Ситуация становилась критической

↑

⇐ ПредыдущаяСтр 13 из 48Следующая ⇒

25. Мой брат – мессия

Ночью, когда я лежала и читала, пришел Птица и забрался ко мне в постель. Он был слишком маленьким для своих одиннадцати с половиной лет. Птица прижал к моей ноге свои маленькие холодные ступни. «Расскажи мне что‑нибудь о папе», – прошептал он. «Ты забыл подстричь ногти на ногах», – ответила я. Он стал мять пальцами ног мои голени. «Ну пожалуйста», – сказал он умоляюще. Хотела что‑нибудь вспомнить, но все, что приходило в голову, я и так уже тысячу раз ему рассказывала, так что пришлось сочинять на ходу. «Он был хорошим скалолазом, – сказала я. – Однажды он взобрался на скалу, которая была высотой, ну, двести футов. Где‑то в Негеве, кажется». Птица горячо дышал мне в шею. «Масада,[18] что ли?» – спросил он. «Наверное, – сказала я. – Ему просто нравилось. Такое у него было хобби». – «А он любил танцевать?» – спросил Птица. Я понятия не имела, любил ли он танцевать, но сказала: «Очень любил. Он даже танго умел танцевать. Он этому в Буэнос‑Айресе научился. Они с мамой все время танцевали. Он отодвигал кофейный столик к стене, и они кружились по всей комнате. Он поднимал ее, опускал и пел ей на ухо». – «А я там был?» – «Конечно был, – сказала я. – Он тебя подбрасывал в воздух и ловил». – «А он не боялся меня уронить?» – «Он знал, что не уронит». – «А как он меня называл?» – «По‑разному. Приятель, Малыш, Коротышка». Я выдумывала все это на ходу. Птица, похоже, был не особо доволен. «Иуда Маккавей, – сказала я. – Просто Маккавей. Мак». – «А как он называл меня чаще всего? » – «По‑моему, Эммануил, – я изобразила задумчивость. – Нет, подожди. Манни. Он обычно звал тебя Манни». – «Манни , – сказал Птица, будто пробуя слово на вкус. Он плотнее прижался ко мне. – Я хочу рассказать тебе секрет, – прошептал он, – в честь твоего дня рождения». – «Какой секрет?» – «Сначала дай слово, что поверишь мне». – «Хорошо». – «Скажи „обещаю“». – «Обещаю». Он сделал глубокий вдох: «Кажется, я ламедвовник ».[19] – «Кто?» – «Один из ламедвовников, – прошептал он, – тридцати шести праведников». – «Каких еще тридцати шести праведников?» – «Тех, от которых зависит существование мира». – «А, этих. Не будь…» – «Ты обещала», – сказал Птица. Я промолчала. «Их всегда тридцать шесть, в любую эпоху, – прошептал он. – Никто не знает, кто они. Только их молитвы достигают уха Господа. Так говорит мистер Гольдштейн». – «И ты думаешь, что ты, возможно, один из них, – сказала я. – А что еще говорит мистер Гольдштейн?» – «Он говорит, что Мессия будет одним из ламедвовников. В каждом поколении есть один человек, который способен стать Мессией. Может, он им станет, а может, и нет. Может быть, мир готов для его прихода, а может быть, нет. Вот и все». Я лежала в темноте, пытаясь решить, как правильно ему ответить. У меня разболелся живот.

В следующую субботу я положила «Жизнь, какой мы ее не знаем» в рюкзак и поехала на метро в Колумбийский университет. Бродила по кампусу сорок пять минут, пока не нашла кабинет доктора Элдриджа в здании естественных наук. Когда я пришла туда, секретарь, который как раз обедал, сказал, что доктора Элдриджа нет на месте. Я сказала, что подожду, а он сказал, может, мне лучше приехать в другой раз, потому что доктора Элдриджа не будет несколько часов. Ничего, ответила я, могу подождать. Он стал есть дальше. Ожидая, я прочитала номер журнала «Ископаемое». Потом спросила секретаря, который громко смеялся над чем‑то у себя в компьютере, как он считает, скоро ли вернется доктор Элдридж. Он перестал смеяться и посмотрел на меня так, как будто я только что испортила ему лучшее мгновение жизни. Я вернулась на свое место и прочитала номер «Палеонтологии сегодня».

Мне захотелось есть, пришлось спуститься в холл и купить в автомате упаковку печенья «Девил Доге». Потом я уснула. Когда проснулась, секретаря не было. Дверь офиса Элдриджа была открыта, горел свет. Внутри очень старый человек с седыми волосами стоял рядом со шкафом под плакатом, на котором было написано: «И так спонтанно самозародились первые частички жизни на Земле. Эразм Дарвин». [20]

– Ну, если честно, о таком варианте я не думал, – сказал старик в телефонную трубку. – Сомневаюсь, что он вообще захочет подавать заявление. Как бы там ни было, думаю, у нас уже есть нужный человек. Мне нужно переговорить с департаментом, но пока все идет хорошо.

Он увидел, что я стою в дверях, и жестом показал, что сейчас освободится. Я уже собиралась сказать, что все в порядке, я жду доктора Элдриджа, но он отвернулся и пристально посмотрел в окно.

– Хорошо, рад это слышать. Мне пора. Тогда все отлично. Все замечательно. Тогда пока.

Он повернулся ко мне.

– Прошу прощения, – сказал он. – Чем могу помочь?

Я почесала руку, заметила, что у меня грязные ногти, и спросила:

– Простите, вы не доктор Элдридж?

– Да, это я, – ответил он.

У меня упало сердце. С тех пор как была сделана фотография на книге, прошло, должно быть, лет тридцать. Нетрудно было понять, что он не сможет помочь мне в том деле, ради которого я пришла, потому что, даже если ему и полагалась Нобелевская премия как величайшему палеонтологу, он, несомненно, заслужил ее еще и как старейший палеонтолог.

Я не знала, что сказать.

– Я читала вашу книгу, – больше мне ничего не пришло в голову, – и подумываю, не стать ли палеонтологом.

– Ну зачем же так обреченно, – ответил он.

Познавательные статьи:



Где возникла философия и почему?

Относительная высота сжатой зоны бетона

Сущность проекции Гаусса-Крюгера и использование ее в геодезии

Тарифы на перевозку пассажиров