г.    Московское государство и страны Европы в XVI в.: основные сферы взаимодействия

↑

▷ Содержание

⇐ ПредыдущаяСтр 5 из 5

б. Ганзейский союз

Источник: СТАНОВЛЕНИЕ ГАНЗЕЙСКОГО СОЮЗА (X – первая половина XIV в.) Т.Ф. Хайдаров, Казанский (Приволжский) федеральный университет, г. Казань, 420008, Россия

Традиционное представление отечественных историков о причинах возникновения Ганзы и ее внутренней структуре базируется на идеях исследователя XIX в. немецкого происхождения Г.П. Раушника [1]. Согласно этой позиции происхождение и становление Ганзейского союза как крупного экономического и политического объединения Средних веков явилось следствием развития торговых связей с Новгородом и Русью. Отчасти господство подобной точки зрения в отечественной историографии объясняется простым незнанием немецких первоисточников. Несмотря на появление в последние годы в русскоязычной историографии новых исследований, осветивших различные аспекты деятельности ганзейского купечества в русских княжествах, взгляд на это объединение в целом остается традиционным (см. [2–4]).

Между тем при более глубоком рассмотрении ганзейской торговли возникает множество вопросов. Без осмысления психологии и межличностных отношений ганзейских купцов делать выводы крайне затруднительно. По мнению одного из крупнейших немецких историков Ганзы XX в. К. Фридланда, именно личностные качества и характер ганзейского купца, его умение рисковать, быстрота реакции и гибкость во взаимоотношениях с партнером, а не стремление к получению максимальной прибыли от торговли легли в основу лидерства Ганзейского союза в Северной Европе [5]. Исходя из этого, можно утверждать, что смелость и умение оперативно реагировать, свойственные нижненемецкому купечеству, представлявшему в X – XI вв., скорее, вооруженную «толпу, несущую массу неприятностей» (cohors) [6, S. 60], стали фундаментом системы ценностей ганзейского торговца. Правда, уже в начале XI в. в связи с переходом в англо-нижненемецкой торговле к товарам широкого потребления и, как следствие, разрушением монополии фризских купцов хаотические, индивидуальные и единичные сделки сменяются системой постоянно действующих торговых пунктов дальней торговли в устье Рейна и Маасы. Именно на этот регион указывают многочисленные письменные источники и данные археологических раскопок, доказывающие идею бельгийского историка А. Пиренна о возникновении к началу XI в. средневекового торгового центра Северной Европы с последующей быстрой специализацией и дифференциацией производства в городах Фландрии, Вестфалии и Северной Франции [7].

В начале XI в. происходит усиление позиций нижненемецкого купечества в указанном регионе, что подтверждает текст грамоты английского короля Этельреда II. Согласно этому источнику торговцам, прибывшим из районов восточнее Шельды, были дарованы привилегии, уравнявшие их в правах с местными лондонскими купцами. Однако это решение английских властей так и не разрешило назревавшего торгового конфликта с фризскими купцами. Для предотвращения в будущем торговых столкновений и обеспечения безопасности купцы из одного или несколько соседних германских городов стали организовывать объединения, так называемые долгосрочные гильдии – «ганзы», или “wikbelde” [8].

Наиболее спорные моменты, как свидетельствуют источники фламандского города Гента, выносились на обсуждение на общем купеческом собрании в актовом зале (aula). Причем на подобные собрания допускались лишь те представители немецкого купечества, которые проживали длительное время на территории города и его округи, обладали какими-нибудь таможенными привилегиями. Однако следует признать, что на данном этапе эти объединения нижненемецких торговцев еще не имели решающего слова в ведении торговых дел с контрагентами (Гентом и другими североевропейскими городами). Движущей силой городской торговли, как и прежде, оставалось контролируемое местными властями товарищество нижненемецких купцов Сант-Омер1

К середине XII в. товарищества нижненемецких купцов, аналогичные гентскому, возникают в Англии, Шотландии, Ирландии и Франции. Вся деятельность будущих гильдий (gilda mercatoria) Ганзы строились на опыте, полученном немецкими купцами в Генте при организации товарищества. В первую очередь это заключалось в замкнутости в хозяйственном и правовом отношении, наличии хорошо развитых межличностных связей, строгом следовании торговому законодательству. Объединенные по принципу родственных связей, общей родины или торговой специализации, созданные прежде всего как институт защиты торговой и ремесленной деятельности нижненемецких купцов в английских, датских и саксонских городах, эти товарищества очень скоро начинают отодвигать на задний план фризских торговцев.

***

Источник: Арзамас «Русь между Западом и кочевниками» Федор Успенский

Так, из западноевропейских историографических сочинений мы узнаём, что Ярослав Мудрый был женат на дочери шведского правителя Олава Шётконунга по имени Ингигерд. Скандинавские саги довольно подробно повествуют о со­пер­ничестве двух претендентов на руку девушки — русского князя Ярослава и конунга Олава Святого, будущего крестителя Норвегии. Предпочтение, вопреки желанию невесты, было отдано Ярославу — Олав же был вынужден дово­льствоваться браком с ее незаконнорожденной сестрой Астрид, и два правителя волей-неволей оказались свояками.

Тексты, сложившиеся на Руси, в сущности, не дают даже материала для кри­тической оценки информации, содержащейся в сагах. В некоей точке лето­писного повествования обнаруживается, что у Ярослава Мудрого есть жена, а из про­поведи русского митрополита Илариона мы почти случайно узнаём, что на Ру­си она звалась Ириной; из встроенного же в летопись завещания Ярослава вы­ясняется, что все сыновья князя, которым суждено было пережить отца, роди­лись именно от нее, — были детьми одной матери и как будто бы не имели тех оснований для распрей, какие случаются у братьев не родных, а только едино­кровных.

Откуда взялась на Руси эта женщина, ставшая прародительницей всех ветвей Ярославова дома, ветвей, которым ближайшие полтора столетия предстояло бороться за династическое старшинство, в древнерусских памятниках не гово­рится ни слова. Ничего не говорится здесь и о том, к каким политическим последствиям привело то обстоятельство, что Олав Святой (или Олав Толстый, как он поначалу именуется в сагах) и Ярослав Мудрый сдела­лись мужьями двух сестер, и какими еще родственными связями в Скандина­вии оброс русский князь благодаря этому матримониальному союзу.

Дочки Ярослава и Ингигерд становятся женами трех европейских королей. Замужество Елизаветы Ярославны в очередной раз демонстрирует своеобраз­ную близость, тесноту скандинаво-русского политического и культурного пространства: она вступает в брак с Харальдом Суровым, норвежским конун­гом, который, прежде чем заполучить власть над страной, много лет провел в Византии и скопил там огромные богатства. Анна Ярославна, едва ли не самая знаменитая из сестер, становится супругой короля Франции; по-видимому, именно благодаря ей здесь появляется новое династическое имя греческого происхождения — Филипп, первым обладателем которого был ее сын. И нако­нец, еще одна Ярославна выходит замуж за венгерского короля, причем в буду­щем союзам с Венгрией, как и союзам со скандинавскими странами, предстоит вновь и вновь закрепляться в междинастических браках. Примерно полвека спустя женой очередного венгерского монарха станет двоюродная правнучка этой княжны, Ефросинья Мстиславна.

Женитьбы сыновей Ярослава Мудрого лишь немногим уступают в престижно­сти бракам их сестер. Супругами Ярославичей становятся, например, дочь немецкого маркграфа и родственница будущего императора Священной Рим­ской империи, одна из представительниц знатнейшего византийского дома Мономахов и польская княжна. В эпоху, когда брак был важнейшим средством дипломатии, сам по себе подобный перечень говорит многое о положении государства на международной арене: возможность заключать подобного рода союзы как нельзя лучше свидетельствует и о политическом могуществе русского князя, и о степени интегрированности Руси в жизнь христианского мира — как западного, так и восточного.

Примечательно, однако, что из всех этих, казалось бы, столь значимых и престижных браков напрямую русская летопись запечатлела лишь один-единственный, лаконично сообщая о том, что женой Всеволода Ярославича стала «цесарица» из рода Мономахов, но и в этом свидетельстве личное имя византийской невесты даже не упомянуто. Никаких упоминаний о браках дочерей Ярослава или о положении, занимаемом их мужь­ями, в летописи нет вовсе, как нет и ни одного имени этих дочерей. Не будь в нашем распоряжении иностранных источников, мы могли бы ре­шить, что никаких девочек в этой семье не рождалось, а некоторые мальчики (например, Святослав Ярославич), повзрослев, обзаводились детьми без помо­щи каких бы то ни было женщин иноземного или местного происхождения, ведь об их женах в русских лето­писях действительно ничего не говорится.

Тем интереснее оказывается сопоставительный анализ западноевропейских хроник, который позволяет достаточно точно установить, что во главе бегло упомянутого в летописи немецкого посольства, приезжавшего к Святославу Ярославичу в ту пору, когда он княжил в Киеве, стоял некий Бурхард, настоя­тель монастыря в немецком городе Трире и родной брат Святославовой жены Оды. Продолжая и дальше распутывать этот клубок немецких связей русского князя, можно обратить внимание на то, что неожиданное желание Святослава воздвигнуть в Киеве монастырь, посвященный святому Симеону, который не был ни его собственным небесным патроном, ни личным святым покрови­те­лем его отца или деда, связано с процветавшим в Трире культом святого Симеона Нового Столпника. Этот подвижник был канонизирован Римской курией относительно недавно, в первой половине XI века, и вос­принимался как патрон города Трира. Житие же этого святого, который, прежде чем затвори­ться в надвратной башне, провел значительную часть жизни на христианском Востоке, с одной стороны, было с детства знакомо и значимо для княгини Оды, жены Святослава, а с другой, могло казаться вполне привлекательным и для ее новой родни в Киеве. При этом киевский монастырь Святого Симеона едва ли был посвящен трирскому столпнику непосредственно — скорее его образ оживлял культ древнего византийского святого, обладавшего тем же именем, которому подвижник из Трира, несомненно, подражал. Таким образом, сооб­щения летописи о посольском визите и об основании монастыря (никак, на пер­­вый взгляд, друг с другом не связанные) складываются в единую карти­ну, имею­щую самое непосред­ственное отношение к церковным и культурным контактам домонгольской Руси с Западной Европой.

Мы отнюдь не всегда можем предугадать, что привлечет внимание летописца или иного автора, а что нет. Большую роль играет здесь фактор, так сказать, личного присутствия. Иноземное войско, оказавшееся на Руси в качестве врагов или союзников, историограф упомянет с большей вероятностью, и сообще­ние об иноземном походе русского князя имеет немало шансов проникнуть в текст летописи. Заодно в орбиту повествования может быть втянут и рассказ о мирной предыстории такого военного противостояния. Так, мы узнаём, что в начале 1140-х годов киевский князь Всеволод Ольгович участвует в междо­усоб­ной распре польских князей. Он деятельно помогает Владиславу, потому что тот успел сделаться к тому времени его сватом, женив своего сына на княж­не Звениславе Всеволодовне. В свою очередь, другой русский князь, Изяслав Мстиславич, борясь за власть со своими кровными родственниками Рюриковичами, чрезвычайно охотно прибегает к военной помощи зятя — мужа младшей сестры, юного венгерского короля Гезы II.

Характерно, что русские источники ничего не сообщают о заключении этого брака, и лишь с определенного момента, когда Изяславу понадобилась под­держка всех его иностранных свойственников, правивших Польшей, Чехией и Венгрией, они, словно по мановению волшебной палочки, появляются в исто­рическом нарративе. Мы неожиданно узнаём, что между ними и русскими князьями существовал вполне регулярный обмен посланиями или что русские князья задавали обеды своим венгерским союзникам. Вообще говоря, обед играл важнейшую роль в дипломатии русского Средневековья. Можно сказать, что если династический брак составлял кульминационную точку переговор­ного процесса, то обед обслуживал все его стадии. При этом речь, конечно же, шла не о простом приеме пищи, но о некоем церемониальном мероприятии, которое могло продолжаться несколько дней.

Фактор личного присутствия мог работать по-разному. Если речь шла о событиях недавнего прошлого, подробный рассказ летописца о военном походе или другие подобные истории могли попасть в древнерусский текст в виде родо­вого предания, переданного повествователю одним из его ин­формантов. При­меры такого типа не столь многочисленны, но весьма инте­ресны. Так, Повесть временных лет содержит неожиданно детальный рассказ о неудач­ном визан­тийском походе Владимира, старшего сына Ярослава Муд­рого. Здесь есть и опи­сание византийского плена, и героическая речь одного из предводителей военной экспедиции, и упоминание о благополучном возвращении плененных дружинников домой. Секрет подобной детальности заключается, по-видимому, в том, что одним из участников этого не столь уж судьбоносного мероприя­тия был Вышата, отец знаменитого княжеского вое­воды Яна Вышатича, дожив­шего до 90 лет и, по словам летописца, расска­завшего ему многое.

Еще один летописный рассказ — таинственный в своих подробностях — связан с темой варяжского присутствия на Руси. Он имеет самое непосредственное отношение к некоему информационному дисбалансу, с которым мы сталки­ваемся в русских летописях. В самом деле, факт скандинавского происхожде­ния династии Рюриковичей на сегодняшний день не вызывает у профессио­наль­ных историков никакого сомнения. Очевидно также, что знатные варяги и целые варяжские дружины вновь и вновь продолжали приезжать на Русь; вплоть до первых десятилетий XI века они играли немалую роль в здешней политической жизни. Существовала и своего рода обратная связь, когда рус­ским князьям случалось бежать в Скандинавию, спасаясь от внутренних неурядиц у себя на родине. Летописец сообщает, что именно так пришлось поступить Владимиру Святославичу, а его сыну, Ярославу Мудрому, не раз пригождались варяжские дружины в противостоянии с отцом или братьями.

При всем том русское историческое повествование весьма слабо насыщено конкретными фактами, казалось бы, немаловажными для истории страны и династии. Откуда именно пришел Рюрик, родоначальник русских князей? У кого скрывался в Скандинавии Владимир, которому впоследствии суждено было крестить Русь? Какие варяги помогали Ярославу? Все это на протяжении многих десятилетий будоражит умы исследователей именно потому, что лето­пись не дает — за одним только исключением — ответов на эти и многие дру­гие подобные вопросы. Исключение это касается знаменитой Лиственской битвы, где столкнулись два брата, Мстислав Тмутараканский и Ярослав Муд­рый. В рассказе об этом сражении есть имя предводителя варягов, сражавших­ся на стороне Ярослава, — Якун. Якун этот наделен княжеским титулом, в лето­писи специально сообщалось, по-видимому, о его красоте и даже упоминалось о том, что он был обладателем золотого плаща, который именовался сканди­навским (или общегерманским) словом «луда». Само по себе описание внешно­сти и одежды одного из участников битвы настолько нетипично для летописи, что заставляет задуматься об особой функции этих деталей в сюжете, тем бо­лее что плащ (луда) упомянут здесь дважды: в рассказе сообщается, что, потер­пев поражение, варяжский князь «отбежал» от своего плаща.

Сопоставление летописной истории со свидетельствами скандинавских саг позволяет восстановить родовые связи Якуна: по-видимому, это был не кто иной, как молодой норвежский ярл Хакон Эйрикссон, внук хладирского ярла Хакона Могучего. Из Скандинавии его изгнал Олав Святой, и Хакон счел за благо попытать счастья на Руси, у своего свойственника Ярослава Мудрого. Выясняется также, что брошенный плащ, от которого «отбежал» Якун, — это своего рода фирменный трюк хладирских ярлов, с помощью которого пытался спастись от погони еще дед нашего Хакона Эйрикссона. По-видимому, родовые предания знатных варягов в начале XI века были хорошо известны и понятны на Руси. К концу столетия, однако, степень этой понятности явным образом уменьшается. Соответствен­но, при пересказе и при переписывании в текст нередко закрадываются ошиб­ки: луда превращается в «руду», а Якун из красавца становится слепцом. Уди­вительно, что предание о нем вообще попало в летопись (а оттуда и в Кие­во-Печерский патерик). Скорее всего, это произошло потому, что его родной племянник Шимон осел на Руси и сделался одним из прославленных ктиторов (или, говоря современным языком, спон­соров) Киево-Печерского монастыря, обители, где записывалась Повесть временных лет. Весьма вероятно, что варяг Шимон и его сын Георгий были такими же информантами летописца, как Ян Вышатич. Подобные инди­виду­ализированные рассказы, сколь бы редки они ни были, придают своеоб­раз­ную объемность картине международных кон­тактов Руси. Сопоставляя их с ино­стран­ными источниками, можно увидеть, что существовала некая густая тесно переплетенная сеть родства, свойства, личной дружбы и военных союзов, связывавшая Русь домонгольского времени с Европой.

На этом фоне меньше удивления вызывает знаменитая реплика из «Поучения» Владимира Мономаха, где князь, наставляя своих сыновей, говорит, что его отец, Всеволод Ярославич, «дома сидя», знал пять языков. Свидетельство это, кстати говоря, представляет собой своеобразный ребус, ведь Мономах не уточ­няет, какие именно это были языки. Часть этой загадки разгадывается относи­тельно просто: можно практически не сомневаться, что среди этих пяти был некий скандинавский, или древнесеверный, язык. Достаточно вспомнить, что матерью Всеволода была шведка Ингигерд (Ирина), при дворе его отца рос Магнус, сын Олава Святого, впоследствии ставший королем Норвегии, воспи­тателем же Всеволода был, если верить патерику, варяг Шимон. Византийский брак Всеволода позволяет предположить, что он владел греческим. Итак, древнесеверный язык и греческий наверняка входят в эту пятерку, дальней­шая же реконструкция лингвистического списка едва ли окажется столь одно­значной. Быть может, третьим языком был венгерский, ведь при Ярославе Мудром долго жил не только Магнус Добрый, но и наследник венгерской коро­ны, будущий муж Всеволодовой сестры. Не мог ли быть в этом списке и поль­ский язык, звучавший при дворе Изяслава, старшего брата Всеволода, женатого на польской принцессе Гертруде? Быть может, он знал один из тюркских язы­ков, на котором говорили соприкасавшиеся с Русью кочевники. Это тем более возможно, поскольку именно при жизни Всеволода Ярославича эпоха печене­гов для Руси сменяется эпохой половцев. Соответственно, русским князьям и их подданным предстояло научиться как-то взаимодействовать с этой новой могущественной силой.

Источник: (киберленика) «Московское государство в европейском геополитическом пространстве в середине XV - начале XVI вв.» Черникова Т.В.

Со второй половины XV в. кончается период изоляции Северо-Восточной Руси от западноевропейских стран. Особый интерес к молодому Московскому государству проявили Папская курия и Священная Римская империя германской нации, что объяснялось не только расчетами на возобновления процесса расширения церковной унии, но, прежде всего, надеждой увидеть в этом новом восточноевропейском государстве союзника по борьбе с турецкой экспансией в Европу. Расширение Османской империи, которое шло с начала XV века с поразительной быстротой, представляло реальную опасность христианской цивилизации. Наглядным примером этого стала гибель Византийской империи, альтернативного западноевропейскому цивилизационного центра средневековой Европы. Территориальные границы европейской цивилизации сокращались за счет поглощения османами юго-восточного европейского пространства. Греция, Сербия, Болгария и другие южнославянские государства, албанские, волошские, молдавские земли, частично территория Венгрии и южные владения Австрии превратились в турецкие колонии. Угнетение христиан здесь дополнялось угрозой их исламизации (что вскоре и случилось с большей частью албанского населения и частично с сербским населением Боснии). У всех в памяти был пример почти полной турецкой ассимиляция и исламизация малоазийских православных византийцев. Между тем в XV столетии европейский католический мир, представленный более сотней государственных формирований, составлял аморфное цивилизационное единство, раздираемое внешними и внутриполитическими конфликтами. Причем его духовно-религиозная ось — католическая церковь, — стояла на пороге грандиозного кризиса. Реформа католицизма в Чехии в первой половине XV в., последовавшая за гуситскими войнами 1419–1434 гг., была первой ласточкой надвигающейся Реформации, которая поглотит Европу в XVI столетии. Священная Римская империя германской нации в этом хаосе старалась претендовать на роль некой консолидирующей христианский мир «вселенской» силы. Одной из главных провозглашенных ею целей являлась задача оградить европейцев-христиан от турецкого нашествия. На фоне объективной турецкой опасности это поддерживало надежду на создание некого «общехристианского» европейского единства для отражения османской экспансии и помогало контактам Москвы с Западом.

Нельзя сказать, что Европа благожелательно восприняла появление на своей восточной окраине нового, территориально огромного Московского государства. Западная Европа была скорее озадачена, а ближайшие соседи России — Польша, Литва, Ливонский Орден и отчасти Швеция — серьезно встревожены. Явление Московии, сразу же приступившей к внешней экспансии и строительству империи, разрушало порядок, построенный в европейском мире за предыдущие три столетия. Суть прежнего, позднесредневекового «евроустройства» сводилась к тому, что «настоящими» европейскими странами на Западе привыкли считать лишь романо-германские государства, и с определенной натяжкой — западнославянские и иные в этническом плане страны, находившиеся в лоне католицизма. Воспоминание о разнообразии Европы периода раннего Средневековья, когда варвары соседствовали с еще сильной Византийской империей, а феодальная западноевропейская цивилизация делала только первые шаги, уже истерлись. Раскол христианского мира и выработанное в невероятных усилиях культурно-историческое единство средневекового Запада предельно сузили европейский мир в представлении западных европейцев. При этом социокультурное единство Запада не исключало, а, наоборот, предполагало жесточайшую конкуренцию, борьбу, взаимное недоверие и даже ненависть составляющих западный мир частей. Что же говорить о непохожем на Запад христианском европейском Востоке? Все непохожее, хоть и находящееся в Европе, относилось к категории «чужого», «неправильного» и «опасного». Но с этим «чужим» западноевропейские силы, монархи и сам папа Римский, могли вступать в прагматические связи. В этом не было ничего удивительного. В XV-XVI вв. Западная Европа была вынуждена контактировать и с куда более чуждым ей, нежели Россия, мусульманским миром. Со своей стороны, воспитанная в православной традиции Московская Русь вовсе не считала «еретический» мир Запада «правильным». Россия XV-XVI вв., не стесняясь, декларировала свое духовно-религиозное превосходство как над католическим Западом, так и мусульманским Востоком, что, впрочем, тоже не препятствовало ей вступать с ними в переговоры, исходя из политической, военной или какой-либо иной выгоды. При этом Россия, как и Запад, со своей стороны преследовала, прежде всего, собственные цели, мало думая о возможных компромиссах. Показателен в этом плане обмен посольствами Ивана III с Ватиканом, в результате которого московский государь вступил в свой второй «политико-сакральный» брак. В переговорах Рима и Москвы каждая из сторон вела монолог, надеясь обхитрить оппонента. Византийская царевна Зоя, дочь деспота Мореи Фомы и племянница последнего византийского императора Константина XI Палеолога, воспитывалась в Риме. В феврале 1469 г. в Москву прибыл посланец папы Павла II грек Юрий с письмом от кардинала Виссариона (образованного грека из Трапезунда, в прошлом архиепископа Никеи, получившего титул кардинала, а с 1463 г. считавшегося униатским константинопольским патриархом). Т. Д. Панова, обобщившая выводы исследовавших жизнь и деятельность Виссариона П. Пирлинга, Л. Мохлера и Г. Шубманна, дает ему такую характеристику. Виссарион «был в равной степени своим человеком как в греческих, так и в латинских культурных кругах. Он сумел объединить воззрения Платона и Аристотеля, греческую и римскую форму христианства. Будучи духовным лицом, Виссарион не чуждался и светской деятельности, был опытным дипломатом и ведущим гуманистом своего времени. Его двор при церкви Святых апостолов Петра и Павла в Риме стал местом, где собирались именитые греки и итальянские эллинисты»1 . Виссарион сделал все, чтобы дети деспота Фомы (Зоя и два ее брата) получили хорошее западное воспитание. В своем письме от 9 августа 1465 г., где была изложена программа образования юных Палеологов, кардинал настаивал, чтобы они во всем — одежде, манерах, образе жизни, — ориентировались на итальянцев. «У вас будет все, — поучал Виссарион царевну и царевичей, — если вы станете подражать латинянам; в противном случае вы не получите ничего»2 . В официальных документах юную византийскую принцессу католичку Зою называли «возлюбленной дочерью римской церкви»3 . Забавно видеть на этом фоне, как Виссарион, предлагая руку византийской царевны русскому православному государю, называет ее в своем послании уже на греческий манер Софьей. Он рассказывает о ее преданности греческой вере, ради которой она, якобы, отказала высокопоставленным женихам-католикам — медиоланскому герцогу и французскому королю. На самом деле в начале 1460-х шли переговоры о выдаче Зои за маркиза Мантуи, сына Лодовика III Гонзаго, а в 1466 г. стоял вопрос о ее браке с королем Кипра Иоанном III из французского рода Лузиньяков.

Иван III, со своей стороны, тоже проявляет гибкость и хитрость. В 1469 г., после совещания с Боярской думой, митрополитом и матерью он посылает в Рим Ивана Фрязина, служившего в Москве монетным мастером уроженца итальянского города Винченцы, в принципе с благожелательным ответом, но тянет еще 2 года. Лишь в мае 1472 г. по прибытию в Рим уже второго московского посольства во главе все с тем же Иваном Фрязиным, «дело» сдвигается «с мертвой точки». В пути русские посланцы узнали о смерти Павла II, и им пришлось самим, стерев имя Павла, вписать в свою «верительную грамоту» имя нового папы Сикста IV. Теперь маленький лист пергамента с золотой печатью сообщал на русском языке: «Великому Сиксту, первосвященнику римскому, князь Белой России челом бьет и просит, чтобы верили его послам»5 . Привлекает внимание словосочетание «Белая Россия». «Белая» в данном контексте говорит о суверенности московского монарха, «самодержавии» его именно в понимании независимости от какой-либо внешнеполитической силы, включая ордынскую. Подыгрывая папе, намекая на принятие «византийского наследства» и «византийских обязательств», Иван III называет свою страну на греческий манер — «Россией», а не Русью. При этом вовсе не наивность или неопытность заставила московского государя отказаться от личного обращения к папе или от выдачи своему посольству строгих инструкций. Полагая все на инициативу Ивана Фрязина, Иван III оставлял за собой свободу маневра. В любой момент он мог отказаться от принятых послом обязательств, объявив их самоуправством итальянца, превышением им своих служебных полномочий. Посол московского государя Иван Фрязин перешел на Руси в православие, что, впрочем, не помешало ему, приехав в Рим, выступать как католик Джан Батиста делла Вольпе. Первый раз в 1469 г. Иван Фрязин очевидно обнадежил папу Павла II относительно идеи продвижения греко-католической унии на Восток и возможности вступления Московии в войну с турками. Причем, не известно, было ли это хитрой игрой московской дипломатии, или Фрязин действовал на свой страх и риск. Скорее, конечно, первое. Все правители того времени легко «забывали» свои обещания, если политическая выгода или обстоятельства требовали этого. Не составлял исключение и Иван III.

Познавательные статьи:



Техника прыжка в длину с разбега

Тактические действия в защите

История Олимпийских игр

История развития права интеллектуальной собственности