старалась понять.

Толпа кричала что-то двум мужчинам, тащившим из дыма третьего; тот сильно обгорел и явно был без сознания. Из дыма они материализовались, как три вернувшихся из ада героя. Слава богу, с облегчением подумала я, — спасли. Но тут спасенного швырнули на землю, и толпа набросилась на него с невесть откуда появившимися бамбуковыми палками. Били жестоко, беспощадно. Воздух сгустился от железистого запаха свежей крови, а люди — потные, кричащие, с искаженными яростью лицами — все били и били несчастного.

Я отступила, почувствовав кисловатый привкус желчи. Нет. Держись. Я сглотнула, прибавила шагу и, отойдя от толпы, побежала мимо рикш и двуколок, возницы которых наблюдали за избиением. Я бежала, потрясенная и ошеломленная, забыв про болтающийся на шее фотоаппарат, бежала к Моллу, вверх по петляющей дорожке, а потом по ступенькам, прыгая через одну, и остановилась только от острой боли в боку.

Там, на Молле, далеко от взрыва, жизнь, как ни странно, шла своим чередом. В небо поднимался дым, но, глядя сверху, можно было подумать, что кто-то просто поджег еще одну кучу мусора. Я опустилась на железную скамейку перевести дух. Неподалеку, у перил, собрались люди, только что услышавшие взрыв. Но большинство просто не обратили на случившееся внимания, торговля шла, как обычно, одни продавали, другие покупали, кто-то прогуливался, кто-то ел мороженое. Только тогда до меня дошло, что хотя в Симле и не было беспорядков, но растущее день ото дня напряжение, возможно, провоцировало подобные инциденты ежедневно, а горожане делали вид, что ничего не происходит.

Сердце немного успокоилось, руки уже не дрожали, и я, решив, что ничего не расскажу Мартину об увиденном, пошла дальше, к церкви Христа. Стоит ему только узнать, какой опасности я подвергалась, и он снова постарается запереть меня дома, как поступают со своими женами мусульмане. Этого я допустить не могла. Мартин и Джеймс Уокер, Фелисити и Адела, миллионы других людей жили в неопределенности, подвергая себя опасности ежедневно, но не отказались от свободы. Почему я должна сдаться?

Преподобный Локк встретил меня у ректорской добродушным «Замечательно!». Улыбка, впрочем, растаяла, как только он взглянул на меня внимательнее.

— У вас все хорошо, миссис Митчелл?

Выглядела я, наверно, не лучшим образом — потная, растрепанная, со следами сажи от взрыва.

— Шла в гору, — объяснила я, разглаживая слаксы. — Подъем ужасно крутой, да еще жарко. Сидела на скамейке у дороги и… Пожалуйста, извините… Со мной все в порядке.

— Понятно, — произнес он с некоторым сомнением, но все же проводил в обшитый панелями кабинет и, предложив уютное мягкое кресло, сам устроился в другом, напротив.

На резной каминной полке расселись подсадные утки, за письменным викторианским столом стоял изрядно потертый стул того стиля, что назван в честь королевы Анны. На полках высокого, до самого карниза, стеллажа едва хватало места для книг. Уютная, совершенно английская комната, в которой ничто не напоминало об Индии; комната, в которой ощущаешь себя в полной изоляции от мира, чему я в тот момент была только рада.

— Мне показалось, что-то взорвалось, — сказал преподобный Локк. — Вы ничего не слышали?

Я на секунду замялась.

— Да, кажется. Но я была на Молле, а взорвалось вроде бы внизу.

— Ох. — Он поправил воротничок. — Надеюсь, к нам беда не пришла.

— Здесь все тихо. — пробормотала я, опустив глаза.

— Вот и хорошо. Может быть, просто выхлоп.

— Архив у вас здесь?

— Да, все записи, от и до. — Преподобный подошел к стеллажу и снял с полки толстенный фолиант. — Этот вроде бы первый. По-моему, с 1850-го по 1857-й. — Он сдул с книги пыль и провел пальцем по корешкам на другой полке, собранию старых черных Библий в потертых кожаных переплетах. — Это семейные Библии, и едва ли не у каждой своя история. Можете и их посмотреть. Они попадали в церковь после смерти последнего члена семьи. К сожалению, это случалось слишком часто. Холера, желтая лихорадка, война. — Отец Локк протянул мне фолиант. — Чаю?

Я представила, как пью с ним чай и как рассказываю обо всем — взрыве, избиении, шоке… Но нет, о том, что я была здесь, никто знать не должен.

— Спасибо, я уже пила на Молле.

— Замечательно. — Он постучал пальцем по книге. — Тогда я вас оставляю.

Глава 17

1856–1857

Из дневника Аделы Уинфилд.

Октябрь 1856

Леди Чэдуик возвратилась в Калькутту, которая в это время года предлагает изрядно увеселений в виде балов и званых обедов — вплоть до следующего марта. Нам с Фелисити было предложено сопровождать ее в речном путешествии, но после того, как мы вежливо уклонились, она не стала настаивать. Рано или поздно — вопрос лишь во времени — родители узнают о моем отказе участвовать в охоте за мужем, и я теряюсь в догадках относительно их дальнейших действий. Если они пожелают удержать мое денежное содержание, я буду полностью зависеть от Фелисити.

Новая кухня практически закончена, и нам захотелось как-нибудь обозначить ее как наше владение. Идею вырезать свои имена на деревянной балке мы отвергли сразу, поскольку питаем отвращение к тем, кто, посещая интересные места и достопримечательности, умудряется изуродовать все этаким вот образом. Но это все же наша личная кухня — даже Хаким отказался от претензий на нее, — и нам представляется правильным внести в нее что-то свое.

Прошлым вечером Фелисити вынесла на веранду письма из нашей переписки, среди которых было одно, которое она не отправила, узнав, что я отплыла в Индию. Еще она показала забавный рисунок — я верхом и в разрезанной юбке — и предложила спрятать бумаги в кирпичной стене кухни. Идея мне мигом полюбилась. Приятно думать, что частичка нашей вовсе не обычной истории окажется и частью нашей новой и не совсем обычной кухни. Подобно пещерным рисункам далеких предков, наше незамысловатое послание — «мы были здесь» — станет ждать, когда кто-нибудь случайно наткнется на него.

Мы вынули один кирпич, поместили в нишу перевязанную лентой стопку и, вернув кирпич на свое место, замазали щели свежим раствором. Не особо умелая работа, но кирпич держится крепко. Чрезвычайно довольные собой, мы устроились на веранде с кальяном.

Той ночью, лежа под москитным пологом, я размышляла об этом бунгало, построенном в стороне от селения, под тысячелетним сандаловым деревом, задолго до того, как на свет появились мы с Фелисити. Я думала о том, что смерть уносит все, но только не историю, и в ту ночь твердо вознамерилась как можно полнее описать нашу жизнь здесь, в этом доме, в ту пору, когда мы были счастливы. Дневники Фанни Паркс и Гонории Лоуренс так много значили для меня и для Фелисити. И я собиралась последовать их примеру, предоставив судьбе решать, кого смогут тронуть мои слова.

Не уверена, что сумею осуществить задуманное, но, садясь за дневник, всегда буду руководствоваться этой мыслью.

Ноябрь 1856

Занимаясь благими делами в сиротском приюте, Фелисити познакомилась с одним индийцем, разделяющим ее сострадание к несчастным. Все бы ладно, но, кажется, он водит ее в самые зловонные закоулки туземных кварталов, даже в трущобы, там они раздают одеяла и лауданум^[17] старым и больным. Предприятие далеко не безопасное для молодой белой женщины, особенно сейчас, когда так много слухов о нарастающем напряжении между сипаями и их британскими командирами. Эти сипаи — хорошо обученные и вооруженные индийские солдаты. Их неисчислимое количество, и если они обратятся против горстки британцев, то мы окажемся в самом отчаянном положении.

Прибавим к этому океан обид на Радж и ту затаенную, тлеющую ненависть, что даже поваров заставляет осквернять обед сахибов, а водоносов — запускать змей в купальные ванны. Иные удивляются: разве способны эти слуги, смирно сидящие у костров своих лачуг, затеять революцию? И в подобной обстановке Фелисити крепит дружбу со своим индийцем. Меня это беспокоит.

Они не только видятся в приюте, но и обмениваются записками, которые Фелисити мне не показывает. Говорит, что это благодарности от миссионеров, но, когда она читает эти послания, я вижу, как светится ее лицо. Вряд ли миссионеры способны так ее вдохновить.

Дружба эта может оказаться опасной для них обоих, однако Фелисити пропускает мимо ушей все мои вопросы, как и мои предостережения. Эта разница во мнениях привела к едва заметному холодку между нами. Мы обе избегаем говорить о наметившемся отчуждении, но я беспрестанно о нем думаю.

Ноябрь 1856

Дивали — это праздник огней в Индии, и никогда еще не видела я страну эту столь восхитительно прекрасной. Дивали означает «горящие лампы»; пять дней каждая лавка, каждый дом, всякая повозка рикши и всякое дерево украшены маленькими глиняными лампами. Толпы людей в праздничных одеждах совершают пуджу — религиозный обряд поклонения свету, который означает победу в человеке доброго начала над злым.

В дни празднования Дивали все поклоняются солнечному божеству Сурия, но у индуистов бытует представление, что Бог есть Непостижимое, а потому многие из божеств — это их символические заступники, вроде христианских святых. Они приветствуют друг друга, произнося «Намасте», что означает «Бог во мне склоняется перед божеством в тебе», и мне кажется, что в этом обычае куда больше сердечности, чем в обычном рукопожатии. Дивали посвящен внутреннему свету, что рассеивает невежество и несет радость.

Как бы мне хотелось, чтобы Кэти увидела все это. Я помню, как радостно вспыхивало ее лицо, когда ей удавалось выучить новое слово. Огрубевшими ладонями она приглаживала свои непослушные черные волосы. Иногда могла рассмеяться, и меня неизменно очаровывала легкость ее нежного голоса, в звонкости своей подобного колокольчику, и столь не соответствовавшего ее грубоватой внешности.

Я всегда буду любить Кэти и Фелисити, но одна из них утеряна для меня навсегда, а другая — все равно что сестра. Я храню любовь в своем сердце и безмерно благодарна этому дару.

Мы с Фелисити развесили лампы и глиняные светильники по всему дому и на улице, а когда слуги принесли корзинки с морковной халвой и миндальными пирожными, мы дали им взамен бакшиш.

Индиец, друг Фелисити, тоже принес корзину, которая напомнила мне сокровище с погибшего в кораблекрушении судна, — тщательно уложенная горка из фруктов, чатни, засахаренных семян лотоса, персидских фиников и букетиков бархатцев. Что же, похоже, он из состоятельной семьи. Я выразила ему свою благодарность так же, как и всем остальным, а Фелисити сжала его ладони, и у меня создалось впечатление, будто что-то невысказанное промелькнуло между ними.

С темнотой мы устроились на веранде, воткнув в волосы бархатцы, и любовались фейерверками, распускающимися в небе с шипением капнувшего в огонь жира. Я растрогалась до слез. В самую темную ночь года, в одной из самых нищих стран мира люди устраивают праздник в честь света. В постели мы отправились притихшие, благоговеющие перед величием их неистребимой надежды.

Ноябрь 1856

Кашель Фелисити все усиливается, и она выразила желание подняться в Прагпур, чтобы подышать чистым воздухом высокогорья. Но когда я попросила Лалиту упаковать наши вещи, то с изумлением услышала, что Фелисити намеревается отправиться одна. Она пояснила свое решение так: «Кто-то ведь должен остаться дома, чтобы слуги не растащили добро, — после чего ласково поцеловала меня в щеку. — Обещаю делать наброски всего, что увижу, и вернусь бодрая и здоровая».

Мне показалось, она чего-то недоговаривает. Не понимаю.

Декабрь 1856

Скучаю по ней.

Декабрь 1856

Фелисити вернулась окрепшей, и все мои страхи развеялись.

Дохнуло зимой, и мы с удовольствием поеживаемся от прохлады. До чего же восхитительно сидеть на солнышке, завернувшись в индийскую шаль, и любоваться окрестными горами. О, эти горы! Когда Господь наградил нас даром речи, он не озаботился тем, что нам не хватит слов, дабы выразить впечатления от Гималаев. Они являются миражами, возникают в небе галлюцинациями, глядя на них, можно лишь невразумительно лепетать или хранить молчание.

Вечером, когда в камине потрескивает огонь, гостиная выглядит приветливее. А луна ясными зимними ночами такая поразительно яркая, что мы пользуемся этим приятным разнообразием, расшивая при ее свете наши подушки. Неужто это яркое и сияющее светило — та же самая луна, что таится за серыми лондонскими облаками? Одна женщина, руки которой были все в браслетах, на лодыжках позвякивали колокольцы, а нос украшало колечко, продала нам гусиное перо для подушек. Эти женщины в ярких сари, со звонкими украшениями подобны тропическим птицам, мерцающим на фоне пыльного пейзажа. Можно и впрямь поверить, что боги земли придумали золото, когда впервые взглянули на их коричневую кожу.

Декабрь 1856

Рождество! Мы украсили наше бунгало сосновыми ветвями, а Лалита соорудила на чайном столике ранголи — изумительную композицию из красных пуансеттий и диких орхидей, выложенных концентрическими кругами. Мы сидели на веранде, распевая «Adeste Fideles»,^[18] и снова слуги одарили нас корзинами с фруктами и сладостями, а мы снова дали им бакшиш.

И снова нас посетил индиец, друг Фелисити, на сей раз удивив корзиной, полной баночек со сладкой пастой из изюма, миндаля, цукатов и яблок, сардин и копченых устриц, бутылкой темного портвейна и головкой настоящего стилтона. И все это роскошество покоилось на солнечных бархатцах. Ему потребовалось загодя, за несколько месяцев, послать заказ в лучший магазин Калькутты, дабы порадовать нас этим рождественским чудом. Поистине удивительная щедрость, но Фелисити выражает свой восторг столь экспансивно, что я чувствую себя неудобно.

Мы с Фелисити сходили на базар и купили много кишмиша и сушеных ягод для сливового пудинга. В лавке торговца специями купили корицы и мускатного ореха, который доставали из мешка совком, а затем взвешивали на медных весах. Еще мы запаслись неочищенным сахаром на золотистый сироп для пирожных с патокой.

Пока Хаким зажаривал павлина, которого затем разделывал, словно какой-нибудь орудующий мечом ассасин, мы готовили пудинг и пирожные в нашей новой кухне. Когда я ставила размачивать хлеб, Фелисити зашлась в хриплом кашле, и я перепугалась. Она поспешила заверить меня, что просто поперхнулась, но я ей не поверила.

Январь 1857

От Фелисити исходит дух какой-то новой для меня секретности. Иногда такая молчаливость тяготит, словно она собирается сказать о чем-то важном, но, как только я спрашиваю, качает головой и убегает на улицу, чтобы угостить своего пони яблоком.

Я замечаю в Фелисити новые, прежде неведомые мне черты и не могу сказать, что мне это по душе. Чувствую себя отвергнутой.

Она снова кашляет и, дабы не заразить никого, воздерживается от визитов в приют. Я не удивлюсь, если это посещения грязных лачуг привели к рецидиву недуга. Мне никогда не нравилась ее готовность работать в трущобах, переполненных нищими и прокаженными. С ужасом думаю, что самый воздух этих кварталов кишит заразой.

Слуги поговаривают о поджогах в Калькутте. Похоже, среди сипаев назревает нешуточное недовольство.

Январь 1857

Фелисити сильно переменилась, причем не в лучшую сторону. Больно смотреть, как она устало бродит по дому, прижимая к губам носовой платок. Она такая бледная, а ее прелестные руки стали тоненькими, как две хрупкие веточки.

Несомненно, все это связано с рецидивом чахотки, но картина отличается от последнего приступа болезни. Я кормлю ее крепким говяжьим бульоном и пахтой, но она продолжает слабеть. Молю Бога, чтобы это была всего лишь чахотка, которую она уже пережила, а не какой-нибудь из страшных здешних недугов.

Я делаю все то же, что и тогда в Англии, — повесила камфарный шарик над изголовьем ее кровати и настойчиво предлагаю суточную дозу рвотного камня для укрепления крови. Но ее организм не желает откликаться на эти меры, и я в полной растерянности. По утрам ее рвет. Она ощущает постоянную усталость, часто лежит часами на кровати в одной сорочке. Месячные у нее прекратились, как было и во время болезни в Йоркшире, движения стали медленные, будто она находится под водой.

Я сообщила ее матери, и та прислала местного врача, который прибыл поздним вечером, пьяный и нетвердо стоящий на ногах. Пошатываясь, он взобрался по ступеням веранды, вопрошая, где же его пациентка, на что я заметила: «А разве обычно вы не находите пациентов в постели?»

Терзаемый отрыжкой, он постоял у постели Фелисити, держа ее за запястье, а потом тупо спросил: «Нуте-с, так как мы себя чувствуем, юная леди?» Когда она ответила «превосходно», он, казалось, был совершенно удовлетворен, заявив: «Очень хорошо, так я дам знать вашей сестре, что вы здоровы».

«Думаю, вы имели в виду ее мать», — сказала я напряженным голосом.

Он бросил на меня раздраженный взгляд.

«Сегодня поспите, а если вам к завтрашнему дню не станет лучше, то я заеду снова и сделаю вам кровопускание».

«Прекрасно», — снова ответила Фелисити, одарив его одной из своих удивительных улыбок.

Я проводила бездельника до дверей, и тут он вдруг спросил: «Но мы же пропустим по стаканчику на дорогу?» Я плеснула ему немного виски, чтобы поскорее отвязаться, а затем вернулась к Фелисити — ее, похоже, визит пьяного болвана развеселил.

На следующий день прибыла леди Чэдуик — в изящном двухместном экипаже, запряженном блестящим гладким пони. Она с отвращением проследовала через нашу заросшую веранду, едва протиснув в двери свои широкие кринолины, прошествовала через гостиную, которая вдруг будто съежилась и потускнела, и подошла к кровати Фелисити.

«Я слышала, что ты уже вновь на пути к выздоровлению».

«Да, мама. Спасибо, что приехала».

Всего лишь десятиминутный визит вызвал такую неловкость, точно затянулся на часы. Теперь Фелисити заявляет, что единственные посетители, которых она готова принимать, это индусы. Счастье, что мы живем в отдаленной глуши, где нет любопытных, готовых истолковать как нечто отвратительное их невинную, хотя и неуместную дружбу.

Индиец. Мне претит называть его по имени. Как будто причисляя этого человека к безымянным массам, я могу заставить его исчезнуть или хотя бы принизить его важность. В разговоре я обращаюсь к нему «сэр», а он, в свою очередь, с вежливым поклоном отвечает мне «мэм». Мы обмениваемся отрывистыми и короткими репликами, и именно я всегда задаю тон. Бессердечно, жестоко, я знаю, но так уж есть. Мы ведь были куда счастливее, когда нас было двое.

По крайней мере, он человек не низкого происхождения: говорит на безукоризненном английском, жил в Лондоне и учился в Кембридже, происходит из семьи богатых землевладельцев, занимающихся, как я поняла, шелком. И все же он — индиец, а мы представляем Радж, и ничего хорошего не может получиться из такого союза именно в наше неспокойное время.

Волнения в среде сипаев начались с новых патронов. Несомненно, что оружейная смазка из коровьего или свиного жира оскорбляет, как они считают, их веру. Независимо от того, может ружейная смазка оскорблять религиозные чувства или нет, сама по себе религия — не тот предмет, к которому можно относиться как к пустяку в этой стране многобожия.

Глава 18

1947

Я открыла книгу примерно на середине, посмотрела дату — 1855-й — и пролистала несколько страниц, заполненных обычными церковными записями, пока не добралась до 1856-го. Бесконечное перечисление одних и тех же событий — рождений, крестин, смертей — перемежалось примечаниями, в которых сообщалось, например, о том, что такой-то прихожанин болен чахоткой, а для Клуба приобретены новые ратанговые стулья, или излагалось описание шикарного бала в резиденции вице-короля.

Перевернув очередную страницу, я наткнулась на выведенный каллиграфическим почерком заголовок: Новоприбывшие, с января по июнь 1856. Далее следовал список — даты, имена чиновников и членов семей, военных с указанием звания и где-то на середине страницы такая запись: Май 1856, мисс Адела Уинфилд, компаньонка мисс Фелисити Чэдуик.Сомнения рассеялись. Там, на кладбище, Адела.

Я перешла к январю 1857-го. Сообщения о рутинных приходских делах прерывались презрительными ремарками о мятежных сипаях. В марте на бумагу излилась следующая, дышащая злобой запись:

Март 1857

Снова слухи о том, что эти проклятые патроны есть заговор против их веры. Генерал Энсон говорит, что не уступит варварским предрассудкам.

Верно! Верно!

Для священника настрой довольно-таки кровожадный, но ведь отец Локк сказал, что иногда ведение книг доверялось тем, у кого просто было для этого время. В данном случае писавший, похоже, выражал мнение большинства.

Апрель 1857

Мятеж! Сипай в Барракпуре, некий Мангал Пандей, и впрямь выстрелил и ранил британского офицера. Здесь все в ярости. Это терпеть нельзя.

Апрель 1857

Пандея повесили, но имели место беспорядки.

Май 1857

Несчастье в Мееруте. Сипаи убили всех христиан! Сейчас они направляются в Дели, чтобы привлечь на свою сторону Императора. Бахадур Шах Зафар никогда не даст благословения этим мятежникам. Он слишком умен, чтобы бросать вызов Короне и подавит смуту.

Май 1857

Бахадур Шах Зафар принял сипаев в своем дворце. Очевидно, его принудили. В любом случае это война.

Июнь 1857

Сипаи захватили Красный форт в Дели. Британские подданные, включая женщин и детей, скитаются по окрестностям в поисках убежища. Индийцы называют этот мятеж войной за независимость. Нас, в Симле, пока не трогают, но налицо зловещие признаки, на улицах собираются толпы, и настроение царит тревожное. Стараемся выходить как можно реже. Присматриваемся к прислуге. Даже дети ходят с палками и угрожающе ими размахивают. Да поможет нам Бог.

Июнь 1857

Титлеры в безопасности в Карнале, но Вайбарт пропал. Кларков убили в их же доме, но Морли не рассказывает, что именно случилось. Миссис Кларк была беременна.

Июль 1857

Канпур! Наших женщин и детей изрубили и сбросили в колодец!

Невероятно. Да проклянет Господь их черные души. Они заплатят за все. За одного нашего — сотня их.

Вагентрибер призвал уничтожать всех. Каннинг выступил за сдержанность и получил кличку Мягкотелый Каннинг. Его никто не слушает. Все согласны в том, что мы должны отомстить за Канпур так, чтобы они ясно поняли: больше так не будет!

Странно, но на нескольких следующих страницах шло обычное перечисление рождений и смертей, разбавленное сообщениями об одной свадьбе и матче по крикету с многочисленными восклицательными знаками после каждого удачного удара. Заголовок гласил: Бодрый матч! Складывалось впечатление, что мятежные сипаи, сколько бы беспокойств они ни причиняли, не воспринимались как серьезная угроза Империи, — в конце концов, они были всего лишь наемниками. Я наткнулась еще на одно упоминание о чахотке, а потом на описание британского воздаяния за Канпур.

Август 1857

Николсон успешно разоружает полки сипаев и вешает предводителей. От практики расстрела сипаев из пушек он отказался, полагая, что порох можно использовать с большей пользой.

Август 1857

Каннинг говорит, что мы зашли слишком далеко, но он в этом мнении одинок. Наша армия возмездия идет маршем по всему северу, предавая огню целые деревни. Сохранившим верность сикхам дозволено подвергать мятежников пыткам.

На месте резни в Канпуре сипаев заставили вылизывать языком кровь с пола, потом их насильно накормили свининой и говядиной, зашили в свиные шкуры и повесили.

Генерал Нилл распорядился, чтобы — вопреки их вере — индусов хоронили в земле, а мусульман сжигали. Отвратительно, но, как сказал Макензи, «мы не будем мужчинами, если не уничтожим их как змей».

Индийцы называют нашу месть «дьявольским ветром», но мы имеем на то полное право. Солдаты Уоллеса убивают сипаев, распевая 116-й псалом.

Мир снова, как недавно при виде горящей машины, поплыл перед глазами. К горлу подступила желчь. Я отодвинулась от стола, представляя, как обезумевший от жажды мести британский офицер распевает псалмы, будто вырвавшийся из ада ангел, и марширует через кровавое месиво, выставив штык. Бедный Господь! В мире шесть тысяч религий, и последователи каждой утверждают, что Бог на их стороне. Есть отчего голове разболеться.

Сентябрь 1857

Британские войска заняли Дели. В ближайшее воскресенье мы все вознесем нашу благодарность Господу. Все клянут этого негодяя и глупца лорда Далхаузи^[19] и даже поговаривают о реорганизации Ост-Индской компании. Нововведения уже обошлись нам недешево, но мятежи недопустимы, и репрессалии продолжатся еще какое-то время.

Сентябрь 1857

Как же нам повезло с погодой в Симле. Приезжие рассказывают об изнуряющей духоте в Калькутте и Дели, приведшей в ряде случаев даже к смерти.

Но комфорт может вести и к моральной распущенности, чему свидетельством недавний скандал с Сингхами. Трудно представить…

Но следующей страницы не было, ее вырвали. Интересно, почему скандал в богатой индийской семье привлек внимание настоятеля англиканской церкви, посчитавшего необходимым оставить о нем запись. Я полистала страницы в надежде, что вырванный лист все же найдется, но его не было.

Я посмотрела на деревянные манки на каминной полке. Англичане не заметили бы никакого скандала в индийской семье, если бы в нем не был замешан кто-то из них. Конечно, британцы нередко брали в любовницы местных женщин, но после 1830-го, когда в страну массово хлынули миссионеры, межрасовые связи подверглись такому же осуждению, как гаремы и языческие идолы, и запись о них в церковной книге выглядела совершенно неуместной.

Связь же между мужчиной-индусом и англичанкой… да, это был бы уже не скандал, а нечто большее. Нет, такое представлялось невозможным. Мужчину бы просто линчевали, если бы он, конечно, дожил до веревки. Даже в двадцатом веке, когда некая англичанка в Пенджабе сообщила, что к ней на улице приставал индус, губернатор распорядился, чтобы все индийцы, пользующиеся этой улицей, проползали по ней на четвереньках.

Сама мысль том, что между англичанкой Викторианской эпохи и мужчиной-индусом могут быть какие-то отношения, представлялась невероятной. Но что же такое случилось в индийской семье, если запись об этом сначала появилась в церковной книге, а потом была бесцеремонно оттуда удалена?

Книга заканчивалась на декабре 1857-го, и времени у меня уже не оставалось. Вернув фолиант на место, я задержалась у полки со старыми семейными Библиями и провела ладонью по потрескавшимся кожаным корешкам с выбитыми золотом фамилиями: Чилтон, Брейтуэйт, Марлоу и — да! — Уинфилд.

Я сняла Библию, раскрыла, и из нее выпорхнул и упал к моим ногам сложенный листок. Я подняла его, и в тот же миг звон церковного колокола отсчитал еще один час. Билли, наверно, уже поглядывает на стрелки часов, согласно которым мне следовало быть дома. И Хабиб в кухне мается у двери. Я пробежала глазами по верхней строчке.

Февраль 1857

Она харкает кровью, и я близка к отчаянию. Все мои старания ни к чему не привели.

Дневник? Я потрясла Библию, и из нее вылетели, подхваченные сквозняком, другие листки. Я наклонилась, торопливо собирая нежданный урожай, сгорая от желания прочитать их сейчас же, на месте, но мне пора было домой. За дверью вроде бы раздались шаги. Я оглянулась и поспешно сунула листки в сумку. Терзаемая сознанием вины, слыша в ушах осуждающее «воровка», я покаянно пробормотала «прочитаю и верну», захлопнула сумочку и поставила на полку Библию. Поправив волосы — мне почему-то пришло в голову, что они растрепались, — я открыла дверь и выскользнула из ректорской, не встретив, к счастью, замечательного отца Локка. Сумочка распухла от незаконной добычи, и у меня, боюсь, недостало бы сил посмотреть ему в глаза.

Я села в двуколку. На Карт-роуд мы проехали мимо взорвавшейся машины. Теперь от автомобиля осталась только обожженная, дымящаяся груда обломков. Никаких бамбуковых палок видно не было, как не осталось и следов крови, затоптанных ногами, стертых колесами, занесенных пылью и грязью. Со временем уберут и мусор, и тогда о случившемся уже ничто не будет напоминать. Корова неподалеку безмятежно тыкалась мордой в кучку отбросов. Поразительно, как такие происшествия не оставляют следа. В Индии пролились океаны крови, но единственным свидетельством этого остались записи в церковных книгах. Что-то во всем этом было неправильно, но в тот момент я тоже хотела лишь одного — забыть.

Глава 19

1856

При первой встрече в приюте он отвел глаза, и Фелисити сочла его человеком холодным и неприветливым. Дети и миссионеры нуждались в ней, в ее помощи, она чувствовала это, но в его присутствии ощущала себя чужой, будто непрошеной вторглась в этот мир. Может быть, он и на нее возлагал ответственность за порабощение Индии, но это так несправедливо. В конце концов, разве можно судить человека, которого не знаешь? Так или иначе, в его присутствии она вела себя сдержанно.

Иногда, поглядывая исподтишка, Фелисити восхищалась его манерой держаться, уверенно и с достоинством. Он был сикхом, носил ухоженную черную бороду и ритуальный кинжал за поясом, символ готовности защитить слабого, а его тюрбаны всегда сочетались с кушаком. От него исходило ощущение мягкости, отваги и отчасти опасности. Интересно, как он выглядит без тюрбана?

Она даже не представляла, как сильно его пугает; одного слова белой женщины было бы достаточно, чтобы с ним обошлись самым жестоким образом. Поразительно, как британцы не понимают, что мужчинам-индийцам не нравятся их женщины, что они находят их некрасивыми, недозрелыми, как сырое тесто. Но эта молодая женщина, приходившая в приют… надо признать, в ее лице была некая трогательная утонченность, а в движениях — приятная плавность. У нее длинные, изящные руки с удивительно тонкими запястьями, — интересно, как бы выглядели на этих белых руках сделанные хной татуировки. Обычно ему не нравились светлые волосы — безжизненные, слабые, — но ее волосы были теплыми, словно их окрасил закат. Она во многом отличалась от прочих белых женщин: носила странные одежды, ездила верхом, покрывала голову не топи, а чадрой-вуалью. Его это все смущало.

Однажды, едва не столкнувшись с ним, она произнесла «извините» низким, густым голосом, чем жутко его перепугала. Он не мог отделаться от ощущения, что она сделала это намеренно. Но зачем? Зачем? Он старался избегать ее, но она постоянно появлялась в приюте, содержавшемся в том числе и на его деньги. Ему не было дела до того, что миссионеры — христиане. Человек образованный, придерживающийся либеральных взглядов, он считал, что религия — вопрос кармы, и у каждого свой путь.

Фелисити нравились его дымчато-темные глаза, но каждый раз, когда они сталкивались взглядами, он как будто сердился. Странно. С другими он так себя не вел и злым вовсе не казался. Легко играл с детьми, привозил им бусы со слониками и мягкие одеяла со своей шелковой плантации под Прагпуром. И улыбка у него была открытая, белозубая, но не для нее.

Однажды утром они вместе помогали двум миссионерам-шотландцам раскладывать по мискам подслащенную рисовую кашу. Дети терпеливо ждали, когда их покормят, наблюдая за теми, кто уже получил еду, провожая взглядами весь путь ложки от миски до рта, а когда получали порцию, ели медленно, осторожно и аккуратно, словно совершали некое таинство. В такие минуты в комнате становилось тихо, слышались только сочные, сытные звуки. В какой-то момент незнакомец взглянул на Фелисити, и она перехватила его взгляд. Он тут же отвернулся, а она продолжала смотреть, пытаясь заставить его повернуться. Не получилось.

На другое утро Фелисити вошла в один из домиков на территории приюта, навестить мальчика со сломанной рукой, для которого принесла расшитую перьевую подушечку и бутылочку успокоительного сиропа «Матушки Бейли», и остановилась у входа, дожидаясь, пока глаза привыкнут к полумраку. Чернобородый сикх склонился над мальчиком, тот, сидя у стены на плетеном коврике, баюкал руку в тряпичной перевязи. Мужчина чистил кинжалом яблоко и, по кусочку скармливая его малышу, что-то говорил. Мальчик улыбался. Когда она вошла, оба оглянулись. Ребенок впился в нее глазами, но мужчина тут же опустил голову и всецело занялся яблоком. Наблюдая за тем, как он чистит яблоко, сосредоточенно и четко, как разговаривает с малышом, Фелисити причислила его к касте воинов, чья мягкость — признак истинной силы.

Она постояла, пригнув голову под низкой притолокой, держа в руках подушечку и пузырек с сиропом. Помещение было тесное, и мужчина как будто занимал его целиком. Потом все же вошла и опустилась перед малышом на колени. Ей было не по себе — юбка шуршала слишком громко, руки словно одеревенели. Фелисити начала подкладывать подушечку мальчику под спину — осторожно, чтобы не потревожить поврежденную руку малыша, мужчина попытался помочь, и в какой-то миг пальцы их соприкоснулись, и он тут же отдернул ладонь — так быстро, что она вздрогнула.

— Извините, я…

— Нет, мадам, это вы меня извините. — Он вложил в пальцы малыша оставшуюся половинку яблока, резко выпрямился и вышел.

Дав мальчику дозу целебного сиропа, Фелисити собралась уходить, но через открытую дверь заметила, что незнакомец разговаривает с преподобным Макдугалом. Высокие, сухопарые, миссионер и его жена приехали в Индию со светом в очах и одним-единственным желанием в сердцах — учить и наставлять чиновников-индусов. Жили они на рисе и энтузиазме, а средства получали из какого-то сомнительного американского фонда да вот от этого индийца. Фелисити решительно направилась к мужчинам, заметив, как изменилось лицо индуса при ее приближении. На нем проступил едва ли не страх.

— Сэр, мы с вами часто встречаемся здесь, но не разговариваем, это невежливо.

— Извините, мадам. — Он поклонился. — Я Сингх.

Ни следа индийского акцента в его английском.

— Мистер Сингх держит наши двери открытыми, — сказал преподобный Макдугал.

— В таком случае для меня честь познакомиться с вами. Мисс Чэдуик.

Мистер Сингх еще раз неловко поклонился и, повернувшись, направился к своей коляске.

— Странно, — пробормотал священник. — Он же вроде бы собирался сказать, когда нам ждать поставки риса.

В один из дней на следующей неделе они приехали в приют одновременно, и, пока мистер Сингх сходил с экипажа, Фелисити развернула пони так, чтобы загородить ему дорогу к воротам. Заслонясь ладонью от солнца, он отметил, как золотом сияют на фоне голубого неба ее волосы. Пони ударил копытом и фыркнул.

— Не понимаю, почему бы нам не побеседовать как цивилизованным людям, — сказала она.

— Конечно. — Он помолчал, потом добавил: — Погода в этом году на редкость мягкая.

С росшего поблизости фикуса вспорхнула горлица, и пони вскинул голову.

— Прошу вас, не надо покровительственного тона, мистер Сингх.

Его лицо осталось бесстрастным.

— Не понимаю, что вы хотите от меня. Простите, но мне нужно войти. Я привез рис.

Фелисити тронула поводья и отвернула пони в сторону, давая дорогу.

Приехав в приют через неделю, он увидел ее выходящей из ворот и резко, так что лошадь жалобно заржала, дернул за поводья. Интересно, как ей удалось обучить местных дурзи шить такие вот юбки. Другие англичанки столь странных костюмов не носили. Впрочем, другие англичанки не ездили верхом и не посещали приют. Странная, непонятная, пугающая — и тем не менее он думал о ней беспрестанно. Сидя в экипаже, никак не мог решить, подождать ли, пока она уедет, и не обидится ли она, заметив, что он не выходит. Ну что за странная женщина. Даже во сне является. Он отпустил поводья и соскочил на землю.

Она сидела под фикусом в окружении сирот и учила их английскому. Зачем? Но дети обожали ее — это бросалось в глаза. Он направился через двор, глядя прямо перед собой, но она заметила его, окликнула и помахала. Теперь, как ни крути, придется поздороваться.

Закончив дела с мистером Макдугалом, он собрался с силами, укрепил дух и направился к ней. Фелисити не спускала с него глаз, а когда он шагнул в тень фикуса, поднялась и сказала:

— Я закончила на сегодня. Выпьете со мной чашечку чаю?

Ветерок мазнул затылок холодным дыханием, и что-то ледяное шевельнулось в животе.

— Спасибо, мадам, но не думаю, что это благоразумно.

— Ох, ради бога… — Ее губы сошлись в твердую линию. — Это всего лишь чашка чаю.

Что она делает? И что опаснее — принять приглашение или отказаться? И как ей удается оставаться красивой, даже когда она злится?

— Почту за честь, — услышал он свой голос.

Они направились в местную чайную, делая вид, что не замечают обращенных на них со всех сторон взглядов. Сидевшие на земле мужчины в тюрбанах затягивались ароматным дымком кальянов, и даже этот дымок как будто изумленно застыл в воздухе голубой мглой, когда смуглый мужчина и белая женщина сели за деревянный столик. Они опустились на шаткие трехногие табуреты друг против друга, и он заказал масалу.

Хозяин налил в оловянную посудину молоко, всыпал чай и специи и поставил на огонь.

— Знаете, вообще-то это глупо.

— Простите?

— Глупо избегать меня. Я не кусаюсь. — Она вдруг щелкнула зубами, и он вздрогнул.

— Мадам…

— Перестаньте. Меня зовут Фелисити. Не задумывались, почему я живу одна в этоймофассил?^[20]

— Одна?

— Ладно, с компаньонкой. Но я не похожа на мемсаиб.

— Я вижу.

Хозяин разлил горячий, дымящийся чай по фарфоровым чашкам, и Фелисити сделала глоток. Он прокашлялся.

— Я вас часто вижу у сирот.

— Хочу быть хоть полезной.

— Похвальное стремление. — Он тоже пригубил чай, вытер взмокшую ладонь о колено.

— А вы? Почему вы занимаетесь приютом?

Он пожал плечами:

— Им нужна помощь, да и шотландцы большие энтузиасты.

Она допила чай и поставила чашку на стол:

— Ну вот. Не так трудно все и было, правда?

Они ни о чем не договаривались, не строили планов, но через неделю, день в день, встретились в той же чайной. Он заказал чай, и они поговорили о приюте, об Индии и Англии. Он узнал, что она родилась здесь, она узнала, что он учился в Англии. Прежде чем подняться и разойтись, они целую минуту молча смотрели друг на друга.

При следующей встрече они даже не стали притворяться, что это вышло случайно, что они лишь по какому-то совпадению оказались одновременно в этой чайной. Разговор получился сбивчивый, путаный, оба смущались и постоянно прокашливались и крутили чай в чашках. Когда Фелисити, закашлявшись, уронила платок, а он поднял и подал ей, она покраснела — глупая уловка из арсенала кокетки — и хотела объяснить, что так вышло, что никакого умысла не было, что она в его присутствии всегда немного неловкая. Их руки снова соприкоснулись, но на этот раз она задержала пальцы на его ладони, недолго, на миг, и по спине ее пробежал озноб.

— Я женат, — пробормотал он.

Фелисити выпрямилась и посмотрела ему в глаза:

— Любите жену?

Она знала, что браки в Индии заключаются по договоренности между семьями.

Сингх отвернулся, и Фелисити догадалась, что он решает, насколько можно быть откровенным.

— В Индии женятся не ради любви, — заговорил он после паузы. — Свадьба — это альянс, обусловленный социальными, политическими или финансовыми соображениями. Свою жену я впервые увидел в день свадьбы. — Он сложил руки на груди, взгляд его затвердел. — Наша система понятна здесь всем и работает уже долгое время.

— Вы не ответили на мой вопрос.

Он вздохнул, плечи едва заметно поникли.

— Любовь получается не всегда.

— Конечно. Но что делать, если, соединившись в браке с незнакомцем, влюбляешься потом в другого? У каждого из нас есть и долг перед самим собой, верно? Или вы не согласны?

Он смотрел на нее, она отпила чаю. Они сидели молча, отрезанные от жизни, текущей вокруг них своим чередом. Мужчины разговаривали и дымили биди, в котле булькала вода, люди входили и уходили, но эти двое существовали отдельно от всего.

— Вы — не такая, как все, — сказал наконец он.

— Да.

Допив чай, они вышли на запруженную прохожими улицу, протиснулись между овощными тележками и дхоби, нагруженными узлами и свертками, остановились перед бамбуковой клеткой с золотоглазой майной. Фелисити просунула между прутьями палец и погладила птичку по яркой грудке.

— Индия бедна и грязна, но я ее люблю. Странно, да?

Он улыбнулся:

— И вы спрашиваете об этом индийца.

— Ваш народ так мало просит от жизни, но ваша мягкость делает вас легкой добычей для завоевателей.

— Возможно, мудрее гнуться, чем ломаться. — Он отвернулся.

— Но вы…

Фелисити не договорила — прямо к ним, пробиваясь через толпу, бежала Тайра Макдугал. Без неизменного топи, с растрепанными жидкими волосами и выражением паники на лице. Ее преследовала группка крепких парней с бамбуковыми палками. Кто-то, нагнав, схватил ее за руку и бросил на землю. Кто-то сорвал с нее и швырнул в грязь серебряный крест. Тайра склонила голову в молитве, и это только еще больше разъярило преследователей. Один из них пнул ее, и она скрючилась. Другой ударил палкой по голове, и по ее лицу потекла кровь.

Фелисити устремилась было на помощь, но мистер Сингх удержал ее и приказал юнцам остановиться. Властный голос произвел впечатление — обидчик замер с поднятой палкой, а когда мистер Сингх шагнул вперед, шайка хулиганов обратилась вдруг в стайку растерянных подростков, отступивших с угрюмым ворчанием.

Фелисити поспешила к лежащей в грязи Тайре, опустилась подле нее на колени. Белая блузка была испятнана кровью. Фелисити повернулась к молодым индийцам:

— Как вы посмели!

— Она хочет, чтобы мы предали веру! — прокричал один из них.

Фелисити покачала головой:

— Она желает вам только добра.

— Тогда пусть убирается туда, откуда приехала. — Юнец сердито сломал палку и двинулся прочь. Остальные последовали за ним.

Тайре помогли дойти до миссии, где она рухнула на руки мужу. Наблюдая за тем, как Макдугал ухаживает за раненой женой, мистер Сингх сказал:

— Если Индия когда-нибудь перестанет гнуться… — Он покачал головой и замолк.

Неделей позже, за столиком в чайной, Фелисити сказала:

— Слышала, у вас есть шелковая плантация возле Прагпура.

— Верно, есть, — подтвердил мистер Сингх.

Она подалась вперед над ободранным столиком:

— Мои соотечественники любят проводить лето в Прагпуре.

— Слышал. — Он всматривался в ее лицо, пытаясь понять, что у нее на уме.

Она понизила голос:

— В Прагпуре есть британская гостиница; ребенком я бывала там с родителями. В следующем месяце все разъедутся по домам на Рождество, останется только несколько человек прислуги, да и те будут спать в пристройке. Я намерена отправиться туда и в полной мере насладиться уединением.

— И сколько времени займет путешествие к сему благословенному прибежищу?

— Четыре дня в экипаже или дхули.

— В столь долгий путь просто так не пускаются.

— Нет, но я мечтаю об уединении. — Она облизала губы. — А вы?

Сингх выпрямился, с усилием сглотнул и едва заметно кивнул.

— Я возьму комнату с окнами на восток, — продолжала Фелисити, словно и не ожидала ничего другого. — С балкона открывается вид на долину и горы, прекрасные в любое время, но особенно в полнолуние.

— Прагпур при полной луне? — пробормотал мистер Сингх.

— Да. По моему календарю — десятое декабря.

Теперь уже он подался вперед:

— Будет холодно, и вам нужно взять теплую одежду. Но какие бы ни стояли холода, в первую ночь огонь вам не понадобится. — Голос его звучал хрипло, но лицо оставалось бесстрастным, разве что чуточку напряженным. — Тем приятнее любоваться горами в лунном свете.

— А далеко ли гостиница от вашей плантации?

— Шесть часов верхом.

— Неблизкий путь.

— Это ничто, мадам.

Как и клуб в Симле, гостиницу в Прагпуре обставили в индоевропейском стиле. Полированные тиковые полы укрыты кашмирскими коврами, за обитыми чинцем^[21]диванчиками расставлены индийские ширмы, со стен взирают стеклянными глазами звериные головы. На первом этаже расположился обеденный зал с высоким потолком, широкая лестница вела наверх, в спальные комнаты.

Пока Фелисити сидела перед конторкой портье, носильщики доставили в спальню ее багаж. Наконец один из них, запыхавшись — в отсутствие гостей штат сократили, и каждому из оставшихся приходилось нести двойные обязанности, — занял место за столом и улыбнулся.

— Как неожиданно, мемсаиб. Рождество, да? — Он покачал головой.

— Полагаю, у вас есть свободная комната.

— Да, мемсаиб. У нас все комнаты свободны.

— Пожалуйста, мне с окнами на восток.

— Да, мемсаиб.

— Я не хочу, чтобы меня беспокоили.

— Да, мемсаиб. Там только разведут огонь.

— Не нужно.

Портье вскинул бровь:

— В комнатах холодно.

— Не нужно.

— Да, мемсаиб.

— Но после ужина, пожалуйста, приготовьте горячую ванну.

— Да, мемсаиб.

В обеденном зале Фелисити переворошила на тарелке мясо и рис — пусть думают, что она поела, — и поднялась по широкой, с резными перилами лестнице в комнату. Просторные спальня и ванная с высокими потолками и широкими плинтусами и карнизами в полной мере соответствовали колониальному стилю. Кровать со стеганым одеялом — напротив холодного камина; по углам — альмира и кресло с высокой мягкой спинкой. В ванной, выложенной белой керамической плиткой, ее ждало заполненное горячей водой чугунное корыто. В стылом воздухе вились тонкие струйки пара.

Фелисити мылась медленно, выжимая губку и наблюдая за ручейками, сбегающими по рукам и между грудей. Когда в комнату прокрался дрожащий голос муэдзина, она откинулась на спину и некоторое время прислушивалась, а потом глубоко вдохнула и соскользнула под воду. Разметавшиеся по поверхности волосы напоминали щупальца некоего морского существа. Продержавшись, сколько можно, Фелисити вынырнула и улыбнулась. Потом выбралась из ванны и тщательно, словно в последний раз, вытерлась. Что будет утром? Как изменится она сама и ее восприятие мира? Она высушила полотенцем и заколола волосы.

Пока Фелисити ужинала, швейцар разложил ее вещи, и теперь она стояла перед открытой альмирой, решая, что надеть — розовое шелковое платье или сари цвета лаванды. Кем она будет? Сделав выбор в пользу сари, Фелисити натянула облегающую блузу и подвязала простенькую нижнюю юбку. Потом собрала сари из переливающегося шелка с серебристой каймой и обернула вокруг себя несколько ярдов этой роскошной ткани. Тщательно расправила складки. Перекинула сари через плечо.

Как же нестерпимо долго.

Фелисити опустилась в кресло и стала ждать. Через какое-то время она обнаружила, что ей трудно дышать. Будь на ней корсет, она бы его расстегнула, но корсета не было, и, накинув на плечи кашемировую шаль, она вышла на балкон. Свежий воздух ожег легкие. Над горами парила полная луна. Призрачный свет отбрасывал на белые пики синие тени. Со стороны пристройки доносились звуки индийской раги. Как всегда, пахло чем-то жареным.

Луна уже почти закончила восхождение, когда внизу, под самым горным склоном, появилась фигура одинокого всадника. Фелисити подняла масляную лампу и невольно залюбовалась — какая прекрасная посадка, высокая, прямая. Подъехав ближе — она уже слышала стук копыт, — он натянул поводья, перешел на легкий галоп и поднял голову. Фелисити описала лампой небольшую дугу, и всадник в ответ поднял коня на дыбы. Она потушила лампу, невольно поежилась и затянула шаль поплотнее, а потом, когда лошадь заржала уже совсем близко, вернулась в комнату и села на край кровати спиной к балкону.

Сначала зашуршал плющ под балконом. Фелисити замерла. Потом шорох раздался уже на балконе. Она не обернулась. Он вошел, закрыл за собой дверь, пересек комнату и остановился перед ней. Под мышкой резная деревянная шкатулка для украшений. На стене — тень. Никто не произнес ни слова. Он открыл шкатулку. Золотые петли чуть слышно скрипнули. Сначала — ничего. Потом — что-то вроде почти бесшумного взрыва, и комнату заполнили изумрудные бабочки тутового шелкопряда. Крохотные крылышки затрепетали, зашуршали, взбивая воздух. Фелисити ахнула и затаила дыхание.

— Здесь и сейчас мы свободны, — сказал он.

Бабочки разлетались по спальне, метались, отбрасывая на стены нервные, дерганые тени. Они кружили, порхали, танцевали в лунном свете, замирая на мгновение, опускаясь то на столбик кровати, то на кресло и тут же взмывая. Казалось, комната заполняется магией, но если бы здесь горел камин, они все устремились бы на пламя и обратились в пепел.

Сингх стоял так тихо, так неподвижно, что одна бабочка даже опустилась ему на плечо и вспорхнула, когда он опустился перед Фелисити на колени и развязал тюрбан. Густые сияющие пряди рассыпались упругими кольцами по лицу и плечам. Они стояли, ничего не говоря, не касаясь друг друга, даже не улыбаясь, и между ними мелькали бабочки-шелкопряды. Его губы коснулись ее щеки, ее ресницы — его лба, и он застонал. Два пальца бережно прошлись по ее шее, другая рука сдвинула с плеча лавандовое сари…

Глава 20

1947

Игрушечный базар выглядел разоренным, монетки лежали на месте. Билли сидел за столом в кухне, с Хабибом, и хрустел печеньем, запивая его густым индийским чаем.

— Привет, мама, — сказал он, и Хабиб улыбнулся, показав полный ряд белых зубов. Может, я сломала лед, доверив ему сына? Может, он сторонился меня, потому что я не доверяла ему? И пойму ли я когда-нибудь Индию?

Билли показал на часы:

— Ты опоздала, но все хорошо. Спайк играл с Хабибом.

— Подумать только, — сказала я.

В кухне приятно пахло кориандром; пока Хабиб собирал свою корзинку, я заглянула в оставленную на плите кастрюлю и обнаружила большие куски баклажана в карри.

— О, баклажаны! Отлично! — воскликнула я.

И тут Хабиб изумил меня:

— Баклажан считается королем овощей, да?

— Вы говорите по-английски?

— Баклажаны особенно хороши для чувств, мадам. Желаю здоровья вам и господину.

Я никак не могла оправиться от потрясения.

— Вы говорите на английском… ну и ну.

— До свидания, мадам. Намасте, чота сахиб.

Я взглянула на Билли:

— Он говорит по-английски.

Билли пожал плечами.

— Намасте, Хабиб.

Повар уже открыл дверь, когда я вспомнила о происшествии в Симле; перед глазами замелькали картины: горящая машина, толпа, вооруженная бамбуковыми палками.

— Хабиб!

Он обернулся:

— Мадам?

— Вы ведь живете в Масурле?

— Да, мадам.

— И в Симлу сегодня не собираетесь?

— Нет, мадам. — Он вопросительно посмотрел на меня. — Вам что-то нужно?

— Нет, спасибо. Увидимся завтра.

Он молча вышел, а Билли сказал:

— Мы рады, что ты вернулась, мама. Почитаешь нам?

Я слышала, как шуршат лежащие в сумочке страницы, не терпелось добраться до них, но… но могла ли я отказать стоявшему передо мной херувиму?

— Конечно, Бо-Бо.

Мы едва дочитали «Маленького Паровозика», когда вернулся Мартин. Один лишь вид мужа меня рассердил. Я хотела рассказать ему о том, что видела в Симле, и не могла. Я потеряла лучшего друга, и я тосковала по нему, как тоскуют по свету.

Тот вечер шел привычным маршрутом: куриный суп с имбирем, личи и пахтой для Билли, ванная, пижама и ирландская колыбельная.

Мы сидели за карри, горчичного цвета и удивительно мягким.

— Сегодня и в Симле кое-что случилось, — сказал Мартин.

Моя вилка на мгновение замерла в воздухе.

— Вот как?

— Толпа подожгла машину. Водителя забили палками.

Все вернулось: гудящее пламя, запах дыма, измазанные кровью бамбуковые палки, злые, искаженные ненавистью лица.

— За что?

Мартин пожал плечами:

— Никто ничего не говорит. Местные утверждают, что ничего не видели. — Он покачал головой. — Что бы этот несчастный ни сделал, думаю, главная его вина в том, что он был мусульманином.

— Это всего лишь твое предположение. Наверняка ты не знаешь.

Он кивнул:

— Обоснованное предположение.

Я окинула взглядом его костюм, уже полностью выдержанный в едином духе: длинная туника, мешковатые штаны.

— У меня тоже есть обоснованное предположение: ты напрашиваешься на неприятности, одеваясь таким вот образом.

— Давай не будем об одном и том же. — Мартин отвернулся и положил себе еще карри. — Сегодня неплохо получилось, но без баклажана было бы еще лучше.

Самое время сменить тему.

— Оказывается, Хабиб говорит по-английски.

— Отлично. Скажи ему, пусть больше не кладет баклажаны.

Помыв и убрав посуду, Мартин ушел в «Преступление и наказание», а я поставила пластинку — «Ты это или не ты, но ты не моя крошка».^[22] Название — будто специально для меня. Резкий, быстрый ритм так и звал присоединиться. Я лежала на диване, тихонько подпевая задорным сестричкам Эндрюс, за окном пылала зарница, но муж так ни разу и не оторвался от книги. Глядя в потолок, я удивлялась тому, как легко солгала мужу и как он ничего не понял по моим глазам. Совсем близко громыхнул гром, и я впервые за все время подумала, что, может, для всех будет лучше, если мы просто разведемся. От этой мысли захватило дух.

Пластинка доиграла до конца, и я убрала ее, стараясь припомнить кого-нибудь, кому развод пошел на пользу, но так никого и не вспомнила. Среди моих знакомых просто не было разведенных — ни осчастливленных этим событием, ни наоборот. В 1947-м разводились не часто. Дейв и Рэчел, конечно, огорчатся, и отец расстроится, но ничего, переживут. Та к надо. Кому нужна эта симуляция? И каково Билли расти в семье, где родители не разговаривают друг с другом? Разве не лучше расстаться и сохранить дружеские отношения, чем продолжать жить вместе, держась за то, чего уже нет?

Около десяти мы с Мартином отправились спать. Более или менее вместе. Помню, он пожелал спокойной ночи, поцеловал в щеку и повернулся ко мне спиной.

Я лежала, дожидаясь, пока его дыхание не перейдет на размеренный ритм глубокого сна, потом выскользнула из постели, сняла с дверной ручки сумочку и вытащила украденные страницы. К тому времени уже похолодало, я стянула с дивана вязаную накидку и набросила на плечи. Я не хотела, чтобы свет просачивался в спальню. Более того, не хотела, чтобы свет видели снаружи. Сознание вины загоняло меня в угол безумия. Я достала фонарик из кухонного шкафчика, села за стол и бережно разложила хрупкие листки в хронологическом порядке, с февраля по июнь. Это и впрямь были дневниковые записи, и я, сгорая от желания прочесть их, даже не задумалась о том, почему кому-то понадобилось вырывать их и прятать в Библию.

Февраль 1857

Она харкает кровью, и я близка к отчаянию. Все мои старания ни к чему не привели. Может быть, это какая-то другая хворь? В Йоркшире она похудела так, что стала похожа на скелет, но на сей раз лицо и тело болезненно распухшие, несмотря на отсутствие аппетита. Даже запах пищи вызывает у нее тошноту. Кашель тот же, а вот все остальное иное.

Я заставляю ее лежать в постели и сегодня прогнала индийца, явившегося к нашим дверям. Но когда я зашла к Фелисити, она отвернула голову, чтобы не смотреть на меня. Видимо, слышала его голос. Это больно ранит. Я же хотела сделать как лучше.

Среди сипаев нарастают протесты из-за этих патронов. Генерал Энсон заявил, что не станет потакать их глупым религиозным предрассудкам.

Скорее всего, это большая глупость именно с его стороны.

Февраль 1857

Наш старый мир рухнул и дал жизнь новому. У Фелисити будет ребенок, а индиец (должна ли я теперь назвать его имя?) — его отец. Мне нужно время, чтобы привыкнуть к этой мысли, я просто не могу заставить себя сидеть вместе с ними, когда они разговаривают. Он стучится в нашу дверь, и Фелисити нетвердой походкой выходит к нему из своей комнаты, яркие пятна румянца на щеках вянут с каждым ее шагом. Она слишком слаба и потому опирается на бамбуковую трость. Я сижу в кухне, пока они беседуют в гостиной.

Напряжение в стране все явственней, и порой я задаюсь вопросом, а не хочет ли он использовать Фелисити, чтобы усилить влияние среди собственного народа. Но стоит мне только заговорить об этом, как она упрекает меня в ревности. Фелисити не так уж далека от истины. Обида, тяжелая и холодная, засела глубоко в сердце, и причина тому — этот человек, пробравшийся в наш идиллический мир. Я не перестала любить Фелисити, когда полюбила Кэти. Потом мы стали жить здесь вместе, Фелисити и я, платонически, но тепло и очень дружно, словно единое целое. А он положил конец всему этому. Я понимаю, что это эгоистично, что нужно превозмочь обиду, но, ко всему прочему, я еще и боюсь. Напряжение между британцами и индусами нарастает, а во мне нарастает страх. Страх, ревность, смятение… Как бы я хотела вернуть нашу прежнюю безмятежную жизнь, а теперь еще и ребенок!

Размышляю, что бы сделала на моем месте индийская женщина. У мусульман можно иметь множество жен, но этот человек принадлежит к сикхам, ему позволяется иметь всего одну жену. Он совершил адюльтер, и это заставляет задуматься о его характере. В Англии такого рода случай вызвал бы скандал, но здесь, в этом кипящем котле, где смешались расы и касты, с приправой из политики, все слишком опасно и зыбко. Мы переживаем сложный, неясный момент истории, мы не знаем, чего ждать от сипаев. И не ведаем, сколь великая опасность нависла над нами.

Март 1857

Этим утром я верхом отправилась в деревню — посмотреть, как местные жители празднуют Холи, весенний праздник цвета. Холи — это приглашение и повод освободиться от всех комплексов. Местные дико отплясывают прямо на дороге, забрасывая друг дружку, а то и коз с коровами, пасущихся окрест, цветной пудрой — розовой, зеленой, синей, желтой и прочих оттенков, какие только можно вообразить. Дети обливаются цветной водой и ходят потом промокшие насквозь и раскрашенные. Они едят поджаренные кокосы с подмешанной туда коноплей, которая считается легким наркотиком. К концу дня лица у всех зеленые с розовым, черные волосы расцвечены синими и желтыми прядями, все кружатся, громко распевая песни под аккомпанемент длинных тростниковых флейт и барабанов.

Я встретила английского плантатора с женой, которые приехали сюда посмотреть, как местные жители празднуют Холи. Раскрасневшийся, он имел довольно глуповатый вид, наверно, не отказал себе в удовольствии попробовать пирожок с коноплей. Жена его напоминала печальную маленькую мышку, она почти слилась со своим пони. Праздник ее не интересовал. Я спросила, нравится ли ей, а она ответила: «Мой малыш умер от ядовитых испарений, которые поднимались из-под пола». Я попыталась выразить соболезнование, а потом галопом поскакала домой, чтобы немедленно рассказать Фелисити о бедной жене плантатора. Она сначала расплакалась, а потом сказала: «Мы должны положить в доме новый дощатый пол».

Я нахожу, что это замечательная идея. Термиты успели превратить в решето бамбуковые настилы, а нам теперь нельзя допустить, чтобы из-под пола проникали ядовитые испарения, способные убить нашего малыша.

Март 1857

Сегодня днем было солнечно, и я расстелила кораллово-бирюзовую шаль под сандаловым деревом, чтобы Фелисити могла немного подышать воздухом. Она задремала, пока я писала в дневнике. Понемногу теплело, и я тоже начала клевать носом, как вдруг громкий, дробный стук разбудил нас. Я подняла голову и увидела красноголового дятла с длинным острым клювом. Я хотела прогнать его, но Фелисити сказала, что это дерево скорее его, чем наше, и мы стали наблюдать, как усердно работает красноголовая птица, чтобы добыть себе пропитание.

Выше по стволу я рассмотрела аккуратное овальное отверстие и подумала, что это просто отличное место, готовое для того, чтобы принять мою историю. Я знаю, это похоже на каприз, который не несет никакой реальной пользы, но идея кажется очень привлекательной. Не могу назвать никого в Англии, кто смог бы прочесть мой рассказ без осуждения. Я буду рада предоставить его на волю судьбы. В деревне можно купить жестяные сундучки и резиновые грелки, которые помогут уберечь мои бумаги от воздействия муссонов.

В Барракпуре произошел какой-то инцидент. Одного сипая арестовали, но детали мне не известны.

Март 1857

Получила письмо от матери. Узнав, что я не возвратилась в Калькутту с началом Сезона, она не смогла ждать, пока ее письмо прибудет ко мне с морской почтой, и прибегла к более экстравагантному способу, отправив телеграмму, которую мне днем доставил местный разносчик почты. Я вслух прочитала телеграмму Фелисити.

«Возвращайся домой немедленно тчк

Чэдуики окажут помощь тчк

Поведение недопустимо тчк

Подчинись или мы умываем руки тчк»

«Неважно, — сказала Фелисити. — Моего содержания хватит на нас двоих». Она погладила свой заметно округлившийся живот и продолжала смотреть в окно безмятежно и удовлетворенно. Меня охватило странное чувство радости и страха.

На этой неделе снова поднимется опахало.

Апрель 1857

Нынешним утром вся прислуга пребывает в возбужденном настроении. Причину узнали от Лалиты — в деревню прибыли новости, что арестованного сипая зовут Мангал Пандей, и теперь его имя у всех на устах. Он напал и ранил своего офицера-британца. За это сипай был обвинен в бунте и приговорен к смерти.

Уверена, злосчастные патроны тоже сыграли в деле свою роль, но слуги утверждают, что им больше ничего не ведомо. Притворяются, что потрясены и возмущены поступком этого человека, но в воздухе повисло вязкое, словно пудинг, напряжение, а в их глазах я замечаю что-то похожее на радость триумфа.

Леди Чэдуик не поедет в горы на этот жаркий сезон, так как уже сейчас путешествие слишком опасно. Рада, что на этот раз у нее не будет возможности во что-либо вмешиваться.

Май 1857

Пандей был повешен двадцать второго апреля. После этой казни бунты и пожары вспыхнули в Агре и Амбале. Генерал Энсон настолько уверенно себя чувствует, что отправился в Симлу из-за жаркой погоды, но, думаю, он понимает, сколь велико значение смерти Пандея. Боюсь, ему удалось создать нового мученика.

Май 1857

Фелисити продолжает перечислять высокие качества своего возлюбленного, пытаясь поднять его в моих глазах. Говорит, что он заботится о бедняках (но он богат, и это его собственные бедняки), что у него волевое лицо (но оно смуглое, бородатое и сверху — тюрбан), и превозносит его прекрасные манеры — английские манеры!

Если об их отношениях узнают в обществе, ее репутация погибнет навеки, а вот он… ну, индусы, скорее всего, усомнятся в его разборчивости, а кое-кому из наших военных, несомненно, захочется вздернуть его безо всяких колебаний. Их ребенок станет изгоем, на какой бы стороне он ни оказался. Должно быть, они и впрямь безумно любят друг друга, если пренебрегают всем этим, но легче от этого не становится.

Я вспоминаю Кэти и понимаю, что не имею права судить запретную любовь. Но этот человек обманул свою жену, навлек опасность на Фелисити. Как я могу доверять ему? Уединенная жизнь в глуши, возможно, самый счастливый способ наслаждаться Индией, но в то же время не самый благоразумный. Я вспоминаю тихую, отгороженную от внешнего мира гостиную в Калькутте и ясно сознаю, сколь опасную жизнь выбрали мы.

Лалита рассказала, что в Мееруте восемьдесят пять сипаев преданы военному суду. Это еще не конец.

Июнь 1857

Мятеж! Сипаи восстали, сотни европейцев в Дели зарезаны. Из Симлы прибыл посланец с приглашением перебраться под защиту Клуба, но Фелисити твердит, что жители деревни настроены дружелюбно и мы можем чувствовать себя здесь в безопасности. Я не возражаю, потому что знаю, сколь она слаба, к тому же и беременность уже явно заметна.

Фелисити бледна и раздражительна, ее прежде сияющие волосы потускнели и обвисли, она жалуется на головные боли. Я не могу определить, какие из симптомов относятся к чахотке, а какие к беременности. Моя любимая подруга лежит в постели, заходясь в кашле, но ее чрево набухает новой жизнью. Думаю, то маленькое создание, что находится внутри, питается ее жизненными соками.

В самые скверные дни Фелисити начинает бредить, принимает спинку кровати за Мрачного Жнеца, кричит, чтобы он отступился от ее ребенка. Потом снова заходится в приступе кашля. Халид, осторожно ступая, подходит к дверям с чайным подносом и оставляет его на полу, а водоносы передают миски с подогретой водой прямо через окно. Я настояла на том, чтобы Лалита прикрывала рот и нос, входя в комнату.

Слуги встревожены, но не вероятность смерти тревожит их. Смерть в Индии — дело привычное и обыденное, здесь долго не живут. Мусульмане верят в обещанный рай, а для индусов жизнь — всего лишь короткий промежуток между двумя перевоплощениями. Эта странная мемсаиб, которая ведет себя не как англичанка, но и не как индианка, умирает в глуши, по слухам нося под сердцем ребенка, которого тоже нельзя отнести ни к одной из каст. А в это самое время европейцев в Дели режут в их собственных домах и сипаи ожесточенно сражаются с британцами в Бенаресе и Аллахабаде. Это и сбивает слуг с толку.

Как и меня.

Я выключила фонарик, и кухня погрузилась в темноту. В Масурле нет могилы Фелисити, вернуться в Англию она из-за болезни вряд ли смогла. Что же случилось с ней и ее ребенком?

Я плотнее закуталась в накидку, поежилась — память словно выстрелила строчкой «расстелила кораллово-бирюзовую шаль под сандаловым деревом». Я прижала лицо к ткани, вдыхая запах шерсти, пыли и чего-то еще, напоминающего камфору. Должно быть, она хранилась в каком-то сундуке. Провела ладонью по мягкой шерсти — ее и впрямь сплели пальцы Аделы, и она укрывала когда-то плечи Фелисити. Они были. Они жили.

Никакого дупла в сандаловом дереве я прежде не замечала, но, с другой стороны, и не искала. Тихонько выйдя из дома, я спустилась по ступенькам веранды и остановилась под деревом, залитым лунным светом. В сумраке, под покровом густой листвы и глубоких теней разглядеть я ничего не смогла и вернулась в дом, решив, что посмотрю утром.

Я сложила странички дневника Аделы, аккуратно, заботливо подровняла, точно владелица этих листков, но тут же одернула себя — нет, не владелица, всего лишь распорядительница. Перевязать красивой лентой, чтобы было совсем уж по-викториански, и спрятать в ящик, под белье? Но это выглядело бы намеком на желание сохранить их у себя. Я положила листочки в сумку — вместилище удобное и позволяющее хотя бы на время отложить принятие бесповоротных решений. Я сознавала, что при следующем визите в Симлу должна вернуть листки на место, и понимала, что не стану этого делать. История Аделы и Фелисити уже поселилась во мне, и я хотела знать больше.

Взгляд мой пробежался по укрывшимся тенью уголкам кухни — от старой плиты, на которой Адела готовила свой бульон, и закопченной стены — тогда еще новой и едва тронутой дымом — к настенным часам, относительно недавним, судя по выполненному в стиле ар-деко циферблату. Кухонный стол вполне мог прибыть из коттеджа где-нибудь в Котсуолдсе — грубоватый, из крепкого английского дуба, с рамной опорой, окруженный стульями с решетчатой спинкой, популярными в 1930-х. Скорее всего, весь комплект привезли из Англии в годы между мировыми войнами.

Дневник подождет, а вот где остальная мебель Фелисити? «Горбатый» диванчик и обитый парчой стул были определенно викторианскими, но почти все остальное выглядело новее. Мебель в столовой отличалась теми же простыми линиями, что и наша «горка», оставшаяся в Чикаго. Лампа на приставном столике в гостиной выдавала характерные черты стиля 1920-х, как и зеркало над каминной полкой.

Вполне возможно, что дневниковыми страничками выстлали ящики комода, отправленного на какой-нибудь склад в Бомбее. Или они так и валяются в шкафу у нашего хозяина, который вывез часть меблировки, купив бунгало. Записки, которыми, по словам Аделы, обменивались Фелисити и ее любовник, никто, может быть, и не прятал — о них просто забыли, и они лежат в альмире, задвинутой в угол антикварной лавки где-нибудь в Кенсингтоне. Время могло разнести оставшуюся часть истории по двум континентам, но я надеялась, что дневник Аделы, хотя бы часть его, покоится в дупле сандалового дерева.

Я вернула накидку-шаль на диван, повесила сумочку на дверную ручку в спальне и забралась в постель. Мартин дышал ровно, кошмары, похоже, его в эту ночь не тревожили. Я смотрела на его спокойное, расслабленное лицо, то лицо, что полюбила сразу. По утрам оно бывало другим, немного сердитым, немного напряженным, немного испуганным, но во сне… Я смотрела на него и видела — любовь моей жизни все еще здесь. Как развестись с послевоенным Мартином, когда настоящий Мартин, мой Мартин, все еще здесь?

Конец ознакомительного фрагмента

Познавательные статьи:



Техника прыжка в длину с разбега

Организация работы процедурного кабинета

Области применения синхронных машин

Оптимизация по Винеру и Калману