Оплакивание и положение во гроб

↑

⇐ ПредыдущаяСтр 3 из 4Следующая ⇒

6 ТАЙНАЯ ВЕЧЕРЯ

Если проецируемый конфликт должен быть исцелен, его следует вер­нуть в психику человека, туда. Где у него существовали бессознательные корни. Он должен провести с самим собой Тайную вечерю, поедая свою соб­ственную плоть и запивая своей кровью, что означает: человек должен рас­познать и принять в себе другого... Не является ли это, по всей вероятнос­ти, основным смыслом учения Христа, что каждый должен нести свои крест'' Ибо если вы с трудом терпите себя самого, как же вы будете в со­стоянии терпеливо относиться к другим?'

И КОГДА ОНИ ЕЛИ, ИИСУС ВЗЯЛ ХЛЕБ И БЛАГОСЛОВИВ ПРЕ­ЛОМИЛ И, РАЗДАВАЯ УЧЕНИКАМ. СКАЗАЛ: ПРИМИТЕ. ЯДИТЕ: СИЕ ЕСТЬ ТЕЛО МОЕ. И ВЗЯВ ЧАШУ И БЛАГОДАРИВ, ПОДАЛ ИМ И СКАЗАЛ: ПЕЙТЕ ИЗ НЕЕ ВСЕ; ИБО СИЕ ЕСТЬ КРОВЬ МОЯ НОВОГО ЗАВЕТА, ЗА МНОГИХ ИЗЛИВАЕМАЯ ВО ОСТАВЛЕНИЕ ГРЕХОВ.

(Матф.26:26-2о»

ЯДУЩИЙ МОЮ ПЛОТЬ И ПИЮЩИЙ МОЮ КРОВЬ ИМЕЕТ ЖИЗНЬ ВЕЧНУЮ.

(Иоан. 6:54)

Образ Тайной вечери претерпел величайшее историческое развитие, ибо ее воспроизведение стало одним из главных ритуалов Христианской церкви. На эту тему Юнг написал объемное эссе.Вот что он заметил:

В сравнительной истории религий месса является единственным и своем роде феноменом, но ее символическое содержание оказалось бы совершенно чуждым человеку, если бы не уходило своими корнями в са­мые глубины его психики. Поскольку дело обстоит именно так, мы вправе ожидать, что сумеем обнаружить сходные символические паттерны и в ранней истории человечества, и в современной раннему христианству языческой мысли... В самом тексте евхаристической литургии содержат­ся отношения к ветхозаветным «прообразам» мессы, то есть ко всей древ­ней жертвенной символике вообще. Поэтому очевидно, что и Жертва Христова, и Причастие задевают одну из самых сокровенных струн в че­ловеческой душе, являясь отголосками первобытных жертвоприношении и ритуальной антропофагии... Я здесь ограничусь лишь упоминанием о царском жертвоприношении, то есть о ритуальном умерщвлении царя с целью обеспечить плодородие и процветание его земли и народа, об об­новлении или возрождении бога при помощи соответствующего чело­веческого жертвоприношения, а также о тотемном пиршестве, зачастую имевшем целью приобщить участников трапезы к жизненной силе предков, Чтобы показать, насколько глубоко проникает символ мессы в че­ловеческую душу, пронизывая собой всю ее историю, этих знаков долж­но оказаться достаточно.

Тайная вечеря представляет собой особый архетип «пира», или сакраль­ного жертвоприношения, и потому относится к более широкой категории символизма coagulatio. Изначально Тайная вечеря состояла в том, что каждый из участников вкушал преломленного Христом хлеба и выпивал глоток вина, тем самым ассимилируя символизм самого пиршества. Христос заменил пасхального агнца в качестве возрождающейся обреченной на заклание жертвы (Исход 12: 3ft). Аспект «тотемного пиршества» может быть проил­люстрирован параллелью с дионисийским ритуалом омофагии поеданием сырого мяса», Клемент Александрийский говорит: «Почитате­ли Бахуса справляли оргии в честь сумасшедшего Диониса; это божествен­ное сумасшествие они отмечали тем, что Ели Сырое Мясо. По завершении ритуала участники разбирали разрубленное на куски сырое мясо принесен­ных в жертву животных». Джейн Харрисон пишет: «Общая часть этого ужас­ного ритуала состояла в разрывании на куски туши убитого животного [быка или козла| для того, чтобы, вне всякого сомнения, завладеть сырым, даже парным мясом, поскольку кровь считалась жизнью». Этот ритуал воспро­изводил расчленение и поедание ребенка-Диониса гитанами.

Существуют убедительные параллели между мифом о Христе и мифом о Дионисе. Дионис был единственным богом из греческого пантеона, рож­денным от смертной женщины, Семелы, Он вырвал свою мать из рук Гадеса и возвел ее на небеса. В своей первой жизни он ребенком был расчленен на куски титанами и таким образом пережил «страсти», В омофагии Дионис предлагает поклоняющимся ему отведать своего тела и тем самым обрести бессмертие. Трагическая драма заключается в личностном росте, выходе за пределы дионисийских мистерий и в появлении параллелей трагическому взгляду на жизнь в «этом мире», развившемуся в рамках христианству.

В омофагии жертвенный бык или козел представляет собой самого Диониса, предлагающего поклоняющимся вкусить своего тела. То же са­мое происходит на Тайной вечере и в ритуале евхаристии: Христос пред­лагает свое тело и кровь качестве духовной пищи уверовавшим в него людям. В этом контексте Христос представляет собой Антропоса. оригинального целостного человека. Вкусить его тела значит вкусить вечного и трансперсонального. По словам Юнга,

Таинство евхаристии превращает душу эмпирического человека, ко­торый является лишь частью самого себя, в целостность, символически выражаемую фигурой Христа, С этой точки зрения месса может быть названа ритуалом процесса индивидуации.

Точно так же, как Христос говорит своим апостолам, «Ядущий Мою Плоть и пиющий Мою Кровь имеет жизнь вечную»'', участие в омофагии фактически отдает участника евхаристии Бахусу, то есть отправляет его слу­жить божественной природе Диониса. Таким образом, Плоть Христа или Диониса — cibus immortalis (пища бессмертия), которая также является синонимом «философского камня»". С точки зрения психологии это означает осознание Самости, которая позволяет человеку смотреть на мир «через призму вечности».

В ранней иконографии Тайная вечеря изображалась как поедание рыбных блюд. Самого Христа символизировала рыба (ichtiys). Этот символизм связывает Тайную вечерю с Мессианским пиром в иудей­ской легенде, в которой люди также вкушают рыбную пищу, и в частности набожным людям подается мясо морского чудовища Левиафана. Поедание левиафана – это прямое указание на сознательную ассимиляцию первобытной психики. Та же интерпретация вполне приложима к Тайной вечере, на которой вкушаются рыбные блюда. Рыба символизирует бессознатель­ное содержание холоднокровной, похотливой природы. Подобно огромной рыбе, Левиафану, рыбы представляют собой более мелкие доли перво­бытной психики, которым необходима трансформация, происходящая при участии сознательного представления.

Такое рассмотрение раскрывает парадоксальную природу символиз­ма евхаристии. С одной стороны, такая «пища» свидетельствует о возрож­дающейся связи с трансперсональной Самостью. С другой стороны, это prima materia (первоматерия), которая при соответствующих усилиях эго должна претерпеть трансформацию и гуманизацию. Апостол Павел очень хорошо осознавал эту двойственную природу евхаристии, когда писал: «Да испытывает же себя человек, и таким образом пусть ест от хлеба сего и пьет из чаши сей. Ибо, кто ест и пьет недостойно, тот ест и пьет осуждение себе, не рассуждая о Теле Господнем» (1 Кор. 11:28, 29)..

7 ГЕФСИМАНИЯ

Проблема распятия — это начало индивидуации: это тайный смысл христианского символизма, путь крови и страдании. (Юнг. Неопубликованное письмо, цитируемое Гепардом Адлером в своей книге -Aspects of Jung'3 Personality and Work», p. 12. Cf Ni!<os Kazartzakis, The Saviors of God. p. 93)

ПОТОМ ПРИХОДИТ С НИМИ ИИСУС НА МЕСТО, НАЗЫВАЕ­МОЕ ГЕФСИМАНИЯ, И ГОВОРИТ УЧЕНИКАМ: ПОСИДИТЕ ТУТ, ПОКА Я ПОЙДУ, ПОМОЛЮСЬ ТАМ. И ВЗЯВ С СОБОЮ ПЕТРА И ОБОИХ СЫНОВЕЙ ЗЕВЕДЕЕВЫХ. НАЧАЛ СКОРБЕТЬ И ТОСКО­ВАТЬ. ТОГДА ГОВОРИТ ИМ ИИСУС: ДУША МОЯ СКОРБИТ СМЕРТЕЛЬНО: ПОБУДЬТЕ ЗДЕСЬ И БОДРСТВУЙТЕ СО МНОЮ, И ОТОШЕД НЕМНОГО, ПАЛ НА ЛИЦЕ СВОЕ, МОЛИЛСЯ И ГОВОРИЛ:

ОТЧЕ МОЙ! ЕСЛИ ВОЗМОЖНО, ДА МИНУЕТ МЕНЯ ЧАША СИЯ;

ВПРОЧЕМ НЕ КАК Я ХОЧУ, НО КАК ТЫ. И ПРИХОДИТ К УЧЕНИ­КАМ, И НАХОДИТ ИХ СПЯЩИМИ, И ГОВОРИТ ПЕТРУ; ТАК ЛИ НЕ МОГЛИ ВЫ ОДИН ЧАС БОДРСТВОВАТЬ СО МНОЮ БОДРСТВУЙ­ТЕ И МОЛИТЕСЬ. ЧТОБЫ НЕ ВПАСТЬ В ИСКУШЕНИЕ: ДУХ БОДР, ПЛОТЬ ЖЕ НЕМОЩНА. ЕЩЕ. ОТОШЕД В ДРУГОЙ РАЗ. МОЛИЛСЯ, ГОВОРЯ: ОТЧЕ МОЙ! ЕСЛИ НЕ МОЖЕТ ЧАША СИЯ МИНОВАТЬ МЕНЯ. ЧТОБЫ МНЕ НЕ ПИТЬ ЕЕ, ДА БУДЕТ ВОЛЯ ТВОЯ, И ПРИШЕД НАХОДИТ ИХ ОПЯТЬ СПЯЩИМИ, ИБО У НИХ ГЛАЗА ОТЯЖЕЛЕЛИ. И ОСТАВИВ ИХ, ОТОШЕЛ ОПЯТЬ И ПОМОЛИЛСЯ В ТРЕТИЙ РАЗ, СКАЗАВ ТО ЖЕ СЛОВО.

(Матф. 26: 36-44)

ЯВИЛСЯ ЖЕ ЕМУ АНГЕЛ С НЕБЕС И УКРЕПЛЯЛ ЕГО. И НАХОДЯСЬ В БОРЕНИИ, ПРИЛЕЖНЕЕ МОЛИЛСЯ, ГОВОРЯ: ОТЧЕ! О, ЕСЛИ БЫ ТЫ БЛАГОВОЛИЛ ПРОНЕСТЬ ЧАШУ СИЮ МИМО МЕНЯ! ВПРОЧЕМ НЕ МОЯ ВОЛЯ. НО ТВОЯ ДА БУДЕТ.

(Лук. 22: 42.43)

В Гефсимании Христос пришел к полному осознанию, что он приго­ворен судьбой к распятию - Эта судьба символизируется в образе «чаши» (porerioii). В Ветхом Завете этот термин используется в двух главных смыс­лах: чаша таинства, из которой человек вытаскивает шанс, определяя часть своей судьбы, и чаша гнева Яхве, В псалме 15:5 говорится: «Господь есть часть наследия моего и чаши моей. Ты держишь жребий мой». А вот что провозглашает Исаия: «Воспряни, воспряни, восстань. Иерусалим, ты, кото­рый из руки Господа выпил чашу ярости Его, выпил до дна чашу опьянения, осушил» (Ис, 51:!7). Судьба Христа как раз и заключается в том, чтобы испить до дна чашу гнева Яхве. И ужасная правда состоит в том, что для его удовлетворения требуются пытки и мучительная смерть Его соб­ственного сына. С точки зрения психологии это означает, что задача эго в индивидуационном процессе заключается в ассимиляции аффектов первобытной психики.

На средневековой картине Христос часто изображается принимающим чашу причастия и хлебец из рук Бога, то есть он ест соб­ственную плоть и пьет собственную кровь. Таким образом, Гефсимания завершает символизм Тайной вечери³. Этот процесс соответствует древ­нему образу уробороса, змея, пожирающего свой хвост:

В древнем образе уробороса лежит мысль о самопожирании и вклю­чении себя в циклический процесс... Уроборос — это драматический сим­вол для интеграции и ассимиляции противоположности, то есть тени. Этот процесс «обратной связи» одновременно является символом бес­смертия... Он символизирует Единое, возникающее в результате столк­новения противоположностей.

Желание Христа испить чашу ненависти Яхве фактически несло в себе намерение «аккумулировать» зло Яхве, чтобы трансформировать Его в любящего Бога. Каждый, кто ассимилирует часть коллективной или архетипической тени, вносит свой вклад в трансформацию Бога⁵. Вот что на этот счет пишет Эрих Нойманн:

В той степени, в которой он живет в реальности всю свою уникаль­ную жизнь, каждый человек является... алхимической ретортой, в кото­рой все присутствующие в совокупности элементы расплавляются и ре­организуются, формируя новую синтетическую структуру, которая затем предъявляется человеческому сообществу. Однако предварительная кон­центрация зла, существующая как часть процесса ассимиляции его тени, делает его в то же время агентом, создающим коллективную иммунную систему. Тень каждого отдельного человека безусловно связана с кол­лективной тенью группы, к которой он относится, а поскольку он ак­кумулирует свое собственное зло, вне всякого сомнения одновременно аккумулируется часть коллективного зла.

Гефсиманское переживание омрачается тем, что спутники Христа за­сыпают. Три из четырех персонажей спят на протяжении всего события, несмотря на то что Христос умоляет их бодрствовать и наблюдать за про­исходящим (gregoreo - быть бдительными и настороже). Тот же термин используется в апокалиптической речи Христа в Откровении Иоанна Бо­гослова (16:15): «Се, иду как тать: блажен бодрствующий.  Акцент на бодрствовании указывает на важность сознательного аспекта

Христос проходит через агонию (agonio), которая не является просто аго­нией в упрощенном понимании этого слова, но также agone — соперниче­ством и конфликтом между телом и духом.

Оказывается, нам говорится, что для того чтобы пережить конфликт между противоположностями, нужно либо спать, либо молиться. Психо­логическим эквивалентом молитвы является активное воображение, ког­да человек занят тем, чтобы оживить в своем видении психический образ, который лежит вне пределов конфликта или аффектов (См. Юнг. Воспоминания, сновидения, размышления. С. 177: «В той мере, в которой мне удавалось перевести эмоции в образы, то есть найти в эмоциях какие-то скрытые обра­зы. Я достигал покоя и равновесия. Если бы я потерял эти образы в своих собственных эмоциях, они бы разорвали меня на мелкие части... В результате моего эксперимента я понял, как полезно, с точки зрения терапевта, находить определенные образы, которые скрыты за теми или иными эмоциями".)

Появляющийся образ часто приводит к трансформации или восстановлению, объединяю­щему конфликтующие противоположности.

Источник внутренней силы, констеллированный молитвой или воз­действием активного воображения, в Евангелии от Луки олицетворяется служением ангела (рис. 15). Эта ситуация нашла свое отражение в поэзии Гельдерлина:

Где есть опасность, Там сила избавления растет.

Или же, как замечает Юнг:

Высшее и наиболее впечатляющее переживание... приходит к че­ловеку вместе с его Самостью или с чем-то еще, что человек предпочи­тает называть объективностью психики. Пациент должен быть в оди­ночестве, чтобы узнать, что же именно его поддерживает тогда, когда он больше не в состоянии поддерживать себя. Только такое пережива­ние может создать ему нерушимую базу''.

Интересное наблюдение делает Ориген в отношении конфликта меж­ду плотью и духом, который проявляется в Гефсимании:

В тех местах из Евангелия, которые касаются души Спасителя, мож­но заметить, что некоторые люди обращаются к ним, упоминая о душе, тогда как другие упоминают о духе. Когда в Писании существует неко­торая надежда определить любое страдание или несчастье, которому он подвергался, это происходит с употреблением слова «душа», например, когда он говорит: «Се душа Моя тоскует», и «Душа Моя скорбит, пред­вкушая смерть», и «Никто не отнимет Мою душу, она сама отойдет от Меня». С другой стороны, он предает «в руки Отца своего» не свою душу, а свой дух; и когда он говорит о «слабости плоти», он говорит не «душа» «желает», а «дух», из которого это желание появляется, как будто бы душа представляет собой нечто наподобие посредника между слабой плотью и духом, полным устремлений.

В процессе гефсиманских страданий существующий конфликт меж­ду телом и духом сглаживается в психике, которая является объединяю­щей средой для конфликтующих противоположностей". Это кровавый процесс (Каждое психическое продвижение человека достигается вследствие душевных стра­даний» (Jung, «Psychotherapists or the Clergy», Psychology and Religion, CW 11, par 497). В результате которого выделяется кровавый пот, названный алхимиками «Влагой всепроникающей». Текст написанный алхимиком Герхардом Дорном, иллюстрирует эту параллель:

[Философы] называли полученные ими камни одушевленными, по­скольку на последнем этапе, благодаря силе этой самой благородной и самой ужасной тайны, темно-красная жидкость, подобно кровавому поту выделялась из материи и капля за каплей падала из сосуда. И по этой причине они предрекли, что и последние дни самый чистый [или под­линный] человек, при посредстве которого будет освобожден мир, при­дет на землю и будет истекать кровавым потом так, что он будет красны­ми и розоватыми каплями стекать вниз, пока земля будет возрождаться из своего падения. Точно так же кровь из их камня очистит испорченные металлы и излечит прокаженных... и по этой причине камень называли одушевленным. Ибо кровь этого камня сокрыта в его душе... И по этой причине они называли его своим микрокосмом, ибо он содержал в себе черты каждой вещи, существующей в этом мире. И потому они снова называют его одушевленным, как Платон называл одушевленным мак­рокосм¹³.

Юнг дает следующий комментарий к тексту Дорна:

Поскольку камень представляет собой homo lotus (человека в сово­купности), для Дорна логично говорить только о «pitissimus homo» наиболее подлинном человеке] при обсуждении таинственного вещества и его кровавого пота, ибо именно об этом идет речь. Он покрыт тайной, и можно провести параллель между камнем и предварительным представ­лением о нем как о Христе в Гефсимании. Этот «самый чистый», или «под­линный», человек должен быть никаким другим, а только таким, какой он есть, подобно тому как «argentum putum» (чистое серебро) является беспримесным: он должен быть человеком по всем статьям, человеком, который знает и обладает всеми человеческими чертами и при этом не соблазняется и не смешивается ни с чем посторонним. Этот человек по­является на земле только «в последние дни». Он не может быть Христом, ибо Христос своей кровью уже возродил мир, освободив его от послед­ствий его падения... Здесь не возникает вопроса о будущем Христа как о saiveller microcosm! (спасителе микрокосма), но скорее как алхимическом sen'atorcosmi (хранителе космоса), все еще представляющем бессознатель­ную идею о целостном и цельном человеке, который продолжит то, что жертвенная смерть Христа очевидно оставила незавершенным, а имен­но освобождение мира от зла. Подобно Христу он будет истекать крова­вым потом, но... эта «розоватая», не естественная и обычная кровь, а кровь символическая, психическая сущность, проявление той или иной сторо­ны Эроса, который соединяет индивидуальность и множественность в знаке розового цвета и делает их целостными.

меньшую роль играет личность» , но носителем... сознания является лич­ность»⁵. Юнг добавляет: «Может быть, так случилось, что Христос позвал своих апостолов на эти массовые сборища? Накормил ли он пять тысяч каких-то своих последователей, которые немного спустя кричали: «Распни его!»..?»⁶ И, можем добавить мы, не была ли толпа, приветствовавшая его и кричавшая ему «Сын Давидов», той же самой, которая после кричала «Распни его!», узнав, что его царство «не от мира сего»?

С арестом Христа его покинула не только переменчивая толпа, чего мож­но было ожидать, но и один из его апостолов. Предательство является важ­ной темой индивидуации, поскольку является составной частью феномено­логии противоположностей. Это другое слово, заменяющее энантиодромии. В ситуации конфликта между противоположными ценностями человек на­рушает верность тому или иному принципу и открывает ворота врагу. Преда­теля всегда ненавидят обе стороны, поскольку тот топчет «святое» коллек­тивной психологии, а именно: преданность групповой идентичности.

Преданность и предательство - это пара противоположностей. Пре­данность будущему может потребовать предать прошлое, и наоборот. В этом смысле Христос предал свое коллективное иудейское наследие. Он был еретиком и потому получил наказание за предательство. Это соответствует тому психологическому факту, что на определенной стадии развития от­дельной личности для достижения индивидуации может понадобиться на­рушить преданность коллективу. Позже плодами этого «преступления» может воспользоваться тот же коллектив.

В соответствии с Евангелием от Иоанна 13:26f Иуда узнал о своей ужасной судьбе на Тайной вечере. После того как Христос объявил, что его предаст один из апостолов, они спросили, кто. «Иисус отвечал: тот, кому Я, обмакнув кусок хлеба, подам. И, обмакнув кусок хлеба, подал Иуде Симо­нову Искариоту».

Есть средневековые картины, на которых изображен Сатана в виде крохотного демона, входящего в рот Иуде, когда Христос подает ему этот кусок (рис. 12).Все происходит так, будто в тот момент Христос накормил Иуду ему предназначенной судьбой, а тот прилежно выполнил свое пред­назначение. Этим можно объяснить, почему предательство завершается «поцелуем» и почему Христос, получив поцелуй, называет Иуду «другом». Судьба Христа состояла в том, чтобы быть распятым. Поэтому он называ­ет Иуду «другом» и гневно реагирует, когда Петр делает попытки избавить его от этой судьбы:

С того времени Иисус начал открывать ученикам Своим, что Ему должно идти в Иерусалим и много пострадать от старейшин и первосвя­щенников и книжников, и быть убитым, и в третий день воскреснуть. И ото­звав Его, Петр начал прекословить Ему: будь милостив к Себе, Господи, да не будет этого с Тобою! Он же обратившись сказал Петру: отойди от меня Сатана! Ты мне соблазн, потому что думаешь, не о том что божие, а о том что человеческое (Матф. 16:21—23).

ДОПРОС У КАИАФЫ

А ВЗЯВШИЕ ИИСУСА ОТВЕЛИ ЕГО К КАИАФЕ ПЕРВОСВЯ­ЩЕННИКУ, КУДА СОБРАЛИСЬ КНИЖНИКИ И СТАРЕЙШИНЫ. ПЕТР ЖЕ СЛЕДОВАЛ ЗА НИМ ИЗДАЛИ, ДО ДВОРА ПЕРВОСВЯЩЕННИКОВА; И ВОШЕД ВНУТРЬ, СЕЛ СО СЛУЖИТЕЛЯМ И, ЧТОБЫ ВИ­ДЕТЬ КОНЕЦ. ПЕРВОСВЯЩЕННИКИ И СТАРЕЙШИНЫ И ВЕСЬ СИНЕДРИОН ИСКАЛИ ЛЖЕСВИДЕТЕЛЬСТВА ПРОТИВ ИИСУСА, ЧТОБЫ ПРЕДАТЬ ЕГО СМЕРТИ, И НЕ НАХОДИЛИ; И ХОТЯ МНОГО ЛЖЕСВИДЕТЕЛЕЙ ПРИХОДИЛО, НЕ НАШЛИ. НО НАКОНЕЦ ПРИ­ШЛИ ДВА ЛЖЕСВИДЕТЕЛЯ И СКАЗАЛИ: ОН ГОВОРИЛ: «МОГУ РАЗ­РУШИТЬ ХРАМ БОЖИЙ И В ТРИ ДНЯ СОЗДАТЬ ЕГО». И ВСТАВ ПЕРВОСВЯЩЕННИК СКАЗАЛ ЕМУ: ЧТО ЖЕ НИЧЕГО НЕ ОТВЕЧА­ЕШЬ? ЧТО ОНИ ПРОТИВ ТЕБЯ СВИДЕТЕЛЬСТВУЮТ? ИИСУС МОЛ­ЧАЛ. И ПЕРВОСВЯЩЕННИК СКАЗАЛ ЕМУ ЗАКЛИНАЮ ТЕБЯ БО­ГОМ ЖИВЫМ, СКАЖИ НАМ, ТЫ ЛИ ХРИСТОС, СЫН БОЖИЙ? ИИСУС ГОВОРИТ ЕМУ ТЫ СКАЗАЛ; ДАЖЕ СКАЗЫВАЮ ВАМ: ОТ­НЫНЕ УЗРИТЕ СЫНА ЧЕЛОВЕЧЕСКОГО, СИДЯЩЕГО ОДЕСНУЮ СИЛЫ И ГРЯДУЩЕГО НА ОБЛАКАХ НЕБЕСНЫХ. ТОГДА ПЕРВОСВЯ­ЩЕННИК РАЗОДРАЛ ОДЕЖДЫ СВОИ И СКАЗАЛ: ОН БОГОХУЛЬ­СТВУЕТ! НА ЧТО ЕЩЕ НАМ СВИДЕТЕЛЕЙ? ВОТ, ТЕПЕРЬ ВЫ СЛЫ­ШАЛИ БОГОХУЛЬСТВО ЕГО! КАК ВАМ КАЖЕТСЯ? ОНИ ЖЕ СКАЗА­ЛИ В ОТВЕТ: ПОВИНЕН СМЕРТИ.

(Матф. 26:57-66) (Рисунок 17)

Христа обвинили в том, что он угрожал разрушить храм Божий, мес­топребывание Яхве. Как мы можем судить из развития христианского мифа, фактически это намерение было скрытым. Таким образом, Иисус оказался предателем старых традиций, устоявшегося коллективного хранилища ре­лигиозных ценностей. Так можно объяснить установку Каиафы, о которой он говорит в Евангелии от Иоанна 11:50: «И не подумайте, что лучше нам, чтобы один человек умер за людей, нежели чтобы весь народ погиб». Страх, который испытывали первосвященники, выражался таким образом: «Если оставим Его так, то все уверуют в Него - и придут Римляне и овладеют и местом нашим и народом» (Иоан. 11:48). Но даже без римлян Христос уг­рожал Иудейской ортодоксии. И потому он был допрошен как еретик.

Для религиозной общины ересь считалась преступлением наравне с го­сударственной изменой и даже более опасной, чем измена собственно госу­дарству. Мы можем измерить степень угрозы психике по интенсивности от­ветной защитной реакции. При таких мерках ересь для истинно верующего была смертельной угрозой. Она угрожала его высшей психической ценности и потому была более опасной, чем смерть, которая угрожала лишь его физи­ческому существованию. Именно такая по интенсивности реакция у иудей­ских первосвященников оказалась констеллированной Христом.

Обвинениям в ереси, разумеется, недостает целостного взгляда на ре­альность психики. Для ортодоксального верующего любого вероисповедания психика существует не как автономная сущность, а только как мета­физический гипостазис. При таком положении дел этот Христос бросает вызов. Он допускает, что он «Христос, Сын Божий», и это решает его зем­ную судьбу В данном контексте это не инфляция. Это свидетельство ре­альности трансперсональной психики и ее сознательного проявления у отдельной личности, что является существенной чертой индивидуации.

ДОПРОС У ПИЛАТА

ТОГДА ПИЛАТ ОПЯТЬ ВОШЕЛ В ПРЕТОРИЮ, И ПРИЗВАЛ ИИСУСА, И СКАЗАЛ ЕМУ: ТЫ ЦАРЬ ИУДЕЙСКИЙ'? ИИСУС ОТВЕ­ЧАЛ ЕМУ ОТ СЕБЯ ЛИ ТЫ ГОВОРИШЬ ЭТО, ИЛИ ДРУГИЕ СКАЗАЛИ ТЕБЕ ОБО МНЕ? ПИЛАТ ОТВЕЧАЛ: РАЗВЕ Я ИУДЕЙ? ТВОЙ НАРОД И ПЕРВОСВЯЩЕННИКИ ПРЕДАЛИ ТЕБЯ МНЕ; ЧТО ТЫ СДЕЛАЛ? ИИСУС ОТВЕЧАЛ: ЦАРСТВО МОЕ НЕ ОТ МИРА СЕГО; ЕСЛИ БЫ ОТ МИРА СЕГО БЫЛО ЦАРСТВО МОЕ, ТО СЛУЖИТЕЛИ МОИ ПОДВИ­ЗАЛИСЬ БЫ ЗА МЕНЯ, ЧТОБЫ Я НЕ БЫЛ ПРЕДАН ИУДЕЯМ; НО НЫНЕ ЦАРСТВО МОЕ НЕ ОТСЮДА. ПИЛАТ СКАЗАЛ ЕМУ ИТАК ТЫ ЦАРЬ? ИИСУС ОТВЕЧАЛ: ТЫ ГОВОРИШЬ, ЧТО Я ЦАРЬ; Я НА ТО РОДИЛСЯ И НА ТО ПРИШЕЛ В МИР, ЧТОБЫ СВИДЕТЕЛЬСТВОВАТЬ ОБ ИСТИНЕ; ВСЯКИЙ, КТО ОТ ИСТИНЫ, СЛУШАЕТ ГЛАСА МОЕГО.

(Иоан. 18:33-37)

Для Каиафы ключевым был вопрос: «Ты ли Христос, Сын Божий?» Для Пилата этот вопрос звучит по-другому: «Итак ты царь?» Это религиоз­ная и политическая версии одного и того же вопроса. С психологической точки зрения вопрос должен ставиться так: «Обладаешь ли ты внутренней трансперсональной властью, которая берет верх над коллективной рели­гиозной и политической властью?» Наличие такой власти делает человека в символическом смысле «Сыном Божиим» и «царем».

9 БИЧЕВАНИЕ И ИЗДЕВАТЕЛЬСТВО

Божественный процесс изменений проявляется для нашего человечес­кого понимания... как наказание, мука, смерть и преображение.

ТОГДА ПИЛАТ ВЗЯЛ ИИСУСА И ВЕЛЕЛ БИТЬ ЕГО.

(Иоан. 19:1)

ТОГДА ВОИНЫ ПРАВИТЕЛЯ, ВЗЯВШИ ИИСУСА В ПРЕТОРИЮ, СОБРАЛИ НА НЕГО ВЕСЬ ПОЛК И, РАЗДЕВШИ ЕГО, НАДЕЛИ НА НЕГО БАГРЯНИЦУ; И, СПЛЕТШИ ВЕНЕЦ ИЗ ТЕРНА, ВОЗЛОЖИЛИ ЕМУ НА ГОЛОВУ И ДАЛИ ЕМУ В ПРАВУЮ РУКУ ТРОСТЬ; И, СТАНОВЯСЬ ПЕРЕД НИМ НА КОЛЕНИ, НАСМЕХАЛИСЬ НАД НИМ, ГОВОРЯ- РАДУЙСЯ, ЦАРЬ ИУДЕЙСКИЙ! И ПЛЕВАЛИ НА НЕГО И, ВЗЯВШИ ТРОСТЬ, БИЛИ ЕГО ПО ГОЛОВЕ. И КОГДА НАСМЕЯЛИСЬ НАД НИМ, СНЯЛИ С НЕГО БАГРЯНИЦУ И ОДЕЛИ ЕГО В ОДЕЖДЫ ЕГО, И ПОВЕЛИ ЕГО НА РАСПЯТИЕ.

(Матф. 27:27-31) (Рисунок 19)

Эти события символизируют дальнейшую деградацию эго. Мучения и унижения относятся к фазе mortificatio индивидуационного процесса. «Переживание Самости всегда является поражением для эго»³. Эго долж­но стать релятивистским, чтобы освободить место для Самости. Целост­ность Самости привносит с собой тень, встреча с которой всегда оборачи­вается болезненным унижением. Только днем или двумя раньше Христос изгонял торгующих из храма. Теперь гонения, причем многократ­но усиленные, обрушились на него самого.

Физическая и психологическая мука Христа, кульминацией которой становится распятие, имеет некую параллель в описании «страданий слу­ги Яхве» в Книге Исаии 53:3-5, 11:

Он был презрен и умален перед людьми, муж скорбей и изведавший болезни, и мы отвращали от Него лице свое; Он был презираем, и мы ни во что ставили Его. Но Он взял на Себя наши немощи, и понес наши бо­лезни; а мы подумали, что Он был поражаем, наказуем и уничижен Бо­гом. Но Он изъязвлен был за грехи наши и мучим за беззакония наши;

наказание мира нашего было на Нем, и ранами Его мы исцелились.

На подвиг души Своей Он будет смотреть с довольством; чрез по­знание Его Он, Праведник, Раб Мой, оправдает многих, и грехи их на Себе понесет.

Страдающего слугу Яхве можно понять как олицетворение возрож­дающейся природы «осознания целостности». Она не имеет ничего обще­го с кротостью, связанной с тем, чтобы подставить вторую щеку, а наобо­рот, относится к тому, что проходящее через процесс индивидуации эго может перенести нападки со стороны власти, не идентифицируясь с ними, то есть не защищаясь в ответ и не впадая в отчаяние. В результате будет достигнута постепенная трансформация коллективной психики. «Он, Пра­ведник, Раб Мой, оправдает многих, и грехи их на Себе понесет». Таким образом, пишет Юнг, «мир завоеваний Цезаря превратился в Царство Не­бесное».

10 РАСПЯТИЕ

Реальность зла и его несовместимость с добром растаскивает на час­ти противоположности и неизбежно ведет к распятию и подвешиванию в пустоте всего живого. Поскольку душа по своей природе является «христи­анской», этот результат приходит так же неизбежно, как это было в жизни Иисуса: мы все должны быть «распяты вместе с Христом», то есть под­вержены моральным страданиям, сопоставимым с настоящим распятием.

И ПРИШЕДШИ НА МЕСТО, НАЗЫВАЕМОЕ ГОЛГОФА, ЧТО ЗНА­ЧИТ «ЛОБНОЕ МЕСТО», ДАЛИ ЕМУ ПИТЬ УКСУСА, СМЕШАННОГО С ЖЕЛЧЬЮ; И, ОТВЕДАВ, НЕ ХОТЕЛ ПИТЬ, РАСПЯВШИЕ ЖЕ ЕГО ДЕЛИЛИ ОДЕЖДЫ ЕГО, БРОСАЯ ЖРЕБИЙ; И СИДЯ СТЕРЕГЛИ ЕГО ТАМ. И ПОСТАВИЛИ НАД ГОЛОВОЮ ЕГО НАДПИСЬ, ОЗНАЧАЮ­ЩУЮ ВИНУ ЕГО: СЕЙ ЕСТЬ ИИСУС, ЦАРЬ ИУДЕЙСКИЙ. ТОГДА РАСПЯТЫ С НИМ ДВА РАЗБОЙНИКА: ОДИН ПО ПРАВУЮ СТОРО­НУ, А ДРУГОЙ ПО ЛЕВУЮ.

(Матф. 27: 33-3S) (Рисунок 20)

Распятие — это действительно главный образ в западной психике.

Смерть Христа на кресте — это центральный образ в христианском искусстве, который в то же время находится в фокусе христианского ми­росозерцания. Характер этого образа изменяется от столетия к столетию, отражая преобладающий настрой и религиозной мысли и религиозном чувстве... Во времена зарождения Христианской церкви этот образ от­сутствовал. В те времена, когда христианство было религией, предписан­ной римским владычеством, распятие символически изображалось в виде агнца-Христа, наложенного на крест. Даже после царствования Констан­тина Великого, когда христианам перестали чинить препятствия в про­поведовании своей религии, сам по себе крест изображался без фигуры Христа. Привычный нам образ распятия впервые известен с VI столетия, однако в таком виде он появлялся очень редко до эпохи Каролингов {VII век. — В.М.), когда вдруг стал весьма распространенным, причем его изображения стали изготовляться из слоновой кости, металла и нашли свое отражение в рукописях. В это время стали часто появляться другие евангельские персонажи, принимавшие непосредственное участие в сце­не распятия: Дева Мария, Св. Иоанн Евангелист, центурион, поднося­щий губку с уксусом к губам Христа, два разбойника, два солдата, играю­щих в кости. Кроме того, на каждой стороне креста в то время можно было увидеть символические изображения солнца и луны, а также дру­гие аллегорические образы, представляющие собой церковь и синагогу;

однако эти два последних образа уже исчезли во времена раннего Ренес­санса. В течение многих столетий запад под влиянием Византии представ­лял самого Христа живым, с открытыми глазами, Спасителя-триумфанта в царской короне. В XI столетии появился новый образ: истощенная фигура с головой свешеной на грудь и на плечо, а позже с терновым венцом на голове. Этот образ впоследствии стал распространенным в западном искусстве.

Так в течение столетий происходило изменение отношения к этому образу в коллективном сознании. Сначала оно отражалось архетипически и безлично, безо всякого указания на человеческие страдания. Личный и человеческий аспект возрастал вплоть до Реформации, во время которой протестантское иконоборчество сделало все возможное, чтобы совершен­но убрать с креста фигуру Христа, что означало победу рациональной аб­стракции.

Распятие изображает наложение противоположностей. Это момент взаимопроникновения человеческого и божественного. Эго и Самость ока­зываются наложенными друг на друга. Человеческая фигура, представля­ющая эго, прибита гвоздями к кресту-мандале, представляющему собой Самость. Вокруг Христа констеллируются различные пары противополож­ностей. Например, по обе стороны от Христа распяты два разбойника. Один попадает на небеса, другой отправляется в ад. Тройное распятие намекает на идею, понятную только сейчас, что Христос соединяется со своей про­тивоположностью — Антихристом:

Хотя свойственные Христу качества (единосущность с Отцом, веч­ная жизнь, божественное происхождение, распятие, Агнец, принесенный в жертву между противоположностями, Единое, деленное на Многое, и т.д.), вне всякого сомнения, свидетельствуют о нем как о воплощении Са­мости, рассматривая его сточки зрения психологии, можно увидеть лишь одну половину архетипа. Другая половина появляется в Антихристе. После­дний представляет собой ни больше ни меньше как проявление Самости, за исключением того, что он целиком состоит из ее теневого аспекта. Оба яв­ляются символами христианства и имеют такое же значение, как образ Спасителя, распятого между двумя разбойниками. Этот великий символ говорит нам, что прогрессивное развитие и дифференциация сознания приводят даже к еще более страшной угрозе осознания конфликта и вклю­чают в себя ничуть не меньше, чем распятие, эго и его агонизирующую подвешенность между двумя непримиримыми противоположностями.

Через Христа, распятого между двумя разбойниками, человек посте­пенно получает знания и о своей тени, и о своей двойственности. Эта двой­ственность уже предполагалась заранее вследствие двойного смысла симво­ла змея. Также как змей символизирует власть, которая может и поражать, и исцелять, один из разбойников приговорен к тому, чтобы попасть в рай, а другой — в ад, и точно так же тень, с одной стороны, является жалкой и предосудительной слабостью, а с другой стороны — здоровым инстинктом и предрасположенностью к высокой степени осознания.

Другие пары противоположностей, находящиеся около креста, — это воин с копьем и солдат с губкой, пропитанной уксусом, а также солнце и луна. Совершенно очевидно, что распятие - это coniunctio, и феноменология этого символизма проявляется таким образом. В искусстве Екклесиаста была определенная тенденция превращать образ распятия в мандалу. В своей замечательной образной речи Августин приравнивает распятие и coniunctio.

Подобно жениху Христос вышел из своей темницы, он вышел с предчувствием своего брака, происходящего в миру... Он подошел к брач­ному ложу, своему кресту, и там, поднимаясь на него, он совершил свой брак. И когда он почувствовал вздох сотворенного, он в любви отдался мукам на ложе своей невесты... навсегда соединившись с женщиной.

Продуктом coniunctio является Самость, которую представляет Антропос, целостный человек. Адам символизирует первого Антропоса, а Христос — второго. На это отношение указывает легендарная идея, что крест-это дерево, выросшее на могиле Адама (рис. 22). При этом утвержда­ется, что это дерево выросло из ветви древа жизни (в некоторых версиях - из древа познания добра и зла).

Другой образ возрожденной Самости появляется в знаке четырех букв (INRI), который соответствует обычному воспроизведению распятия. Эти буквы являются начальными в надписи Iesus Nazarenus Rex Iudaeorum (Иисус из Назарета, Царь Иудейский). Фактически они образу­ют новую тетраграмму. Имя Яхве никогда не произносилось вслух в Вет­хом Завете и появлялось только в виде четырех согласных YHWH, Yod He Waw Нё. Немаловажно отметить, что эта четверица, которая в то же время является триадой, ибо одна из букв повторяется, представляет собой «про­тиворечие трех и четырех». ("Три здесь есть, но где же четыре?» - это важная для алхимии тема. С точки зрения психологии она относится к необычной трудности ассимиляции четвертой, подчиненной, фун­кции и достижения таким образом целостности. Кроме того, как отмечает Юнг, «Четыре озна­чает женственность, материнство, материальность; три означает маскулинность, отцовство, Духовность. Таким образом, неопределенность между тремя и четырьмя доходит до колеба­ний между духовным и материальным: это очень впечатляющий пример того, как каждая че­ловеческая правда является истиной в последней инстанции, но при этом единственной» (Psychology and Alchemy, CW 12, par. 31)). «Новая тетраграмма» это противоречие повто­ряет и снова демонстрирует фундаментальное единообразие объективной психики.

У ранних теологов крест Христа рассматривался в качестве средства для достижения единства вселенной. Вот что говорит апостол Павел:

Ибо Он [Христос] есть мир наш, соделавший из обоих одно и раз­рушивший стоявшую посреди преграду, упразднив вражду Плотию Своею, а закон заповедей учением, дабы из двух создать в Себе Самом одного нового человека, устрояя мир, и в одном теле примирить обоих с Богом посредством креста, убив вражду на нем (Еф. 2: 14—16).

А вот комментарий Джин Данилоу:

Текст Павла предполагает наличие двойного phragmos. В первый раз он разделяет двух людей… но существует ещё один phragmos, отделяющий верхний мир от нижнего. Это была главная концепция… Среди мандеян… он (барьер – В.М.) представлял собой небесную стену, отделяющую нижний мир от плеромы. В апокрифических деяниях он тоже присутствует, но в данном случае уже считается стеной огня.

С этой точки зрения Христос сохраняет единство в двояком смыс­ле. Он разрушает и вертикальную стену, разделяющую двух людей, и го­ризонтальную, отделяющую человека от Бога; и он совершает это благо­даря кресту, который теперь кажется представляющим двойную функ­цию Христа, распространяющегося и по вертикали и по горизонтали, образуя крест. Это происходит в смысле двух крестов: креста разделяю­щего, существовавшего до Пришествия Христа, и креста соединяющего, который суть Пришествие Христа.

 «Два креста» относятся к двойному аспекту символизма мандалы. В своей простейшей форме в виде креста в круге мандала действует как крест-метка в телескопе: чтобы разделить разные области в поле зрения, С другой стороны, она объединяет все, что охватывает, в одно целое", Гностики также говорят о двойной природе креста:

[Крест]... который они называли множеством имен, имеет два свой­ства: первое — поддерживать, а второе — разделять; и пока он поддерживает и подкрепляет, он является Ставросом [Крестом), а когда он делит и отделяет, то становится Хоросом [Пределом]. Тогда они оба представля­ют собой Спасителя, который несет в себе двойственность: сначала, под­держивающую силу, когда Он говорит: «И кто не несет креста [Ставрос| своего и идет за Мною, не может быть Моим учеником» [Лук. 14: 27| и потом: «Берите свой крест, идите за мной», но вместе с тем и разделяю­щую власть, когда Он говорит: «Не мир пришел Я принести, но меч [Матф. 10:34].

А Юнг утверждает следующее:

Благотворное значение четверичности родилось в Книге Иезекииля (9:4), в которой пророк по велению Господа ставит крест на лоб праведникам, чтобы защитить их от наказания. Очевидно, это знак Бога, который сам имеет черты четверичности. Крест — это признак людей, находящихся под Его защитой. В качестве Божественного атрибута, а также в качестве символов, которыми они сами по себе являются, четверичность и крест означают целостность.

Образ Бога в человеке не разрушается при Падении; он лишь испыты­вает повреждение и портится («деформируется»), и может быть восста­новлен через божественную благодать. Предполагается, что степень ин­теграции определяется его погружением в ад (decsensus ad inferos), то есть погружением христианской души в преисподнюю и ее работой над искупле­нием грехов, включая даже мертвых. Психологическим эквивалентом этого состояния является интеграция коллективного бессознательного, форми­рующего существенную часть индивидуационного процесса.

И ВЗЯВ ТЕЛО, ИОСИФ ОБВИЛ ЕГО ЧИСТОЮ ПЛАЩАНИЦЕЮ И ПОЛОЖИЛ ЕГО В НОВОМ СВОЕМ ГРОБЕ, КОТОРЫЙ ВЫСЕК ОН В СКАЛЕ; И, ПРИВАЛИВ БОЛЬШОЙ КАМЕНЬ К ДВЕРИ ГРОБА, УДАЛИЛСЯ. БЫЛА ЖЕ ТАМ МАРИЯ МАГДАЛИНА И ДРУГАЯ МАРИЯ, КОТОРЫЕ СИДЕЛИ НАПРОТИВ ГРОБА.

(Матф. 27:59-61) (Рисунок 24)

Несмотря на то что все Евангелия на этот счет молчат, в христианс­ком искусстве за смертью Христа следует скорбный плач Марии (Пьета) над мертвым телом. У этого образа Скорбящей Матери существует много параллелей в мифологии и древней религии Ближнего Востока, и особен­но плач Изиды над Осирисом. Материнская любовь к своему первенцу, возможно, является самой сильной инстинктивной привязанностью, су­ществующей в человеческой психике. Потеря объекта, вызывающего та­кую сильную любовь, потрясает саму основу для желаний, то есть пласты первобытной психики. Так, архетипический образ Скорбящей Великой Матери по своему мертвому сыну означает, что естественное либидо лиши­лось своего объекта. В алхимическом процессе трансформации это лише­ние соответствует необходимой фазе смерти (mortificatio). Скорбь по мер­твому Христу для современного человека имеет еще один смысл: Мария воплощает собой человечество, оплакивающее свою потерю вечных обра­зов, причитая «слова погребальной песни по потерянному богу».

Согласно апокрифическим суждениям, между Светлой Средой и Пас­хальным Воскресением Христос опустился в преисподнюю и избавил от страданий томящихся там издавна людей, так называемых «адских муче­ников».

Христианский догмат, гласящий, что после своей смерти Христос спустился в ад, не имеет под собой очень ясного документального под­тверждения, однако эта концепция находится под сильным влиянием раннехристианской Церкви и впервые стала предметом верований в IV столетии. Бог или герой, который спускается в потусторонний мир, чтобы снова возвратить мертвых в мир наземный, в классической мифо­логии хорошо известен и может оказаться тем семенем, из которого вы­росла вся христианская идея. На заре II столетия существовали описа­ния погружения Христа, из которых можно было узнать, как он победил Сатану и освободил ветхозаветных святых. Считалось, что поскольку они жили и умерли в дохристианскую эпоху и не были свидетелями христи­анских таинств, они должны занимать место где-то глубоко внизу до тех пор, пока не придет Христос, чтобы их избавить. Впервые эта история нашла свое отражение в виде непрерывного повествования в апокрифи­ческом Евангелии Никодима (около V столетия), где мы читаем, что «ла­тунные ворота рассыпались на части... и все мертвые, скованные между собой, освободились от цепей... и вошел Царь свободы». После того как Сатана был закован в кандалы, Спаситель «благословил Адама, осенив его лоб крестным знамением, а затем сделал то же самое по отношению ко всем: и патриархам, и пророкам, и мученикам, и своим предкам. А затем он повел их за собой и вывел из ада». Отцы раннехристианской Церкви, размышлявшие над этим событием, пришли к заключению, что это был не сам ад, а его окраина, то есть чистилище, или Limbo (лат.). Эта тема была очень популярной в средневековой драматургии и литера­туре. В дантовом аду (глава 4) чистилище формирует первый круг ада и его обитателей, включая добродетельных язычников, поэтов, философов и героев классической античности. В средневековом искусстве этот сю­жет послужил прототипом одной из сцен в цикле Страстей Христовых. Он получил свое продолжение и дальше во времени в течение всей эпохи Ренессанса, но редко встречался уже после XVI столетия,

Этот символический образ, который имеет классические параллели в мифах об Одиссее, Орфее, Алкее и Геракле, обладает огромной важнос­тью для всей глубинной психологии. Он представляет собой самопроиз­вольное погружение это в бессознательное, то есть nekyia. Свет эго вре­менно гаснет в верхнем мире и привносится в нижний, потусторонний мир, где он избавляет достойных узников бессознательного и даже борется с самой Смертью. Последнее, возможно, связано с идеей, что nekyia делает его вечным, то есть связывает с бесконечностью.

«Мир мертвых» представляет собой бессознательное, в особенности коллективное бессознательное. Так, в процессе своей конфронтации с кол­лективным бессознательным Юнг видел сны и видения, в которых он по­сещал «мертвых» и возвращал их к жизни. Вот что он говорит об этих пе­реживаниях:

С тех пор мертвые стали для меня некой очевидностью, даже боль­шей, чем Необъяснимое, Неразрешимое, Неповторимое... Эти беседы с мертвыми были своего рода прелюдией к моим работам с бессознатель­ным, адресованным в этот мир... Именно тогда я перестал принадлежать только самому себе, перестал иметь на это право. С тех пор моя жизнь стала жизнью вообще.

«Жизнь вообще» означает связь с «бесконечностью». Эго становится релятивистским. Оно признает высшую власть и переживает себя sub specie aeternitalis — под знаком вечности.

Познавательные статьи:



Формы дистанционного обучения

Передача мяча двумя руками снизу

Значение правильной осанки для жизнедеятельности человека

Основные ошибки при выполнении передач мяча на месте