Чего не сказала Дарина Зайц).

Самые близкие люди – это те, кто причиняет нам самую сильную боль.

Может причинить. И причиняет.

Именно так и становится понятно, кто твой самый близкий человек.

Моего самого близкого человека зовут Анн Новак.

А меня зовут Дарина.

Мне тринадцать лет.

У меня нет биоиндекса, только электронный.

Анн Новак – воспитатель в детском доме номер пять города Руты, куда меня перевели полгода назад. До этого я жила в другом детском доме, в столице. Еще до этого я жила с папой.

- - -

До двенадцати лет я ничего не знала о безындах. Вообще не думала даже, что биоиндекс может не прижиться. Про это ничего не было в книжках, которые я читала. И ничего не было в папиных газетах. Об этом никогда не говорили взрослые – ни со мной, ни при мне. Слова "бич" и "безында" я впервые услышала в том, первом детдоме. У нас так никогда не ругались. Ни во дворе, ни в детском саду, ни в школе потом. Ни в деревне у бабушки. Ни в одном из детских лагерей, куда меня отдавали летом.

Ой, нет. Не в детдоме же!

Это оператор сказал: еще одна бичовка.

И добавил плохое слово, но очень тихо.

И поднял трубку, и в трубку произнес: у нас безында – это уже громко.

Оператор на меня не смотрел, а у меня в животе похолодело и стало пусто, и я чуть не описалась, если честно. Мне было очень страшно, потому что я не понимала, что я сделала не так.

И что теперь будет.

И что скажет папа.

Мне никто не объяснял, что теперь будет.

А еще уши горели от тех слов, что сказал оператор. Как будто это я их сказала, а папа услышал.

- - -

Ну конечно, у меня были подруги. Лиза, и Рыбка (то есть Полли ее по правде зовут), и еще Марина. Я их с тех пор больше не видела, никого из них. Позвонить мне не разрешили. А им, наверное, не разрешили мне написать. Или просто ничего не сказали. Я не знаю.

- - -

Папа привез мои вещи на следующий день. Все мои вещи.

Он был чисто выбритый и очень опрятный, как и обычно. Он старался не смотреть мне в глаза, как и обычно. Он говорил ровно и аккуратно, как и обычно. Он сказал:

– Лучше бы ты никогда не рождалась. Лучше бы тебя вообще не было.

Еще он сказал:

– Я тебе больше не отец. Ты мне больше не дочь. У меня нет дочери, у тебя нет отца. И дома у тебя теперь тоже нет.

Еще он сказал:

– Государство о тебе позаботится.

Еще он сказал:

– Что ж, так даже лучше.

Мне – нет, подумала я. Но промолчала.

А ответила, как всегда:

– Да, папа. Хорошо, папа.

До свидания, папа.

Его глаза были бешеными и кричали, я видела. У папы в глазах почти всегда крик, когда он смотрит на меня.

Крик и желание разрушать. Что-нибудь ломать и крушить.

Он ни разу меня не ударил за все эти годы, честное слово.

Он ни разу меня не ударил.

Он вообще ни разу ко мне не прикоснулся.

Насколько я помню.

- - -

Иногда я вижу, как глаза Анна Новака кричат.

Как будто чайки над морем.

- - -

Папа не сказал, в чем я ошиблась.

Не объяснил.

Но он в принципе редко объяснял, где я ошиблась и как надо. Он смотрел. И ждал, чтобы я догадалась сама и исправилась.

Он только еще сказал, что теперь у меня будет новый дом и совсем новая жизнь. А прежнего дома и прежней жизни у меня нет и больше никогда не будет, и надо о них забыть. Я не помню, как это было дословно.

- - -

От моего папы пахнет одеколоном, сигаретами, отчаянием, тоской. Иногда крепким алкоголем в умеренном количестве.

Я думаю, теперь, когда меня нет, он стал меньше пить. А может, вообще перестал.

Я думаю, мне надо думать о нем в прошедшем времени. «От него пахло».

Я думаю, мне надо перестать о нем думать.

Но я не могу.

Раньше он был мой самый близкий человек.

А я была его самая большая беда.

Не просто проблема или обуза. Я ведь разрушила его жизнь.

Я нечаянно.

Честное слово.

- - -

Извини. Это все так длинно и, наверное, скучно.

Поэтому я никому не рассказываю. Ничего такого не говорю вслух.

Просто думаю.

Думаю, думаю сама с собой. Чтобы однажды перестать думать. Додумать все это до конца, до точки – и перестать.

- - -

А еще я думаю разное такое, что думать нельзя.

- - -

Моего самого близкого человека зовут Анн Новак.

И я хочу, чтобы мой папа был он, а не мой папа.

Я хочу, чтобы Анн Новак был мой папа.

Так думать нельзя, но я все равно думаю.

Особенно вечером по нечетным дням, когда в спальне выключают свет. По нечетным дням – потому что в нечетные дни дежурит Анн Новак. Я люблю нечетные дни. А четные не люблю. Зато их любят все остальные. Там дежурит второй воспитатель, Таддеуш Микша, которого я терпеть не могу, а все остальные чуть ли не обожают.

Анн Новак – строгий.

И хороший.

И понятный.

И вот когда он говорит про индекс нравственности, я как будто становлюсь выше и сильнее. Я изо всех сил буду стараться, чтоб у меня индекс нравственности был какой надо. Максимальный. Как оценка «пять». Мне хочется стараться из-за Анна Новака.

От того, что он говорит, мне хочется жить.

И стараться.

А когда в спальне выключают свет, и это нечетный день, и Анн Новак своим самым строгим голосом велит немедленно спать, мне становится спокойно. Я как будто дома. И как будто все будет хорошо. Все будет хорошо, если я буду делать все правильно. А я буду. И мои усилия будут вознаграждены. Это обещает мне голос Анна Новака.

Я засыпаю и сплю крепко, без снов.

- - -

Мне нравится смотреть на Анна Новака и понимать, чего он от меня ждет, и так делать. Это легче, чем было с папой. А еще Анн Новак объясняет.

Он говорит с нами и заботится о нас.

Он говорит со мной и заботится обо мне.

Ему правда есть дело, кем мы станем. Какими мы станем. Ему это важно.

И поэтому я стараюсь – для него.

Чтобы ему было приятно и он захотел меня похвалить.

И назвать по имени, а не по номеру.

Он всех нас называет по номерам.

Мое имя – Дарина. Это значит – подарок. Это меня мама так назвала. Она меня очень любила и очень ждала. Много, много лет старалась, чтобы я у нее появилась. У нее и у папы. Папа очень, очень сильно любил маму. А мама очень, очень сильно любила папу. И меня. Даже когда меня еще не было. Она любила меня сразу. Она называла меня "доченька" и "Дарина". "Даринушка", "Дариночка", "Дана", "подарочек мой". И пела мне песни. Песни и ласковые имена – это когда я уже появилась у нее в животе. А до того просто "доченька" и "Дарина" – все двенадцать лет, пока меня не было. Но мама очень старалась. И врачи очень старались ей помочь. И наконец смогли. И мама очень радовалась. Она была уже немолодая. У нее были разные проблемы с вынашиванием меня и сохранением, но тем больше она меня любила. Она очень старалась. А папа очень нервничал. Но я никак им не помогла. Я не смогла родиться сама. Врачи тоже никак не помогли. Моя мама умерла.

А я нет.

Но мама меня даже не увидела.

А папе не за что было меня любить. Зато было за что не любить.

В самом начале я жила с бабушкой Верой, маминой мамой. Пока бабушка Вера не умерла. Это бабушка Вера мне все рассказала. Мою историю и почему папа меня не любит. Она обещала, что папа обязательно меня полюбит, если я буду очень стараться. Когда ему будет за что меня полюбить, он полюбит. Ну то есть это сперва накопится, мои заслуги, как монетки в копилке, а потом количество перейдет в качество – наберется солидная сумма, которой я смогу искупить… выкупить… ну, в общем, то, что я буду делать специально, однажды перевесит то, что я сделала нечаянно. Если я все буду правильно делать.

И я старалась. Я очень старалась. И у меня получалось.

Просто я не успела.

Это было медленно, потому что я недостаточно старалась и не всегда понимала сразу.

В любом случае, сейчас уже поздно.

- - -

У меня глаза совсем такие, как у моей мамы. И волосы совсем такие, как у моей мамы. И лицо в целом. Бабушка Вера говорила, что я очень на нее похожа.

Поэтому папа настоял, чтобы меня записали под маминой фамилией, Зайц.

И поэтому папа никогда не мог прямо посмотреть мне в глаза. Он смотрел на меня вскользь.

Еще он трясся. Говорил очень ровно, а сам трясся.

Он поэтому... ну, минимизировал наши контакты. Так это Лизина мама сформулировала. Но он делал всякое необходимое! Что полагается. Говорил, что считал должным сказать. Учил меня всяким вещам. По-своему он тоже очень старался. Мне больше всего нравилось, когда он что-то велит, и я делаю сразу правильно, и он говорит: «да, так», и чуть двигает краешком рта.

И я понимала: это я становлюсь такой как надо.

Чем больше будет «да, так», тем скорее я ему понравлюсь, и он меня полюбит.

Я очень тогда хотела, чтобы папа полюбил меня. Чтобы однажды посмотрел на меня, не трясясь, и обнял меня, как Лизин папа Лизу обнимает, и тоже погладил по щеке, и сказал, что я молодец и что он мной гордится.

Я обещала себе, что однажды я сделаю все достаточно правильно, чтобы это случилось.

А теперь я скажу страшную вещь.

Я больше не хочу, чтобы папа любил меня. Этого я устала хотеть. Мне надоело.

Вместо этого я теперь хочу, чтобы Анн Новак любил меня и чтобы он был мой папа. А я чтобы была его дочь. Вот.

Если бы я была его дочь, он бы не отказался от меня год назад, когда я не смогла сделать так, чтоб у меня биоиндекс прижился.

Он бы даже не стал относиться ко мне иначе.

То есть он бы расстроился из-за меня, конечно. Но он бы меня не бросил. Он бы обо мне все равно заботился, и объяснял всякое про мир, и помогал. Поддерживал.

Вот я Анну Новаку никто, а он все равно не отказался. Не бросил. Папа отказался, а он заботится, и объясняет всякое про мир, и поддерживает. И ему не все равно, какой я буду, кем я стану, как смогу жить в этом мире.

Вот такой он – Анн Новак.

Воспитатель в казенном доме ласковее родного отца.

Я заслужила это тем, что убила маму.

Нечаянно, но убила же.

А потом еще и биоиндекс не смогла усвоить. Все остальные ровесники, кого я знаю, как-то смогли, справились, а я нет. Одна из всех. Папе, должно быть, было горько, и обидно, и стыдно. Во всяком случае, он понял, что зря старался. Что все зря. Вообще все.

- - -

Я очень хочу, чтобы Анн Новак когда-нибудь однажды назвал меня по имени: Дарина.

Как будто бы я его подарок.

Он, конечно, не назовет. Он назовет первые три цифры электронного индекса.

Я их не помню. Никак не могу запомнить. Но, думаю, запомню сразу, как Анн Новак их скажет вслух.

Пока что он просто лично ко мне ни разу не обращался.

- - -

Если бы у него была дочка, она могла бы быть моей сестрой. А если сын, то братом. Так я думаю, когда засыпаю.

Хотя вряд ли у Анна Новака есть дети. Он все время тут, с нами. И так заботится о нас. Если бы у него были свои дети, он бы больше был с ними, я думаю. Чем с нами. Он очень правильный, а ведь это правильно – хотеть быть со своими детьми побольше.

- - -

Драконам, которых мы любим, не нужна наша любовь. Драконы – это я так думаю из-за одной книжки, пьесы, которую мне однажды тайком дала прочитать Марина. Пьеса взрослая, очень нежная и безысходная. Моему папе совершенно точно не была нужна моя любовь. Анну Новаку тоже совершенно точно моя любовь не нужна. Но я все равно ничего не могу с собой поделать.

Я чувствую то, что чувствую.

Отчаянно хочется, чтобы у меня был такой взрослый, как будто отец, а я чтобы была у него. По правде чтобы я была ему нужна, чтобы он любил меня хоть немного. Чтобы нам хорошо было вместе. Чтобы мне было ради кого стараться и чтобы мои старания и их плоды его радовали. Это же так... естественно? Ребенку хотеть родителей, а от родителей – тепла. Ласки. Принятия. Ха. С Анном Новаком у меня в этом смысле гораздо больше шансов, чем с папой, ведь Анну Новаку я ничего плохого не сделала. Я иду на запах шансов. Это инстинкты. Я почти что животное. Ребенок животное. Детеныш. Зайчик.

- - -

Вот интересно, а если бы я действительно была его дочерью и вдруг безындой, он что? Сам бы колол мне стандартные воспитательные инъекции? Или передоверил бы это другому? Или и сам бы не колол, и никому бы не позволил? Он устроил бы так, чтобы я попала к нему в интернат – или чтобы наоборот? Контролировать или не видеть, участвовать или дистанцироваться? Спасать себя от новой меня, спасать меня от себя в должности воспитателя, спасаться вместе?

Не знаю.

- - -

Мне нравится смотреть в глаза Анну Новаку и когда он смотрит в мои.

Прямо и близко.

Он нам всем смотрит в глаза! Это потрясает, конечно.

За один день от Анна Новака я получаю гораздо, гораздо больше нежности, и тепла, и поддержки, чем от папы за полгода жизни.

Не то чтобы я сейчас ела досыта, вы поймите. Но в детдоме я увидела, до чего была голодна. Какие собирала крохи. За какими охотилась крохами.

И до чего вообще ни черта не знала о мире, в котором живу!

- - -

Никто не позаботился, чтобы я знала.

Никто не научил меня толком, как позаботиться самой.

А теперь Государство заботится. В лице понятно кого. Толком заботится! И это приятно.

- - -

Только, пожалуйста, не думайте, что я несчастная или была несчастной. Или стала несчастной в двенадцать лет. Или стала счастливой в тринадцать.

- - -

Стандартные воспитательные инъекции. Вот что пугает меня до безумия.

Я не знаю, как это ощущается. Но видела снаружи. Как корчатся, и кричат в голос, и падают как подрубленные, и воют, и бьются, и не могут сдержать слез, и поскуливают, и сворачиваются в клубок, и теряют волю, и теряют себя, реально вообще себя забывают, куда-то проваливаются в непонятное и потом оттуда медленно выныривают и заново себя обретают, и это боль и не только боль, а что-то большее. Я сама не испытывала, повторяю. И не стремлюсь.

Вот что пугает меня до безумия.

Что это – вот ТАКОЕ – называется "СТАНДАРТНАЯ воспитательная инъекция" и применяется к детям с... ну. Я ни разу сама не видела, как такое делали пятилеткам, но знаю тех, кто видел. Короче, применяется к детям с черт знает какого раннего возраста. Для ВОСПИТАНИЯ. Воспитания.

И что этих штук – неограниченное количество.

Клянусь, я ни разу не видела, чтобы стандартные воспитательные инъекции заканчивались. Хотя видела, как их тратят чуть ли не десятками.

То есть где-то, понимаете, есть фабрики по производству стандартных воспитательных инъекций. И возможно, если я слишком плохо (или слишком хорошо?) сдам экзамен, меня определят работать на такую фабрику.

Страшно, да?

Но не так чтобы до безумия.

До безумия будет сейчас.

Я ни с кем об этом не говорю дальше фабрик. Даже с собой редко. Возможно, я говорю с собой об Анне Новаке, чтоб не говорить о стандартных воспитательных инъекциях дальше фабрик.

Это самое страшное, послушай (кто? кто «послушай»? ладно, с этим потом, пусть будет «Дарина, послушай»). Дарина, послушай. Их кто-то разработал. И они не действуют на граждан Вест-Федерации и стран Союза. На людей с индексами они не действуют. Правда не действуют, я видела это сама, клянусь.

Внимание. Кто-то разработал такую специальную штуку, которая вызывает приступ очень сильной, буквально выключающей тебя из жизни на какое-то время боли у всякого человека, не имеющего биоиндекса.

У всякого негражданина Вест-Федерации и стран Союза.

Дарина, послушай. Это называется биологическое оружие.

Биоиндексы – защита, иммунитет против биологического оружия.

Вест-Федерация и страны Союза планируют войну. Иначе я не могу это объяснить.

Систематическая, регулярная военная подготовка всех граждан от 16 до скольки там, 60? Папа регулярно ездил на эти сборы. В самые разные регионы, надо сказать, с разными географическими и климатическими условиями. Плюс разработки биологического оружия. Очень мощного, полагаю. Нет, я не про стандартные воспитательные инъекции – они так, отходы производства, старье, уже не представляющее особого интереса и военной тайны.

Вы же не хотите сказать, что подобные разработки велись бы только ради воспитания детей-безынд на территории Вест-Федерации и стран Союза.

Или ради контроля над безындами-взрослыми.

Для этого есть другие способы, менее ресурсозатратные.

Только одно я могу придумать, объясняющее существование и особенности действия стандартных воспитательных инъекций.

Плюс, опять же, тот факт, что нас не отпускают. Не дают безындам покинуть страну. Плюс история. Особенно история 20-х–30-х.

- - -

Каждый человек, каждое явление, каждое событие – капля воды, по которой можно догадаться о существовании океанов.

Всякий из нас и всякая вещь несет на себе отблеск того целого, частью которого является.

За мелочами встает из темноты – и угадывается – некая масштабная картина.

Это называется «представлять». Быть представителем чего-то – значит давать представление об этом.

Я люблю смотреть на Анна Новака. Он ясный и цельный. В нем отблескивает Вест-Федерация в своей ясности, последовательности, цельности, машинная справедливость, машинная забота, машинная рациональность, машинное желание лучшего, все наши стандарты, вся наша система – знакомая, родная, одной рукой отторгающая нас и второй рукой принимающая. Анн Новак последователен. Он никогда не провоцирует нас, в отличие от Таддеуша Микши, и не подает двойных сигналов, и не получает удовольствия ни от нарушения дисциплины, ни от наказаний, и всегда понятно, чего и почему он хочет: от нас, для нас, от себя, для себя.

Но я не понимаю, часть какой системы Таддеуш Микша, и меня это пугает.

И я понимаю, часть какой системы стандартные воспитательные инъекции, грозные отблески чего именно я вижу, и меня это пугает еще больше.

По капле можно догадаться о существовании океанов, в которых захлебнешься не только ты,

но и миллионы людей.

Гораздо больше примерно десяти тысяч безынд Вест-Федерации и стран Союза.

- - -

Так что это действительно очень страшно – стандартная воспитательная инъекция.

- - -

Когда Анн Новак применит ее ко мне,

он окончательно станет моим самым близким человеком. Хочет он того или нет.

Это правда. Правда моей жизни.

Я думаю, что настанет решительный момент, и я сама попрошу об этом. Словом или действием. Или тем и другим сразу.

И меня затопит цунами

боли?

любви?

нового знания?

понимания того, что я не хочу и боюсь понимать?

Я не уверена, что именно это будет, только уверена, что оно меня затопит.

Цунами нахлынет и схлынет, и то, что останется на месте прежней Дарины Зайц, и буду новая я.

Это сюжет крещения, посвящения, инициации. Крещения. Анн Новак будет как будто бы мой крестный отец. Крестящий меня болью.

- - -

Я не открываю им себя, но и не прячу себя ни от кого. Незачем. На самом видном месте я спрятана лучше всего. Ведь я никому не нужна. Никто меня не ищет.

- - -

Я же правда могла бы подойти и сказать вслух:

– Знаешь, Юзеф...

или:

– Знаешь, Рамона...

или:

– Знаешь, Анна...

Но я так плохо говорю вслух, если не отвечаю урок. Так несвободно и сбивчиво. Ведь мне довольно редко приходилось это делать. Нет практики.

- - -

Анн Новак на ОБЖ не стрелял в меня из парализатора.

Ну, на том уроке, когда нас (безынд) приучали одновременно к двум вещам: стрелять друг в друга и минимизировать урон от выстрелов.

Я сразу вызвалась добровольцем. И спустя какое-то время сказала: пан Новак, а можете выстрелить в меня вы? Пожалуйста!

И он сказал: нет.

Вторым добровольцем (вместе со мной) вызвался (не сразу) Юзеф Шмидт. Я сделала все как надо, а он в меня не стрелял. Он стрелял в Новака и промахнулся. И тогда я поняла: Юзеф будет стрелять в того, кто попытается заставить его в кого-то стрелять.

После Юзефа вышла Анна Штайн. Она стояла напротив меня, и смотрела мне в глаза, и взводила курок парализатора – так это ведь называется? А я смотрела ей в глаза и думала: я люблю тебя, Анна Штайн. Ты – моя подруга. Вот, смотрите все: у меня есть настоящая подруга, очень хорошая. Подруга, дружбой с которой я буду гордиться отныне до конца жизни. Подруга, которая понимает меня больше, чем я даю понять словами и без слов.

Мы как будто обнимались там, в классе ОБЖ, за моей спиной была мишень, Анна не колеблясь выстрелила в меня по команде, и я подумала: спасибо. Юзеф думал только о себе. Анна – обо мне, и о себе, и об Анне Новаке, и обо всех нас – Анна смотрит на всю картину, и смотрит на связи, она очень наблюдательная и очень хорошо все понимает. Больше всех понимает про этот детдом. И она очень прагматичная.

Анна.

Самых важных людей в моей жизни так зовут или похоже.

Моя мама – Анна-Мария.

И та девочка в моем предыдущем детдоме – Ана.

И Новак – Анн.

И еще Аанэ – это фамилия моего папы. Тоже похоже. Если бы он успел меня полюбить, я бы, может, была Дариной Аанэ. Но он настоял, чтобы меня записали как Дарину Зайц.

- - -

Хотите узнать, какая она – моя подруга Анна?

Вот какая.

Когда все завертелось там, в классе ОБЖ, и Новак уложил нашего старосту Лиса из парализатора, и Лис рухнул с высоты своего роста, она подобралась ко мне сзади и спросила: ему больно?

Вот что ее волновало.

(Когда я только-только приехала в этот детдом, в Руте, и увидела здешнюю систему наказаний, я именно у Анны пыталась узнать больше про стандартную воспитательную инъекцию. Как она ощущается.

Почему-то вдруг вспомнила).

Я ей ответила: не знаю. Ведь я в момент выстрела сделала все как надо, присела и прикрыла голову руками, а Лис нет. Ему иначе, чем мне. По мне судить не получится.

- - -

Это очень сложно рассказать по порядку. Что было там, в классе ОБЖ, после того как Лис внезапно парализовал Анна Новака, и его (Анна Новака, а не Лиса) поставили на колени, и связали, и накинули на голову одеяло.

И это никак не рассказать целиком. Ведь целиком я не видела.

Мы никогда не видим ничего целиком, даже когда в этом участвуем.

Нас тут пятнадцать воспитанников и воспитанниц, в Руте. И это значит, что здесь пятнадцать детдомов номер пять, в которых происходят весьма разные события.

Семнадцать детдомов. Еще надо посчитать Новака и Микшу.

В общем, это я сняла с Анна Новака одеяло и попыталась поправить ему волосы надо лбом, чтобы они лежали аккуратно, как всегда. У меня не получилось. Пальцы тряслись, как будто заикались. Потом я сняла ремень, который они использовали как кляп. Потом Лис сказал: «Руки не развязывай», – и бережно отвел меня в сторону. Анн Новак стоял на коленях, они поставили его на колени.

Я не представляла, что теперь будет.

И что скажет Анн Новак.

У меня в животе было пусто и холодно. А в сердце горячо и сладко.

Я сделала очень стыдную вещь. Я думаю, мне до конца жизни будет стыдно.

Когда Лис только-только парализовал Анна Новака, я подошла сзади и тихо, тихо погладила рукой его спину, где лопатка. Где крыло у игрушечного ангела, которого сшила мне в детстве бабушка. Погладила переливчатый пиджак. У моего папы был похожий. Анн Новак не мог меня видеть и не мог передернуться от прикосновения. Я погладила его не так, как хотела погладить папу, но ни разу не отважилась. Я погладила его так, как в детстве гладила ту яблоню у крыльца у бабушки в деревне. Но только тайком.

Если бы у меня был биоиндекс, я могла бы унаследовать бабушкин дом и сад.

А теперь не знаю, кому все это достанется. Уже досталось.

Что решила машина.

Государству?

Я мало внимания уделяла вопросам права. Зачем бы.

Я отвлекаюсь, чтобы не думать о стыдном.

А о стыдном я думала, чтобы не думать о главном.

Вот главное.

Когда Анна выстрелила в меня, я быстро присела, как надо, и накрыла голову руками, и зажмурила глаза, и время остановилось, и была пустота и звон, и как будто я стала вода, в которую бросили камень, волны побежали по моему телу, я не могла шевельнуться, а круги расходились и расходились по мне, и когда последние круги дошли до края, я медленно упала на бок, я превратилась в ожидание, я ждала голоса Анна Новака. Я думала, он скажет, что я все сделала правильно, как надо. Ведь я все сделала правильно. Я ждала, что он похвалит меня.

И тут он прикоснулся ко мне. Молча.

Он пощупал мой пульс. Запястье. Потом тронул мое предплечье – не грубо, не ласково. Ровно. Не равнодушно, но ровно. Спокойно. Штатно. И обратился ко всем остальным, не ко мне: все в порядке, сейчас она встанет.

Они вспыхнули, эти места, которых он на мне коснулся. Запястье и предплечье.

Он отнял руку, но его прикосновение осталось со мной. След.

Этот след таял медленно, медленно, и даже на следующее утро, когда мы пели гимн, я, трогая себя за запястье и предплечье, могла восстановить это ощущение.

Вот.

И вот что было сразу перед тем, как Лис выстрелил в Анна Новака из парализатора: я поднялась на ноги. Поднялась и достаточно пришла себя, чтобы все увидеть. А еще через минуту – и вмешаться. Смогла начать действовать.

Думать я еще не могла. Только делать. Как будто мысли и страхи еще не вполне оттаяли после парализатора, не вернулись ко мне, хотя тело уже достаточно меня слушалось.

Еще потом Анн Новак кричал. Кричал так, как никогда не позволял себе кричать мой папа. Кричал и раздавал стандартные инъекции – одну, другую, третью. Всем участникам. Он метался по комнате и втыкал им шприц в шею, одному за другим, всклокоченный, яростный, выцеплял взглядом следующую цель, и следующую – и раз, и другой, и третий прошел мимо меня (и взглядом, и телом) – то ли мне не полагалось инъекции, то ли, по его мнению, моя очередь еще не наступила. Выглядело так, что он воспитывает по какому-то очевидному ему порядку, наказывает по степени вины, по очередности. Даже в момент бешенства и бессилия он придерживается порядка, Анн Новак. Моя подруга Анна уже упала, крича, и валялась не у него в ногах, но где-то в стороне, моя Анна, кажется, ее он ткнул во вторую очередь, он оставил ее позади, как и другие корчащиеся, вопящие, страдающие подростковые тела, я хотела броситься к ней, но чем я могла помочь? Нам не позволялось подходить к получившим стандартную воспитательную инъекцию. Стандарт воспитания этого не предполагал. Так что я подошла к Анну Новаку, встала перед ним и потребовала инъекцию себе.

Ведь я тоже в этом участвовала.

Он окинул меня быстрым, сумрачным, беспросветным взглядом, он взвесил меня на своих внутренних весах, он воткнул шприц мне в шею, и я повалилась к его ногам.

И все превратилось в боль и в неважно.

Не знаю, сколько прошло времени, я лежала на полу, на боку, скуля, воя и плача, я слышала свой голос как чужой, лицо у меня было в слезах, и рядом корчился и орал Юзеф, и где-то корчился и орал Лис, а потом Руфь ко мне подошла и положила мне на лоб скрещенные руки, серьезная, маленькая, ласковая, сердитая Руфь, которая обожает пана Таддеуша и даже топает ногой, когда его защищает, всякий раз убеждает меня, что он хороший, хороший, хороший.

И боль отступила.

ВСЕ ВОТ ЭТО отступило, схлынуло, что я не могу назвать словами, кроме слов "стандартная воспитательная инъекция", на которые теперь наконец имею полное право, потому что познала эту самую инъекцию всей собой – телом и душой.

Отступило. Просто прекратилось. Начисто.

«Все, уже все», – сказала Руфь и пошла дальше возлагать руки, она помогала всем подряд, каждому отдельно, и никто ей не препятствовал,

а я лежала, и у меня все еще свербели те места, к которым прикоснулся Анн Новак. Запястье и предплечье. Этого Руфь не стерла, не отняла у меня. Ведь она хотела отнять только боль, а это не было болью.

"Это" и "он". Я думаю про это "это" и "он", и это плохой признак. Очень плохой.

Хорошо, что не "Он", не с большой буквы.

Спасибо.

Кстати, после стандартной воспитательной инъекции так могло быть, я серьезно. И я благодарна неизвестной мне высшей силе, что нет. Или не высшей силе, а маленькой Руфи. Спасибо. Правда, спасибо.

Мне очень спокойно от мысли, что у Анны больше нет Этого, Которое Происходит Во Время Инъекции И После Нее.

Что у Лиса нет.

Что у Юзефа нет.

Что ни у кого из наших.

Спасибо, Руфь. Я сказала уже? Руфь. Спасибо. Тысяча спасибо. Они расцветают под моими закрытыми веками, как нарциссы цвета солнца.

- - -

Я подобралась (подползла? не помню) к Анне и ответила ей заново на предыдущий вопрос. Ты знаешь, сказала я, Лису тогда не было больно.

От парализатора, в смысле.

В сравнении с вот этим.

Для которого «больно» – не то слово, недостаточное.

- - -

Я такое уже видела. Девочку, которая могла как Руфь. И делала. Только себе не могла.

В том, первом детдоме. Девочку звали Ана. Без фамилии. Вы знаете, что это значит, когда нет фамилии. Я забрала с собой ее игрушку – льва, когда побежала догонять. Игрушка до сих пор у меня – такая же мягкая, как наша жизнь в Вест-Федерации. Это я шучу так, если кто не понял. Игрушка твердая настолько, что ею можно убить.

Ану унес на руках тот охранник. Я это видела своими глазами, всю сцену, и я уверена, что он был командор. Настоящий, не черный. Не такой, который выдаивает особенные умения и который нарочно разыскивает среди безынд особенных детей, чтобы ими воспользоваться, выдоить, высосать. Я о таких слышала. Ну. Не о таких, а о таком, об одном. Знаю, короче, что черные командоры бывают, и смотрела в глаза человека, который видел одного такого сам. Но и в глаза того охранника я тоже смотрела. Готова поклясться, что он не черный. Ему можно было верить точно так же, как можно верить Анну Новаку.

Он унес нашу Ану на руках. Сама она идти не могла. Ее воспитатель избил скакалкой, резиновой. До шока и потери сознания. В том детдоме реже, чем здесь, использовали стандартные воспитательные инъекции. И никогда не опечатывали рты. Везде, очевидно, свои порядки.

В тот день сбежали тринадцать детей.

Из них двенадцать вернули. Включая меня.

Ана ушла насовсем.

Я сохранила ее игрушку. Не смогла догнать их и отдать и потому сохранила. Ана засыпала только с этой игрушкой, а без нее заснуть не могла. Надеюсь, Ана может заснуть там, где она сейчас.

Эта игрушка – лев с желтыми глазами, со сломанной одной задней лапой и хвостом. Не детская, а такая фигурка, какими обычно украшают сады и клумбы.

Ничего об этом льве не знаю, кроме того что уже сказала. И ничего не знаю об Ане.

Но мне почему-то кажется, что у нее сейчас все хорошо.

Кажется как "хочется верить"? Не знаю.

Тот охранник. Я наблюдала за ним почти полгода. И в нем отблескивало что-то нездешнее. И хорошее.

Не для меня хорошее. Не для меня предназначенное, не мне адресованное. Я даже не пыталась приблизиться это взять, оказаться под этими лучами.

Но это было такое, чему можно довериться. Честное слово.

Я много об этом думала и считаю, что имею все-таки право на слова "командор" и "черный командор".

Нас, двенадцать сбежавших и пойманных, всех вскоре распределили по разным другим детдомам. Вернули – и распределили.

Все исчезают навсегда, даже те, кто не уходят в какое-то неведомое "туда", в прекрасное далеко.

Прекрасное далеко, не будь жестоко к Ане.

- - -

Я никогда не сбегу из этого детдома. Номер пять. Города Руты. Здесь мой дом. Пока здесь Анн Новак и моя лучшая подруга Анна.

Сейчас я думаю, что это гораздо больше, чем было у меня в той жизни с папой.

- - -

Меня зовут Дарина Зайц, мне тринадцать лет, и у меня столько жизней, о!

Та жизнь, которой никогда не было. Где меня – долгожданное, выстраданное дитя – очень любят мои немолодые мама и папа. Мы живем все вместе в просторной квартире в большом городе у моря. Я хочу стать танцовщицей и актрисой в театре оперы и балета, как мама, или писателем в газету, как папа. У меня много подруг. Мне тринадцать. Я влюблена. Я думаю о красивых платьях, о вечеринках, о кинофильмах, о прогулках, о разных других городах и о том парне, в которого влюблена.

Это как бы нулевая. Потом первая – первой у меня была жизнь в деревне, с бабушкой, пока бабушка была жива.

И вторая жизнь – с папой.

И третья жизнь – без индекса, но до Анна Новака.

И четвертая жизнь – здесь, сейчас.

А еще потом пятая – жизнь, которая у меня будет после шестнадцати. Когда я хорошо сдам финальный экзамен, и Анн Новак действительно сможет гордиться мной.

Похвалит меня.

Может, что-нибудь скажет. На выпускном вечере. Тут же бывают выпускные вечера, хоть какие-то, казенные, со скупыми, но торжественными церемониями, а?

Может, Анн Новак напишет мне специальную рекомендацию.

Для хорошей работы.

Я буду как-то где-то жить. Хорошо, честно работать.

Часто видеться с Анной Штайн.

Реже – с Рамоной Талли.

Может быть, иногда с Анном Новаком.

Может быть, мне перестанет это быть нужным. Хорошо бы. Хотя сейчас мне трудно в это поверить.

Не могу придумать.

Я верю вот во что:

что бы я ни сочинила, будущее будет лучше. И больше.

Волна жизни снова собьет меня с ног, опрокинет, приложит, прокатит, снова заставит захлебнуться, задохнуться, сломает, лишит меня всего, что у меня уже есть, что я считаю, что у меня есть, но я снова поднимусь, так или иначе, начну узнавать новый незнакомый мир, правила жизни в нем, условия новой игры, и буду играть по правилам, и буду стараться, ведь если стараться и знать правила, в любую игру возможно выиграть.

Или хотя бы не проиграть.

Я обрасту новым имуществом, новыми ценностями, новыми желаниями, новыми сокровищами сердца.

У меня всегда будут самые близкие люди. Я сразу это узнаю.

По боли.

Кто-то скажет мне «Дарина», и это правда будет обозначать «подарок». «Мой подарок».

Будет кто-то, для кого я стану подарком.

А пока я сама шепчу себе в темноте: Дарина. Дарина.

И люблю нечетные ночи, и не люблю четные.

- - -

Таддеуш Микша обещал всех увести. Куда-то, с концами. В смысле, всех желающих. В неизвестное, которое, по его словам, не сахар. Они называют это Лугами, есть такая сказка про страну вечно голодных гусей. Ночная сказка. Как ночной горшок. Я, признаться, больше верю другим ночным рассказам. Тому, что рассказывает Юзеф, пробираясь ночью в спальню девочек, например. Про политику Вест-Федерации в отношении безынд.

Таддеуш Микша много суетится, много нас провоцирует, но не ради наблюдения, а непонятно зачем, много мямлит, его легко сбить с курса, потому что у него, в отличие от Анна Новака, нет внятного курса, и он много ругается плохими словами, совсем-пресовсем плохими, даже при нас, и вдобавок он умножает вокруг себя... не знаю даже как назвать. Суету? Херню. По делам узнаете их. Таддеуш Микша много и невнятно говорит, и часто использует совсем плохие слова, и вокруг него постоянно творится какая-то херня. Я два раза тут сама сказала очень нехорошее слово и скажу в третий: херня.

И почему-то этого не замечают. Или легко игнорируют. Сбрасывают со счетов.

Меня особенно потряс случай, когда Анн Новак назначал наказания поутру и разбирал происшествия, и одно не разобрал. Запутался. Он собирался назначить за него одну с.в.инъекцию. Так вот, по итогам вмешательства Микши ситуация запуталась еще сильнее, а число назначенных с.в.инъекций увеличилось вчетверо. Вчетверо! Четыре человека корчились, орали и все остальное, чего я на тот момент еще не знала. Я потом прямо на уроке спросила Микшу, что он испытывает по этому поводу. Он ответил: грусть. На вопрос, как он относится к принципу меньшего зла, он ответить не смог. Но его, видите ли, радует, что мы так глубоко задумываемся о подобных вещах. Ха! Он за себя-то не может взять ответственность и за свои поступки, не то что за других.

Я не заметила, чтобы он сожалел об этом инциденте.

Но многие хотят через него уйти. Особенно маленькие.

Я – не моя подруга Анна. Но я посмотрела на старших, на пятнадцатилетних. Понаблюдала. Больше всех годился Юзеф – толстый, злой, многое знающий об устройстве мира и многое понимающий Юзеф. Со слезами ярости в голосе. Для ответственности больше всех годился он. К тому же из них всех только его обещанию я могла бы достаточно поверить. Он обещал проследить, что с уходящими все будет в порядке, и не позволить Таддеушу Микше, если он черный командор, их выдоить. Сожрать их способности. Воспользоваться ими. И никакому другому взрослому тоже. Если понадобится, ценой убийства. Если возникнет такая необходимость, то прямо руками, ведь подходящего оружия у него нет. Руками, что ж. Я верю, что он найдет способ, когда (если?) понадобится. Юзеф будет старший группы. Их ведущий, их фюрер.

Теперь пусть уходят, если хотят, я не стану препятствовать уходу.

- - -

Я не знаю, куда.

Мне неважно.

Мне важно, с кем. За кем. Мне просто очень не нравится человек, который открывает проход туда не знаю куда.

Я этому Микше не верю и не доверяю.

Я не знаю и не понимаю, чего он хочет.

Для чего ему это нужно.

- - -

Занятно, что многие считают, что он нас как бы любит, а Анн Новак как бы ненавидит.

- - -

Еще вот что.

Когда место становится тебе домом, те, кто в нем, становятся тебе родные. Даже те, кто не нравится. С кем ты не согласен и кто не согласен с тобой – все равно они часть твоего дома.

Я так чувствую.

- - -

С Микшей я не знаю, где его дом. А для Анна Новака, наверное, его работа – его второй дом.

- - -

Это очень странно – смотреть ему в глаза и понимать, что мы принципиально по-разному испытываем боль. Стандартная воспитательная инъекция – это пропасть, которая нас разделяет.

И одновременно вода, в которой он меня крестил.

И наша связь, которой ничто не отменит.

Про которую он ничего не знает и, надеюсь, не понимает.

То, что сделало его моим самым близким человеком. Ведь я не знаю боли, равной этой. Которую в стандартной расфасовке (и в стандартной упаковке для таких, как я) выдал мне он. Недрогнувшей рукой. Своей волей поверх моей. Своим решением поверх моего.

- - -

Кто он мне, козырь, легко способный побить меня и отправить в «бито»?

Кто я ему?

Отмахнуться, сказать «никто» – и это будет неправда. Почти никто? Да. Но это «почти» – основа моего мира.

Что он видит в моих глазах? Свое отражение? Мое внимание? Мое желание стараться для него? Мою любовь, мою настороженность, мою болезненную одержимость? Я быстрее всех в спальне заправляю постель, а в общем строю честнее всех пою гимн. Я хорошо учусь, я быстро считаю и стараюсь побольше читать и думать. Я сделаю так, что в меня не понадобится стрелять из парализатора, но если и такое нечаянно произойдет, я поступлю как надо. Ведь я теперь умею.

- - -

Нам казалось, что мы сразу сделали все как надо. Вот только портал не открылся в нужный момент. Они не ушли. Хотя сперва показалось, что ушли.

Перелетные гуси.

Мы смотрели на них, их верные волки, уже попрощавшиеся с ними навсегда. Не успевшие попрощаться. Измотанные. Вычерпанные до дна.

Все должно было повториться.

Знаешь что, Анна? Знаешь что, Рамона?

Мы просто вначале неправильно угадали нужный момент. Мы ошиблись. И повторение было необходимо, чтобы пришел Анн Новак. Чтобы успел сказать свое слово. Свои слова.

И чтобы мы его обняли, волки. «С волками жить, по-волчьи выть». Я буду жить с волками среди волков и выть по-волчьи. Я волк. Я – заяц волк. Вы моя стая.

Это было нужно, чтобы Анн Новак встал среди нас, и мы его обняли.

Не я.

Я не жалела, что его обнимаю не я. Не жалею и теперь.

И это моя крохотная свобода.

Как будто с.в.инъекция ничего не значит.

Без этого не мог бы получиться нужный момент.

А еще благодаря этому (повторению ритуальных действий, уходу со второй попытки) я все-таки успела вспомнить об Аниной игрушке, о желтоглазом льве. И дала его Руфи. Руфь – солнышко! Они похожи с Аной. Руфь ее сразу узнает. А Ана сразу узнает своего льва. Если они встретятся. Там. Если это вообще одно и то же место – куда унесли на руках Ану и куда уходят сейчас наши во главе с Юзефом. В любом случае, это мой единственный шанс вернуть игрушку.

Ана не забыла бы своего льва, если бы уходила сама, но она же была в беспамятстве.

Мне спокойно, что с ними Юзеф.

И хорошо от того, что мы тут. И от того, кто мы.

«Уходить навсегда» – это эвфемизм смерти. «Уходить» – эвфемизм смерти.

Моя мама тоже ушла.

Иначе, чем Ана.

А может, точно так же.

Моя мама сейчас... где-то. Надеюсь, ей там хорошо. Насколько ей вообще может быть хорошо без папы. Без меня. Ну, я надеюсь, ей хотя бы... нормально. Сносно. Неплохо.

Мне вот нормально без нее и без папы. Теперь это – моя норма.

А папе, наверное, нормально без нее. Уже не так тяжко. И определенно ему хорошо без меня.

Прекрасно иногда быть свободными друг от друга. Когда несвобода тяготит.

Я не хочу тяготить. Я не хочу тяготить Анна Новака и не буду. Да он мне и не позволит.

Я не хочу тяготить Анну. И не буду. Тут уж я себе не позволю. Это – то, что мы делаем для друзей. Должны делать.

- - -

Они уходят, и на их месте возникает пустота и молчание.

Какое-то время они были частью конструкции, которая волею судьбы стала мне домом. Поэтому они были частью меня.

Теперь у меня отняли эти части.

Но у меня отнимали и большие по размеру, а я все еще жива и скорее цела, чем нет.

Раны затягивались.

Зияющую пустоту что-то заполняло.

Не идеально. Не вполне.

И смотрите.

Я убила свою маму. Нечаянно.

А меня пока никто не убил. Даже специально. Не то чтобы кто-то старался, конечно.

- - -

Самые близкие люди – это те, кто причиняет нам самую сильную боль.

- - -

Я не всех ушедших помню по именам. Если честно.

- - -

Мама, я хочу рассказать тебе.

Послушай.

Это был вечер после нашего экзамена. Перед уходом тех, кто ушел.

Экзамен проводил Таддеуш Микша. И в этот момент он был не мутной каплей неизвестно чего (гнилого болота? ядовитого меда? оставим метафоры – они неуместны и лживы), а прекрасной, кристально чистой каплей родника, утоляющего жажду. Все в нем было благородным, хоть и не вполне мне понятным: его стремление, его усилия, его бессилие, его печаль. Я поняла, почему Руфь его обожает. В нем отблескивало золото. Его голос был тих и прекрасен. Он сам был тих и прекрасен. Анна Новака не было. Шторм предшествующего безумного дня успокоился. Был штиль. И одинокий белый парус – как в том стихотворении, и этим парусом был Таддеуш Микша. Еще он был как путеводная звезда и как та сорока из детской пальчиковой игры, которая кормила всех детей поровну. Это было что угодно, только не экзамен. Это был подарок. Подарок от них обоих, и оба были тихи, чисты и прекрасны, присутствующий Микша и отсутствующий Новак. Я поняла, что люблю в этот момент не их самих, а то, что просвечивает через них с той или иной степенью ясности. То, что проходит через них откуда-то оттуда. Любовь и свет. Я любила в них любовь и свет. Свет, на который летела, как мотылек. Твой свет, которого мне так отчаянно не хватает. Правильность. Правильность всего. Правильный, хороший порядок вещей. Это было похоже на молитву и песню. Это было… высокое. Как небо. Как небо, до которого можно достать рукой, хотя на самом деле нельзя. Не было никого прекрасней, печальней и тише, благороднее и истинней, чем Микша в тот момент. Он вместе с нами прокладывал нам дорогу в максимально светлое будущее. Он делал для нас все что мог. Все, что в его силах. Для нас. Такой красивый.

И Анн Новак. Все, что в его силах. Для нас. Такой красивый тоже.

Перед экзаменом мы правда прошли через шторм. Через шторм, который мог стереть нас с лица земли, шторм, который создали мы сами, которым мы были все вместе – но снова стали людьми и перестали быть разрушительной стихией. Это было чудо. Я знаю, кто первый начал, но не знаю, кто первый перестал. А впрочем, и кто первый начал, не знаю. Что считать началом.

Ему не нужны оправдания, Микше. То, что он сделал, то, во что он превратил наш экзамен, кроет все.

Новаку тоже не нужны оправдания. Но если бы были нужны, я охотно бы стала его оправданием.

Если я, Дарина Зайц, и мои чувства вообще считаются.

Они просто люди. Со своими слабостями и силами, со своими надеждами и целями, со своими ошибками.

Они ломали и делали нас, деформировали и перелепливали.

Они судили нас.

А мы судим их.

Мы – их экзамен, их продукт, мы выходим из их рук, из их слов, с их уроков,

тихим, тихим голосом Анн Новак потом скажет, что мы сдали экзамен достойно, и он написал нам хорошие рекомендации. Очень хорошие. Многих ждет работа в Управлении Лояльности.

Вряд ли он думал, что научил нас всему, чему должен был. Что он научил нас хоть чему-то.

Но в его голосе было больше света и покоя, чем обычно.

Больше усталости и бессилия.

В том шторме он успел побыть безындой, мама.

Ему стерли биоиндекс.

Я узнала, что у него есть дочь.

Знаешь, мама, что страшнее с.в.инъекций и этой картины – с огромной тотальной войной, которую готовят Вест-Федерация и страны Союза?

Необратимость потерь. Необратимость наших действий.

Необратимость твоей смерти, мама.

Необратимость.

Я не убивала тебя, мама, честно. Так вышло.

А вот Руфь – Руфь стерла Анну Новаку биондекс, потому что захотела стереть.

А потом вернула, потому что захотела вернуть.

Я тогда взяла ее за руки, я смотрела ей в глаза, я просила ее: захоти, захоти, пожалуйста. Попробуй, вдруг еще не поздно.

Постарайся.

Не для него. Не для его дочери. Для меня. Лично для меня.

Я хотела защищать Новака от нее, от всех, как она сама защищала Микшу от меня. Топая ногой, упрямо твердя: он хороший, хороший, хороший. Это то, на чем я стою и буду стоять до конца.

Я не знаю, во имя чего (кого?), но Руфь постаралась, и оказалось не поздно.

Ты представляешь.

Такое облегчение.

Руфь все вернула.

Солнышко Руфь. Ты знаешь, мама, это она приходила ко мне ночами в спальне, в темноте, требовательно и нежно, решительно и серьезно. Круглая, теплая. Горячая. Ласкалась. Спрашивала: «Это ты плакала? Почему ты плачешь?». Обвивала руками мою шею. Обнимала и утешала. Пыталась понять не чтобы понять, а чтобы утишить боль, утолить жажду, утешить. Дышала мне в щеку.

А днем говорила, что Таддеуш хороший, хороший, хороший, топала ногой, сердилась на меня и мои аргументы.

Теперь я ее понимаю.

Какие уж там аргументы.

Просто Руфь чувствует глубже, чем я могу видеть.

Именно это позволяет ей снимать нашу боль, стирать и восстанавливать индексы. Чинить сломанное и возвращать отнятое.

А я могу только остановить что-то надвигающееся (или кого-то). Ну, физически надвигающееся. Остановить. И то ненадолго, на полминутки. Приостановить. Не дать пройти.

Я уверена, однажды это понадобится. Возможно даже, кого-то спасет.

Пока что я никого ни от чего не спасла и никому ни в чем не помогла.

Но все еще впереди. У меня ведь есть будущее. Его подарили мне по очереди

ты, мама, и потом бабушка, и папа, и Анн Новак, и Анна, и все другие, кто был и особенно кто остался здесь, в моем доме.

- - -

Послушай, мама. Там был Момент Истины.

- - -

Времени для прощания всегда будет слишком мало.

Чего-то важного всегда будет не хватать. Это закон жизни.

- - -

Послушай, мама. Это придумала самая младшая девочка из нас: в ожидании времени исхода просто сесть и играть. Сесть на пол в круг и играть в очень детскую игру, просто быть вместе, касаться друг друга – о, за нарушение этого пункта устава даже Новак никогда не наказывал. Тактильный голод друг об друга мы могли удовлетворять сколько влезет. Мой нынешний дом довольно тесный, кстати.

И поэтому в нем теплее всего.

Но я отвлеклась.

Мы сидели в кругу и играли в детскую игру про гусей-лебедей, там нужна внимательность и ловкость – вовремя отдернуть ладонь, не дать себя "заляпать". Мы придумали знаешь что? Кто проиграл, говорит вслух свою самую главную мечту.

Так мы наконец могли увидеть друг друга по-настоящему. Перед прощанием.

Наверное, можно было и без игры. Сесть в круг, выключить свет, передавать фонарик и по очереди говорить мечту.

Но это было бы не то.

Ты понимаешь, мам?

Я могу рассказать это только тебе.

Бабушка меня уже не услышит. Папе это неинтересно. Лиза, Рыбка и Марина не поймут, у них просто-напросто нет такого опыта, чтобы понять. С Аной мы никогда особо не общались. Все остальные, кто у меня есть, сами там были – присутствовали, и видели, и участвовали. Себе я не хочу это рассказывать. Это – только тебе, мам. Как будто по секрету.

Анн Новак никогда не поощрял подобные игры и стремился их прекратить как проявления непорядка. А тут он был устал и расслаблен. Он только что сказал про результаты экзаменов, про рекомендации, про Управление Лояльности. Он взглянул на играющих нас... благосклонно?

Просто скользнул взглядом. И мы как будто бы вписались в его ощущение порядка. Нет, не так. Его сегодняшнее, расширенное ощущение порядка вместило играющих на полу нас.

Мы делали допустимое.

Я подумала: вот бы узнать его сокровенную мечту.

И промолчала.

А та девочка, автор игры, самая младшая, с энтузиазмом сказала: а давайте Новака тоже позовем играть с нами! – и сразу убежала звать,

она искренне хотела его видеть, включить в игру, чтобы он не был так разобщенно, отдельно, далеко, чтобы он был с нами и среди нас, как на экзамене был Микша,

а я подумала: почему нет, вдруг Новак согласится, ведь сегодня вечер, когда случаются чудеса. Все возможно. Уж точно он нас не накажет, даже если откажется играть.

Но он не отказался, мама.

А я не смогла бы его позвать так, чтобы он не отказался.

Так что это был подарок не мне. А всем нам – через ту девочку.

Она усадила его рядом с собой. Она была очень беззаботная, и непосредственная, и красивая, и нарядная. И искренняя во всех своих проявлениях. Она как будто никого и ничего не боялась, она лучилась детством – самым настоящим, правильным детством. Я похожа на тебя, мама, у меня твои глаза, и твои волосы, и твоя стать, но ты была красивая, а я – нет. Что ж. Это неважно. Для того чтобы сидеть рядом с Анном Новаком, это неважно. Я очень этого хотела – сидеть рядом с Новаком. Я взметнулась и сказала этой девочке: давай поменяемся местами, пожалуйста. Пожалуйста!!! Она удивилась, но охотно откликнулась на просьбу: давай, а зачем? Я была безоружна. Я не знала, как ей ответить. При Новаке. При всех. Как объяснить. Анна поймала мой беспомощный взгляд через круг и сказала: пройдет несколько лет, и ты поймешь ее, милая. Или что-то вроде того. Не помню. В общем, Анна ей ответила вместо меня. Так делают подруги: приходят на выручку вовремя. И все правильно понимают.

Мы сбивчиво растолковали Анну Новаку правила, что надо делать, и он сидел среди нас, непривычно апатичный, не собранный, не сфокусированный, безопасный, как разряженный парализатор, и моя ладонь лежала на его руке, и я хотела остановить это мгновенье. Остаться там навсегда. Никогда не рождаться из него. Не идти дальше.

Но так не бывает.

Игра шла. Как секундная стрелка, по кругу, неумолимо. Тик, так, тик, так.

Никто не хотел выиграть.

Это игра, в которую хотелось проигрывать.

И мечты, которые иные прятали даже от себя, выходили в круг – в неловко сшитой одежде из слов.

Очень быстро получилось так, что черед выпал на нас.

На меня и на Новака.

Я могла отдернуть руку. Тогда он назвал бы свою мечту.

Я могла не отдергивать. Тогда моя ладонь ненадолго оказалась бы между двух его теплых, тонких, нежных, умных рук. Ценой озвучивания моей сокровенной мечты.

Я могла попытаться отдернуть, но не успеть. Вот это было бы обидно. Я бы проиграла.

Мне надо было быстро, очень быстро понять, чего я хочу.

Я не была готова к тому, что черед выпадет нам, и придется быстро решать. Это было внезапно.

Очень малая вероятность. И я не машина, чтобы ее просчитать.

Я стремительно отдернула руку. Новак хлопнул себя ладонью по ладони.

Ему было без разницы, рядом с кем он сидит. Без разницы, что кто-то поменялся местами – возможно, он вообще не заметил и не обратил внимания. Он – вопреки обыкновению – был как минимум наполовину не здесь, не с нами. Раньше он всегда был с нами весь, присутствовал целиком.

Я не понимала, что значит его взгляд, что он видит, когда смотрит сквозь нас на что-то свое, потому что я не смотрела на него в тот момент. Я сидела рядом с ним и чувствовала его тепло рядом с собой. Эти мгновенья истекали, чтобы больше никогда не повториться.

– Я хочу, чтобы моя дочь, – сказал Новак.

Так я вспомнила, что у него есть дочь.

Что у него нет любимчиков среди нас и есть дочь.

Мое сердце пропустило удар.

Я не помню в точности, как он сказал дальше. Но он сказал это на одном дыхании. Очень ровно. Смысл такой, что он хочет, чтобы его дочь была счастлива и жила в счастливом мире.

Он ничего не пояснил. Просто спокойно и честно сказал это, спокойно встал и ушел.

И потом игра закончилась, и для нас тоже настало время уходить или время оставаться. Время исхода. Время быть волками или гусями. Время стоять на своем, время утекать восвояси.

А мне от слов Новака было знаешь как, мама?

Вот как. Как будто

это меня

мой папа

любит и не бросил

и никогда не бросит

обнял

и обнимает

так долго, что всегда.

Вот!

Я знаю, что на самом деле для меня все иначе. Ровно наоборот. Что мой папа оставил меня насовсем и вообще не может меня даже видеть спокойно. Дотронуться до меня не может. Я знаю и помню, что мое присутствие он терпел, и то с трудом. Но я как будто стала такая... ну. Неискореженная всем этим.

Как будто это была с.в.инъекция и ее последствия, а Новак с его словами был Руфь. Руфь Исцеляющая.

Я не завидую этой девочке, его дочери.

Хотя вообще-то должна бы умереть от зависти и от несбыточности того, о чем я мечтала. Мечтаю.

Мама, я правда не знаю, кем мы были друг для друга, кто мы друг другу, Анн Новак и я.

Я даже не знаю, что он имеет в виду, когда говорит про счастье и счастливый мир.

В гимне поется: «Общность, право и свобода – это счастья семена». Мы поем каждое утро. А Новак не поет. Он смотрит на нас.

И Микша смотрит.

Очень внимательно.

Они смотрят и делают выводы.

Выводы за пределами моих возможностей их прочитать или угадать.

Ох, мама. Гимн. Как здорово, что ты не слышала, как Юзеф поет гимн Вест-Федерации. Как здорово, что теперь, когда Юзеф ушел на их так называемые Луга, и я этого тоже больше не услышу.

Мама, мы говорим «невыносимо» – а потом все-таки все выносим.

Мама. Случилась беда.

Кажется, это была как раз нечетная ночь, и Анн Новак дежурил. Или вовсе это была не ночь. Тогда все было залито тем невероятным экзаменационным небесным светом, и у меня в голове и в сердце все события смешались, я с трудом уже помню их очередность и путаю границу дня и ночи.

Новаку откуда-то позвонили. И он кричал в трубку в отчаянии.

Он кричал, как кричали иногда его глаза.

Так кричат раненые животные. Чайки над морем. Безынды от с.в.инъекции.

Его дочь – безында. Ей двенадцать, и она безында.

Эта весть разносилась по дому, все ее повторяли в спальнях, девочки, мальчики, с разными интонациями, примеряясь к новому факту. У Новака дочь – как мы. Дочь Новака – безында. Я тоже повторила это, несколько раз сказала, но молча. Про себя. Себе.

МАМА,

МАМА,

МАМА!!!

Это все неправильно, мама. Надо сделать иначе. Надо переделать. Папа смотрел на меня вскользь и молча, когда я делала не так, и я переделывала. Под его взглядом. Он никогда не объяснял, как надо. Новак – объяснял, а папа – нет. И вот я переделывала. Переделывала.

Переделывала.

И не плакала.

Я верила, что смогу сделать как надо, и все будет хорошо, и в конце концов

меня полюбят,

похвалят,

моих стараний окажется достаточно.

Но стараний никогда не окажется достаточно. Ни моих, ничьих.

Даже если сложить вместе старания многих. Приплюсовать одни к другим. Умножить.

Точно так же и времени для прощания никогда не будет достаточно.

Вот что я теперь знаю о мире и о себе.

Никогда не будет достаточно. Никогда ничего не будет достаточно – кроме случаев, когда чего-то окажется слишком много.

- - -

Может, я все-таки виновата. Зря я думала про "хочу, чтобы Новак был моим папой" и про "он бы от меня не отказался". Может, это я мыслями беду притянула? Но нет, не думаю. Нет таких законов и такой магии. Как нет справедливости и нет воздаяний. Все это случайно распределяется, как в Машине. Нет закономерности, по которой у кого-то индексы приживаются, а у кого-то нет. Это лотерея. У нас нет ничего общего, у безынд, никакой единой причины, иначе бы ученые все это уже нашли, выяснили, устранили, нашли способ обходить.

Индекс или быстрая, чистая, мучительная и неотвратимая смерть от биооружия. Или болевое перепрограммирование и подконтрольное использование. Вот план Вест-Федерации и стран Союза по освоению этой планеты. Машина – не цель, а средство.

Я не знаю, что теперь будет.

Я не знаю, что теперь будет.

Я никогда не знала, что будет. Даже если мне казалось, что знаю.

А кто знает?

- - -

Я думала, мне интересно, как поступит Анн Новак.

Будет ли сам делать своей дочери с.в.инъекции.

Или делегирует это другому воспитателю.

Или не позволит никому.

Постарается сделать так, чтобы его дочь оказалась в его интернате.

Или наоборот. Чтобы ничего этого не видеть.

Захочет стереть себе биоиндекс снова.

Захочет уйти.

Что-то еще.

Так вот. Мне неинтересно. Это было интересно в теории. А на практике, когда стало реальным кейсом, неинтересно.

Только хочется, чтобы эта ситуация не возникала.

В идеале – в принципе не могла возникнуть.

- - -

Самые близкие люди – это те, кто делает нам больнее всего.

Без всяких с.в.инъекций.

- - -

Знаешь, что я поняла, мама. Однажды мне станет важнее, кого я люблю, чем кто любит меня. Это будет значить, что я повзрослела. Наверное.

А пока мне тринадцать, и я отчаянно, до слез хочу быть

маленькой

и чьей-то.

Чьей-то любимой дочкой.

Чьим-то подарком.

Дарина. Я Дарина.

Хочу, чтобы мне говорили: Дарина, – и чтобы это правда значило: ты мой подарок.

Чтобы меня обнимали и гладили по щеке, чтобы пели колыбельную на ночь, чтобы брали за руку. Чтобы я сама могла взять за руку, когда захочу.

Но вот так вот я не могу быть твоей дочкой. Не могу быть папиной дочкой. Не могу быть дочкой Анна Новака. Как я ни старайся, хоть в лепешку расшибись. А больше ничьей дочкой я быть не хочу. Осталось дождаться того дня, когда все это станет совсем неважно. Совсем-совсем неважно, Зайчик.

- - -

Например, дождаться войны. Когда Вест-Федерация и страны Союза начнут свою большую войну, которую так долго готовят, все это, о чем я только что сказала, станет совсем неважно. Я думаю, они начнут уже довольно скоро.

- - -

Я Дарина. Мне тринадцать лет. У меня нет биоиндекса. Я жительница, но не гражданка Вест-Федерации. Воспитуемая детского дома номер пять города Руты. Здесь мой дом и мое детство. Мое сердце. Здесь я хочу быть. Здесь Анн Новак, здесь Таддеуш Микша, здесь мои друзья. Здесь моя лучшая подруга Анна.

Здесь я начала говорить вслух больше, чем когда бы то ни было.

Здесь я впервые в жизни перестала молчать.

Здесь у меня есть какое-то будущее.

(Что сказала Дарина Зайц).

– Знаешь что, Анна? Знаешь что, Рамона? Я уверена, у меня приживется биоиндекс, если мне еще раз сделают прививку, и Руфь в этот момент будет держать меня за руку и помогать. Точно-точно. Только это невозможно. Во-первых, никому никогда не делали второй раз вторую прививку, не существует прецедента. Во-вторых, Руфи здесь больше нет. Так что я больше не стану про это думать. Один раз подумала, поняла, сказала, все.

Познавательные статьи:



Техника прыжка в длину с разбега

Организация работы процедурного кабинета

Области применения синхронных машин

Оптимизация по Винеру и Калману