Байка об одном кастинге, или как Иван Иванович красавиц выбирал

↑

▷ Содержание

⇐ ПредыдущаяСтр 5 из 8Следующая ⇒

Глава 5

Москва безжалостно ампутирует друзей. Вроде бы еще вчера ты знала мельчайшие подробности ее жизни: на какую радиостанцию запрограммирован ее будильник, и что на завтрак она ест кефир с клетчаткой, и почему ей никогда не нравился Джонни Дэпп, а Леонардо Ди Каприо назойливо являлся в эротических сновидениях, и что у нее вдруг образовалась аллергия на противозачаточные пилюли, и что позачера, катаясь на велосипеде в Ботаническом саду, она познакомилась с мужчиной, от которого вот уже пятьдесят часов нервно ждет телефонного звонка. Ты доверяла ей все свои секреты, она даже знала, что в школе к тебе отчаянно клеился физрук и ты однажды позволила ему снять твой лифчик в обмен на вечную справку об освобождении (ты до сих пор считаешь это главным позором своей жизни). Каждый вечер вы созваниваетесь, каждую среду ужинаете вместе, раз в году выезжаете вдвоем в Анталью и там зажигаете так, что все местные мачо еще долго прицокивают языками, вспоминая о вас. Кажется, что вы не расстанетесь никогда, и даже в старости будете вместе есть фруктовые корзиночки на летних верандах, с деликатным смешком вспоминая былые годы.

Но потом как-то незаметно все меняется. Ей звонит тот самый красавец-велосипедист, и она отменяет ритуальный ужин-по-средам. Ты легко ее прощаешь, ведь потрясающий секс с перспективой любви до гроба куда важнее сплетен за капучино. А потом ты меняешь работу, снимаешь квартиру поближе к центру, а соседкой по лестничной клетке оказывается веселая одинокая девушка, которая в первый же вечер приглашает тебя на вегетарианский обед, который заканчивается бутылкой текилы «gold» и взаимными откровениями. Дружить с соседкой удобнее, она всегда под рукой. А лучшая подруга все равно никуда не денется, к тому же ей не до тебя, у нее головокружительный роман. Вы созваниваетесь реже и реже, иногда пересекаетесь за пиццей в «Бокончино», и вроде бы вам по-прежнему весело вдвоем, но у каждой из вас своя жизнь, вы больше не единый организм, именуемый «лучшие подруги». И в Анталью она поехать не сможет, бойфренд пригласил ее в велотур по Крымскому побережью. А на день рождения она подарит тебе старомодные духи Диор, забыв, что ты терпеть не можешь «пыльные» ароматы. Обидно, но иногда всего за год-два и может произойти эта метаморфоза: от «ну как ты могла не позвонить вчера, мы же не обсудили последнюю серию „Lost“ до „как-нибудь встретимся, о’кей?“»

К чему я это все?

Ах да, я собиралась рассказать о Миле.

Некогда мы с Милой были не разлей вода. Мы чем-то похожи – обе гедонистки, обе бунтарки, обе плевать хотели на карьеру. Даже внешнее сходство наблюдалось, нас иногда принимали за сестер. Мила была высокая, немного крупнее меня и тоже грешила обильным мелированием. Она была похожа на королеву из скандинавского эпоса: метр восемьдесят два, широкие плечи, высокий гладкий лоб, льдинки в голубых глазах. Мы жили по соседству, и, видимо, территориальный фактор играл в нашей дружбе роковую роль, ибо когда я переехала из Сокольников на Домодедовскую, общение постепенно сошло на нет.

Мила была журналисткой, специализирующейся на светской хронике. «Это единственное занятие, которое мне по душе, – с кокетливым вздохом признавалась она, – шастать по тусовкам, пить халявное шампанское, стрелять глазами на мужиков, которые никогда не будут моими, писать об этом десять строк по шаблону и получать пятьдесят баксов за каждый материал!» Мила была не из тех раболепных околосветских девушек, которые гордятся рукопожатием Паши-фейсконтроль, покупают прошлогодние джинсы в элитном секонд-хенде, с партизанской резвостью прорываются в Куршевель и поют дифирамбы Ксении Собчак в надежде, что та их заметит и возведет в ранг «приятельниц-с-которыми-можно-иногда-выпить-кофе».

Может быть, из-за нехватки денежных ресурсов, может быть, из-за господствующего в ее жизни агрессивного раздолбайства, возможности влиться в светскую тусовку она предпочитала себя ей противопоставлять. Она могла заявиться на открытие ювелирного бутика в кедах Dr. Martens, с огромным «Никоном» через плечо и растрепанными волосами. Напудренные леди в платьях на бретелях в ужасе следили, как тяжелой походкой статуи командора Мила перемещается по залу, сшибая крутыми бедрами углы и бесцеремонно фотографируя самых завидных холостяков Москвы как раз в тот момент, когда они решили воспользоваться зубочисткой.

Естественно, такого «светского обозревателя» терпели только самые заштатные газетенки. Миле было все равно, казалось, она не въезжала, зачем нужны деньги, если ты не шопоголик, не гурман, а вечера проводишь, катаясь на роликах в парке Сокольники.

Я ее любила. Было в ней что-то настоящее. Ее басовитый смех был таким заразительным, что у меня тут же поднималось настроение. С Милой было легко.

А потом на какое-то время она исчезла из моего поля зрения. Я вышла замуж за Гениального Громовича и была занята игрой в послушную домохозяйку, Милка подвизалась писать репортажи для крупного интернет-портала и неожиданно увлеклась. И вот получилось, что мы не общались почти четыре года.

И каково же было мое изумление, когда знакомый хрипловатый голос вдруг выдернул меня из меланхоличного созерцания бенеттоновских пуловеров и размышлений на тему «полнит – не полнит».

– Верка! Сколько лет, сколько зим!

Голос несомненно принадлежал Милке, но, обернувшись с недоверчиво-радостной улыбкой, я обнаружила перед собой чужую женщину. Блондинка, зауженные брючки и твидовый жилет в стиле Кейт Мосс, серебристые босоножки, вишневый педикюр. Судя по всему модель – незнакомка могла с легкостью посместиться в неполный сороковой размер, под ее четко обозначенными скулами были впадины, как у Марлен Дитрих, а ручки были до того тонки, что казалось странным, как же они могут удерживать массивный кожаный саквояж.

– Ну что ты смотришь на меня как овца недоенная? – загоготало нежное создание. – Я это, я. Мила Ивчикова, твоя забытая любовь.

– Милка… – прошептала я. – Но… Как же… Что же… Отлично выглядишь!

– А то! – Она самодовольно повела цыплячьим плечиком. – Я еще и замуж выхожу.

Она вытянула тонкую смуглую руку, на безымянном пальце искристо блеснула брильянтовая капля, тянущая как минимум на пять карат.

– Ну ничего себе, – восхищенно присвистнула я. – Не пожалел на колечко, сразу видно, широкая натура.

– Да ну тебя! Он мог бы и десять карат себе позволить. Не хотел меня баловать, – в Милкином голосе появились несвойственные ей капризные нотки.

– И кто он такой? – прищурилась я.

Немного понизив голос, она назвала имя одного из завидных московских холостяков, над которым в былые времена мы любили подтрунивать, причем Мила называла его «бездушным сексуальным монстром, перетрахавшим весь первый состав всех более-менее значимых модельных агентств».

Я так удивилась, что выронила вешалку с пуловером, чем вызвала горячее неодобрение двух дурно мелированных продавщиц.

– Но ты же говорила…

– Ой, да мало ли что я когда-то говорила, – махнула рукой Милка. – Слушай, а может, кофе где-нибудь выпьем? У меня столько новостей!

И вот, запивая крепчайший ристретто минеральной водой и жуя листик рукколы, Мила начала свой душераздирающий рассказ, в то время как я увлеченно принимала лучшее лекарство от внезапного стресса – вишневый штрудель с ванильным мороженым.

– Ты меня знаешь, я всегда была сорвиголовой. Жила как хотела. Плевала на социальный статус, деньги. Не понимала, зачем носить неудобные туфли, когда есть разношенные кеды. И почему на сумке должен быть известный логотип. И почему важно, чтобы все видели тебя в Каннах. И почему нельзя весить больше пятидесяти пяти килограммов. И какого хрена все бегают за одними и теми же мужиками, хотя прекрасно знают, что у каждого из них гарем модельных любовниц. А потом… Все получилось так глупо, – Мила застенчиво хихикнула, – мне заказали материал «Московские метросексуалы», обещали неплохо заплатить, выдали список интересующих лиц. Среди них был и Он, – слово «он» Мила произносила с душераздирающим придыханием. – Я достала номер Его мобильного, Он неожиданно легко согласился дать интервью, мы встретились в «Пушкине»… Я всегда презирала таких, как он, считала их жизнь бессмысленной и пустой. Но, к моему удивлению, Он оказался великолепным собеседником и самым обаятельным мужчиной на земле. Я никогда так не смеялась. Я вдруг поняла, что все эти многочисленные модельки охотятся за ним вовсе не из-за денег. Он и правда волшебный мужчина, из тех, кого называют роковыми. Верка, когда я смотрела Ему в глаза, у меня мурашки по спине бежали!

– Где-то я эту фразу уже слышала, – нахмурилась я, – уж не в каком-нибудь трехкопеечном любовном романе с грудастой блондинкой и образцовым самцом на обложке?

– Заткнись, – беззлобно сказала Мила, – в общем, это была любовь с первого взгляда. Я сидела напротив него, давилась чаем с пирожными, стеснялась облупленного лака на ногтях и дешевого свитера и понимала, что сейчас мы расстанемся, и я больше никогда его не увижу, потому что он привык к жизни класса люкс, а я mass-market girl.

– Помню, раньше ты называла девушек класса люкс «вагинами в Версаче», – фыркнула я.

– Вер, ну ты сама подумай… Если он красив, как дьявол, умен, остроумен и может получить любую, на кого только падет его ленивый взгляд… Кого он выберет – роскошную диву или меня, сутулую и в пыльных «гриндерсах»?

– Ну-у, – замялась я.

– Вот именно! – перебила Мила. – Сказка про Аленький цветочек – это пережиток прошлого.

– Ладно, давай к делу. Ты поняла, что больше его не увидишь, и решила измениться? Ради внезапного помутнения рассудка, любви с первого взгляда, солнечного удара?

– У меня словно открылся третий глаз. Я вдруг в одночасье осознала законы, по которым строится московская любовь. Если играть не по правилам, никогда не будешь на плаву. Я вернулась домой, открыла холодильник, схватила мешок для мусора и безжалостно выкинула все, в чем содержалось больше ста пятидесяти калорий. Я подписалась на Shape и на ближайший гонорар купила степпер. Я начала принимать витамины, антидепрессанты и таблетки для подавления аппетита. Я впервые в жизни купила туфли на каблуках и взяла уроки дефиле в ближайшем к дому модельном агентстве. Дальше – больше. Я потратила все сбережения на роскошное платье и новый цвет волос. Сделала отбеливание зубов, а в правый клык вставила крошечный бриллиантик. Научилась рисовать стрелки на верхних веках и не ржать, как пьяный конь, когда кто-то рассказывает анекдот. Я по-прежнему работала светским обозревателем, бывала на тусовках. Только теперь я не просто слонялась из угла в угол или набивала живот фуршетными закусками. Я присматривалась к светским телкам, фотографировала их, прислушивалась, как они говорят, что говорят. В моем лэптопе есть даже специальный файл – подробное досье на каждую мало-мальски известную светскую девицу. Они и сами не знают, что стали моими учителями. Я возвращалась домой и репетировала у зеркала, пытаясь сымитировать поворот головы Цейтлиной и улыбку Фриске.

– Ну ты даешь, – восхищенно присвистнула я, – я бы так не смогла!

– А вот я постепенно втянулась. Самым сложным была диета. Ты же знаешь, я всегда носила сорок восьмой размер. А ему нравились миниатюрные нимфы. Я дурела от голода, не могла уснуть, рыдала. Горстями жрала отруби. Меня тошнило от обезжиренного творога. По ночам снился торт «Наполеон». Но со временем удалось решить и эту проблему.

– И как же ты ее решила? – я заинтересованно подалась вперед.

– Я сделала операцию, – выдержав эффектную паузу, объявила Милка.

– Какую еще операцию?

– Усечение желудка, – сказала она таким будничном тоном, как будто бы речь шла о невинном выдавливании прыща.

– Что-о?

– Неужели никогда не слышала? Между прочим, очень популярный метод. Тебе хирургическим методом уменьшают желудок. И ты физически не можешь много есть. Сто граммов творога, и ты уже чувствуешь себя как после обильного ужина в баварском ресторане.

– Но это же… больно, – я была потрясена.

– Еще как! – гордо повела плечом Милка. – Но и у боли есть свои плюсы. Первый месяц я почти вообще ничего не ела и сбросила десять килограммов. Потом можно каши и протертые овощные пюре. Диета хуже, чем у язвенника. А потом постепенно возвращаешься к привычному рациону. Только ешь в двадцать раз меньше, и чувства голода никакого… Вер, да не смотри ты так на меня, половина Москвы с усеченными желудками ходит, а ты как будто с Луны свалилась.

– Просто… Все это как-то неожиданно, – выдавила я. – Не знаю, смогла бы я решиться…

– Ну результат же тебе нравится, – самодовольно улыбнулась Милка.

– Еще бы, – я вздохнула. – Ты всегда была симпатичной, но сейчас просто топ-модель.

– Вот и мой так говорит. Кстати, я не закончила историю. Когда я почувствовала себя готовой к встрече, я ему позвонила. Хорошо, что номер не изменился, а то такие мужики меняют sim-карточки через день. Естественно, он меня не вспомнил. Я что-то наплела, предложила ему принять участие в фотосессии, как-то уломала его на встречу. И на этот раз все было по-другому.

– Он тоже в тебя влюбился? – недоверчиво спросила я. Милкина история была слащавой до неправдоподобия. Если бы не ее новое тело, если бы не ее впечатляющий брильянт, я бы скорее всего подумала, что она фантазирует.

– Не сразу. Но он смотрел на меня другими глазами. Если тогда, в «Пушкине», я чувствовала себя кем-то бесполым, то теперь… Он смотрел на меня как на женщину. Как на красивую женщину. Заинтересованно. Соблазняюще. Он попросил мой телефон. Пригласил на свою яхту… Дальнейшее было делом техники. Все-таки по сравнению с его подиумными куколками у меня явные преимущества. Университетское образование, например. Понимаешь, внешность – это не все. Но и без нее никуда, это как бы входной билет.

– Впечатляет, – протянула я.

– Ладно, что мы все обо мне да обо мне, – рассмеялась Мила. – Ты-то как? Я слышала, с Гениальным Громовичем развелась?

– Так и есть. Не сошлись характерами.

– Он никогда мне не нравился. Чудак и мямля. И единственный мужчина, который мог носить бежевые носки.

– Зато он их гладил после стирки. Это мой главный культурный шок минувшей пятилетки, – улыбнулась я.

– И с кем ты сейчас?

– Да так, – неопределенно пожала плечами.

– В свободном полете, значит, – прищурившись, резюмировала Мила.

– А что, есть кто-нибудь на примете? У твоего Мистера Совершенства имеется лучший друг, которому нужна слегка располневшая блондинка с отличным чувством юмора и патологической неспособностью вести домашнее хозяйство?

– Надо подумать, – на полном серьезе откликнулась она, – только ведь ты понимаешь, что тебе… Ну, в общем…

– Придется похудеть, – закончила за нее я. – Именно этим я с переменным успехом и занимаюсь последнее время. Шесть килограммов в минусе. Спокойная семейная жизнь, знаешь ли, осела на талии плотным жирком.

– Так чего ты мучаешься, сделай операцию! – удивилась Милка. – А остальному я тебя научу. Тебе будет гораздо проще, чем мне, ведь ты пойдешь по проторенной дорожке. Я отведу тебя к своему стоматологу и стилисту, дам поносить свои туфли, прочту свой заветный файл, познакомлю с нужными людьми.

– Я не такая отчаянная, – поежилась я, – мне ни разу в жизни не делали общий наркоз… И я чудовищно боюсь боли.

– Но игра стоит свеч, – без улыбки сказала Мила. – Обратить на себя внимание в городе, полном красивых сук, – это война. А ты когда-нибудь слышала о сражениях, выигранных без боли и потерь?

На следующий день Мила собиралась преподнести мне первые уроки московского выживания. Мы встретились ранним утром – у светских девушек вроде моей подруги оно начинается примерно в полдень. Мила пригласила меня к себе. Теперь она жила не в захламленной съемной однушке, где упитанные тараканы наблюдают за твоими передвижениями изо всех щелей, обои в коридоре исписаны телефонными номерами каких-то случайных людей, а незнакомая соседка сверху заунывно, как бензопила, визжит на своего не сделавшего уроки отпрыска. Мила нового формата обосновалась в элитном пентхаусе – ее семикомнатная квартира занимала два последних этажа новостройки на берегу Строгинского залива. Консьерж ранее, видимо, служил в Интерполе, ибо допросил меня с пристрастием, долго листал паспорт и, кажется, сомневался, достойны ли мои сандалии топтать дорогой мрамор местного холла.

Заспанная Мила, накинув на загорелое тело шелковый халат цвета увядшей розы, лениво провела меня по квартире – роскошные интерьеры вкупе с ее будничными комментариями производили впечатление.

– Это спальня, это мой рабочий кабинет. Обрати внимание на бюро. Начало шестнадцатого века, именно за ним я пишу свои статьи. Купили в Париже, на антикварном аукционе. Это мой тренажерный зал. Это мой домашний салон красоты. Зачем куда-то ходить, если лучшие мастера сами приходят ко мне? У меня и СПА-капсула, и массажный стол есть. И джакузи с подводным массажем, и солярий, и инфракрасная сауна. Здесь гардеробная. Еще есть мини-гардеробная, пришлось завести специально для туфель и сумочек. На днях дура-домработница спрашивает – Людмила Сергеевна, зачем вам шестьсот тридцать пар обуви? А я, может быть, коллекционер… А спальню оформлял аргентинец, молодое дарование. Говорят, через пару лет его дизайн-проект будет стоить под сотню тысяч евро. Но честно говоря, я подумываю все переделать, хай-тек надоел. Негоже это, когда в спальне молодой красавицы кровать, как у робота, и стальные подоконники.

– Да-а, – потрясенно протянула я, – даже спрашивать не буду, сколько все это стоит.

– А я все равно не знаю, – Мила легкомысленно махнула рукой, – мне было дано задание выбирать, что понравится, а на цены не смотреть. Все счета отправлялись прямиком к нему в офис… Ну что, может быть, начнем с легкого завтрака?

Молчаливая домработница принесла нам свежайший кофе, свежий грейпфрутовый сок, теплые тосты и вазочку с прохладной черной икрой. Я не помнила, когда в последний раз ела черную икру, и смотрела на нее, как на чудо. Мила же небрежно зачерпнула и отправила в рот целую ложку – без хлеба.

– Твоя жизнь похожа на сказку, – вздохнула я, – живешь тут, как принцесса в замке.

– Это все не с неба на меня свалилось. Будешь умницей – тоже станешь принцессой… Хотя, скажу тебе честно, работать придется много. Вариант запущенный.

Меня немного покоробило, что бывшая лучшая подруга, с которой мы не раз напивались вместе, которую я однажды снимала с крыши девятиэтажного дома, когда она решила произвести на кого-то впечатление, изобразив лунатика, с которой мы спали в одной постели и делились самыми сокровенными секретами, называет меня «запущенный вариант». Но виду я не подала. Просто, усмехнувшись, спросила:

– Что, я так уж ужасно выгляжу?

– И это тоже, – не пожалела меня Мила, – но дело даже не только во внешнем виде… Ты неаккуратно ешь, сутулишься, болтаешь ногой под столом! От всех этих привычек придется избавляться. Подожди, у меня кое-что для тебя есть. Небольшой тренажер.

– Тренажер? – удивилась я.

– Сейчас увидишь, – Мила метнулась в одну из многочисленных комнат и вернулась через несколько минут, держа на вытянутых руках странный предмет. Какие-то резинки, лямки, веревочки.

– Что это, пояс верности? – ухмыльнулась я.

– Почти, – серьезно ответила Мила, – а ну снимай футболку… Снимай-снимай, не стесняйся, я все равно знаю, что у тебя сорок шестой размер.

Нехотя я подчинилась. Я буквально физически чувствовала на своем обнаженном теле ее липкий насмешливый взгляд, отмечающий каждый изъян.

Мила обошла стол кругом и протянула мне ленточно-веревочную конструкцию, которая, как выяснилось, одевалась на плечи на манер карнавальных крыльев.

– Выпрями спину, – она ловко затянула на мне ремни, потом отошла на несколько шагов и критически меня осмотрела, – так, а теперь попробуй расслабиться.

Я расслабленно ссутулилась и тут же вскрикнула от боли – в спину словно нож воткнули.

– Что это??! – возопила я.

– Это самое гениальное изобретение человечества после тампакса и лифчика wander-bra, – усмехнулась Мила, – мне подруга-модель привезла из Амстердама. Электрошокер против сутулости.

– Что-о?! Его в садомазомагазине купили, что ли?

– Зря смеешься. Я носила его всего месяц, и вот теперь у меня почти балетная осанка. Здорово тонизирует. Говорят, раньше балерины использовали для этих целей обычную канцелярскую кнопку. Ее привязывали между лопаток и, если девушка сутулилась, кнопка впивалась в спину. Электрический разряд гуманнее. И от него не остается следов.

Мила носилась по квартире, как ведьма на метле, вываливая на мою голову свои интимные секреты. Через пару часов я знала почти все подноготную ее амурного успеха. Оказывается, помимо чудовищной операции по усечению желудка, ей пришлось пойти и на другие «подвиги». Она закончила курсы гейш, где ее учили управлять вагинальными мышцами. Она брала уроки этикета и техники речи. Она освоила танец живота в арабском стиле – все для того, чтобы поразить воображение жертвы. Помимо личного тренера, астролога и психотерапевта, у нее был стилист интимных причесок – раз в неделю он приводил в порядок курчавую поросль меж ее стройных ног. То забавную стрижку в виде короны изобразит, то украсит смывающимся орнаментом из хны, то наклеит стразы. Каждый ее день был расписан по минутам. Мила призналась, что живет, как на вулкане, – ровно до тех пор, пока в ее паспорте не появится официальный штамп. Потом она сможет немного расслабиться, перестать работать над собой и начать наконец жить.

По мере того как ее рассказ набирал обороты, мое лицо вытягивалось.

– Мил… Если честно, это все не очень заманчиво звучит. Мне кажется, все это слишком большая жертва. Красивая жизнь не стоит того, чтобы терпеть столько лишений.

– Я же тебе не рассказала о бонусах, – пожала плечами она, – да, мне приходится много работать. Зато я каждый месяц путешествую. И не в Анталью или Хургаду, заметь. Выбираю самые красивые места земного шара. Остров Сайпан. Токио. Мадагаскар. Перуанские джунгли. Роскошные отели Рио. У моего жениха есть собственный островок в Карибском море. Представляешь – на целом острове никого, кроме меня и обслуживающего персонала! Я покупаю все, что хочу. У меня девятнадцать сумочек Birkin, в том числе и украшенный брильянтами парадный вариант. У меня есть платье, которое носила Софи Лорен. И оно мне впору.

– Но все равно… Как-то это не по-человечески, – выдавила я. – Мила, ты же была свободной девушкой, а превратилась… В гейшу, которая вынуждена угадывать желания хозяина… Может быть, это прозвучит жестоко, но мне хозяева не нужны.

– Вот как? – холодно переспросила Мила, и я пожалела, что так резко с нею обошлась. – Но ты сама не далее как вчера жаловалась на свои проблемы. Те мужчины, которых хочешь ты, неизменно выбирают других. Стройнее, известнее, красивее. Я пыталась тебе помочь. Раскрыла тебе свои секреты. Поделилась верным рецептом, как можно получить любого мужика.

– По-твоему выходит, что надо всего лишь стать совершенством, – нервно усмехнулась я, – Мил, ты на меня уж не сердись. Это я так сболтнула, сгоряча.

Но разговор был смазан. Мила спряталась в невидимую раковину. Я пыталась задавать наводящие вопросы, но она предпочитала переводить все на безобидные поверхностные темы. Я заметила, что под столом она нервно дергает ногой. А ведь раньше Мила была спокойной, как сам Будда. Да и ее новообретенная красота при ближайшем рассмотрении уже не производила столь завораживающего впечатления. Я вдруг заметила, что в похудевшем Милкином лице появилось что-то неуловимо птичье – словно мелкий пернатый хищник вроде разжиревшей помоечной вороны неприязненно смотрел на меня через стол.

Все это выглядело так, словно вместе с частью желудка Миле отсекли и кусочек души, частичку ее спокойного обаяния.

Простились мы холодно. И снова это московское «ну как-нибудь созвонимся».

Почему-то я была уверена, что Мила больше никогда мне не позвонит.

Наверное, многим эта ситуация показалась бы дикой, но после развода мы с Гениальным Громовичем будто бы стали ближе друг другу. Сексуальные и финансовые проблемы не висели над нашими головами, точно топор над плахой. Наконец-то мы могли расслабиться и нормально пообщаться.

– Громович, ты и тут умудрился доказать свою неординарность, – заметила я как-то, когда моей свободе исполнилось, кажется, недели две. – Чтобы стать твоим другом, нужно сначала отвести тебя в ЗАГС, потом убедиться, что супружество в твоем исполнении – это смертная скука, потом благополучно подать на развод…

– Сволочь ты, Верка, – покачал головой Громович, – так пренебрежительно отзываться о наших отношениях… А я на тебя лучшие годы убил.

В первые дни после развода я упоенно наслаждалась одиночеством. И будто бы нарочно делала все не так, как было заведено в нашей семье. Вставала не в половину девятого, а как минимум в полдень. И еще пару часиков слонялась по квартире – в пижаме, с зажатой меж расслабленных пальцев тлеющей сигареткой, с чашечкой крепчайшего кофе. Пила вино в первой половине дня (Громович считал, что по утрам квасят только алкоголики, и ему невозможно было объяснить, что бокал ледяного шабли перед обедом скорее тонизирует, чем погружает в омут дурманного хмеля). Носила дома каблуки (помню, Громович со скандалом выбросил мои тапочки на шпильках, которыми я в былые годы очаровывала будущих любовников, он вопил, что к старости у меня деформируются косточки возле больших пальцев, и тогда ничего, кроме жутких ортопедических бот, я носить не смогу). Часами смотрела телевизор. Запоем читала разную хрень. Гуляла на ночь глядя (люблю болтаться по пустынным бульварам и улочкам с баночкой прохладного пива в руке, так лучше думается, а Громович мрачно предвещал, что на меня нападут все маньяки этого города сразу).

Прошла неделя, потом другая, и я немного заскучала. Вспомнилось вдруг, что в моем браке было и кое-что хорошее – например, вечерние чайные посиделки. Мы вытаскивали на балкон соломенные шезлонги, я заваривала крепкий чай, Громович покупал в гастрономе напротив свежую ванильную пастилу… И мы часами обменивались новостями. Наверное, Громович чувствовал то же самое, ту же невнятную необъяснимую тоску… Потому что именно недели через две после моего переезда он позвонил и застенчиво предложил встретиться-поболтать.

– Скучаю я, – признался он, протягивая мне коробку с пастилой. – Я запутался. Вроде и не люблю уже тебя, вроде бы, мне казалось, что развод – к лучшему. Но в пустой квартире как-то тоскливо.

– Та же фигня, – с удовлетворением заметила я, – но ведь это не будет полным идиотством, если мы все-таки иногда будем встречаться? В конце концов у нас был цивилизованный развод… По обоюдному желанию.

– Точно! – обрадовался он. – Я все стеснялся тебе предложить… Думал, что ты меня пошлешь куда подальше.

– Значит, дружба? – я протянула ему руку.

– Дружба! – он радостно потряс мою ладонь, но потом, нахмурившись, выдернул руку. – Только с одним условием.

– Никакого секса! – быстро сказала я.

– Тьфу на тебя, нужна ты мне. Условие такое: о новых романах не рассказывать. Меня не интересует, с кем встречаешься ты, а тебя не должна касаться моя личная жизнь. Идет?

– Да пожалуйста, – немного удивленно согласилась я. – Неужели ты меня до сих пор ревнуешь?

– Вроде бы нет, – помявшись, ответил он, – но кто знает… Если ты начнешь про мужиков рассказывать, могу вскипеть. Я все-таки еврей, а мы – жуткие собственники. Да и за тебя поручиться не могу, ты у меня девушка горячая.

Глава 6

Когда я, несовершенство из несовершенств, проходила мимо криво приляпанной к столбу афиши «Балет „Рубенс“, все вместе мы весим четыре тонны, и мы вскружим вам голову, черт побери!», что-то заставило меня остановиться. На афише была изображена безвозрастная женщина, очаровательный вздернутый нос которой был зажат между тугими румяными щеками. Ее четыре подбородка нависали один над другим, ее огромные груди стягивал легкомысленный корсет, ее руки были толще моих бедер, но глаза ее излучали столько блеска, что хватило бы на десяток темпераментных истеричек. Она просто излучала уверенность и самодовольство. На афише стояло сегодняшнее число, и клуб, в котором должно было состояться это мясомолочное шоу, находился всего в трех кварталах… Ноги сами понесли меня туда.

И даже когда выяснилось, что билет стоит полторы тысячи рублей – раз в десять больше, чем я могла себя позволить, я не развернулась и не ушла прочь. Это не развлечение, уговаривала я себя, это терапия. Мне нужно, просто жизненно необходимо увидеть кого-нибудь, кому приходится еще горше, чем мне.

– Вы одна? – недоверчиво нахмурился секьюрити, у которого были широко разросшиеся седые брови и немодные остроносые туфли.

– Ну да, а что? – с вызовом ответила я, распрямив плечи. – Одиноких женщин не пускаете?

– Ну почему же, – будто бы смутился он, – только вот женщины к нам… хм… не ходят. Если, конечно, они не из этих… – кашлянув, он осекся на полуслове под испепеляющим взглядом подоспевшего менеджера.

Пиджак я скинула на руки гардеробщику. Прошла в зал, выбрала скромный столик сбоку от сцены, заказала самое недорогое, что нашлось в меню, – чай с коньяком. Шоу начиналось только через сорок пять минут, так что у меня было достаточно времени, чтобы как следует рассмотреть других гостей. В основном это были мужчины – некоторые пришли компаниями, некоторые и поодиночке. Одинокие насупленно пили виски, пришедшие с друзьями немного нервно перехихикивались. Неужели шоу толстушек – это для них не просто повод повеселиться, но катализатор сексуального возбуждения?! Как-то это… гадко. И дико. И даже более унизительно, чем просто стриптиз.

В зале не было ни одного мужчины, который мог бы теоретически меня заинтересовать. Персонажи с распродажи. Рождественский sale неприкаянных душ, рекордная 90%-ная скидка, остался самый завалящий бракованный товар. Бледнолицые сутулые клерки с прокуренными зубами. Обладатели дрябловатых животиков и обкусанных ногтей. Стареющие мачо с волосенками, лихо зачесанными на задорно поблескивающие лысины…

– Простите, нельзя ли мне сесть за ваш столик? Все остальные уже заняты, а мне так хотелось попасть на это шоу…

Заранее сдвинув брови к переносице, чтобы придать своему лицу вид как можно более угрожающий, я обернулась. Еще не хватало, чтобы один из представителей местного цирка уродов нашел пусть и временную, но пристань в моей компании. Однако увидев мужчину, который с выжидательной улыбкой топтался рядом, я осеклась. А потом даже улыбнулась. И промямлила:

– Конечно-конечно. Я одна.

– Меня зовут Вадим. Не подумайте, что я хочу вам помешать. Но надо же сообщить, на всякий случай.

Не то чтобы он был невероятно хорош собой. Но что-то в нем было – загорелое лицо с крупными чертами, высокий лоб, умные темные глаза, непослушные кудри с проседью. А еще под его белой рубашкой был цветастый шейный платок, а я всегда была неравнодушна к мужчинам, умеющим экспериментировать.

– Вера, – уже более продуманно улыбнулась я, протянув через стол ладонь для рукопожатия.

Гениальный Громович говорил, что у меня руки аристократки – с тонкими запястьями и длинными музыкальными пальцами. Он приучил меня не пренебрегать маникюром, носить массивные кольца и красиво складывать руки на столе, чтобы каждый желающий мог полюбоваться их изяществом. Вот и Вадим не остался равнодушным. Он задержал мою ладонь в своей и восхищенно присвистнул:

– Ну ничего себе! Первый раз вижу женщину с такими руками. Вы не наследница императорской семьи?

– Увы, я всего лишь безалаберная безработная девушка, – подумав, я решила расставить все точки над «и», – к тому же одинокая.

– В это трудно поверить. Угостить вас чем-нибудь? Рекомендую коктейль «Гавайский чай». Точно не знаю, что они туда кладут, но получается нечто бесподобное.

– Ого, значит, вы завсегдатай? – заинтересовалась я.

– Да нет, не то чтобы, – замялся он, – но вы правы, мне приходилось бывать здесь и раньше… Кстати, а какая нелегкая занесла сюда вас?

Я пожала плечами и отвернулась к сцене, на которой суетились осветители. Не хотелось, чтобы он заметил в моих глазах одиночество, доведенное до состояния паники. И возведенное в квадрат недовольство собой.

– Скука. Захотелось чего-нибудь новенького. Новых впечатлений.

– О, здесь вы их получите, – рассмеялся Вадим, – тем более сегодня солирует Антуанетта.

– Антуанетта? – удивленно переспросила я. – Кто это?

– Солистка балета «Рубенс», – снисходительно объяснил он, – весит килограммов триста, не меньше. А танцует лучше Волочковой.

– Ну ничего себе! – ахнула я. – Надеюсь, это не настоящее ее имя? Если бы меня назвали Антуанеттой, я бы тоже отъелась до трехсот килограммов.

Он некоторое время оценивающе меня разглядывал и только потом позволил себе рассмеяться. Смех получился натянутый, и я тотчас же пожалела о вырвавшейся глупой шутке. Черт его знает, может, эта Антуанетта любовь всей его жизни. Или, что еще хуже, родная мать.

– А вы забавная, Вера. – На этих словах я вдруг почувствовала, как мое колено обдал жар его ладони. Его рука действовала уверенно, словно ей было не привыкать хозяйничать под чужими юбками.

Я не успела никак отреагировать, кажется, мелькнула мысль, а не послать ли все к черту и не позволить ли себе примитивное плотское удовольствие, само плывущее в руки, но додумать ее до конца я не успела – в зале вдруг погас свет, и под нарастающий шквал аплодисментов на сцену выбежали «балерины».

Едва бросив на них беглый взгляд, я тотчас же забыла и о Вадиме, который все еще сжимал мое колено под столом, и обо всех прочих мужчинах на свете, и о своих наболевших комплексах – обо всем. Балет «Вива, Рубенс!» оказался зрелищем настолько впечатляющим, что любой бы на моем месте лишился дара речи. Нет, я подозревала, что мне будут показывать не искусство классического танца, я знала, что балерины будут, мягко говоря, в теле, мне даже приходилось видеть подобные зрелища по TV… Но я и представить себе не могла, что женщины с такими габаритами вообще способны передвигаться – не то чтобы танцевать. Они были… огромные. Рядом с любой из них Лучано Паваротти показался бы анорексиком. Даже громкая музыка не могла заглушить топот, с которым они «порхали» над сценой. Их дрябловатые складчатые жиры были затянуты в какие-то нелепые клоунски-яркие костюмы. Лица раскраснелись, по толстым маскам грима текли просто-таки ниагарские водопады пота. Все они улыбались, демонстрируя два ряда безупречного унитазно-белого фарфора, но не надо было оканчивать гарвардский факультет психологии, чтобы понять, что на самом деле дамам не до смеха.

– Да они вот-вот помрут! – вырвалось у меня. – Неужели никто не замечает? Это же гипертоники, у любой из них может случиться приступ прямо на сцене!

Вадим повернул ко мне голову, но по его рассеянному: «Что случилось?» – я поняла, что он меня не слушает.

Барабанная дробь, под которую толстухи бодро трясли килограммами, закончилась. Ряды вспотевших «балерин» расступились, и на сцену выплыла солистка – та самая Антуанетта, которой восхищался (надеюсь, он шутил) Вадим. По залу пронесся рокот изумленного восхищения. В моем горле словно комок сухой ваты застрял. Я вдруг поняла, что не имела никакого морального права сюда приходить. Это все равно что прийти на шоу цирковых уродцев, чтобы посмеяться над бородатой женщиной, танцующими лилипутами и трехногим мальчиком.

Антуанетта имела такие габариты, что еле-еле могла передвигаться самостоятельно. Какие там танцы – в отличие от своих товарок она не могла исполнить и простейших движений. На ее руки, бедра, щиколотки наросло столько жира, что она была похожа на обжитый грибами-паразитами древесный ствол. У нее было как минимум восемь нависающих друг над другом подбородков, ее грудь доставала до резинки на юбке, черты ее некогда миловидного лица были погребены под таким слоем жира, что казалось, ее надули изнутри, как латексную куклу из секс-шопа.

Наряжена она была так же нелепо, как и остальные танцовщицы – блуза в рюшках, смело обнажающая декольте, коротенькая плиссированная юбка, какой-то дурацкий бант в пережженных перекисью волосах. Каждый шаг давался ей с огромным трудом. Видимо, в обычной жизни ее возили на инвалидной коляске. Антуанетта ступала неуверенно, словно под ее ногами был не крепкий пол сцены, а склизкое бревно. По команде дирижера оркестр заиграл что-то латиноамериканское. Отдышавшись, Антуанетта принялась как попало переступать ногами под музыку – это больше напоминало не танец, а разминку борца сумо.

– Я больше не могу, – покачала головой я, тронув Вадима за рукав, – мне надо уйти.

– Что-то случилось, – будто бы расстроился он, – вам пора?

– Ничего не случилось, но… Неужели вам не кажется, что подобные зрелища надо бы запретить?

– Почему? – искренне удивился он.

– Потому что это негуманно – заставлять такую женщину быть клоуном для кучки скучающих товарищей! Потому что ее лечить надо, а не в ночных клубах демонстрировать! Потому что я вообще не понимаю, какой смысл в этом зрелище! – воскликнула я.

– Но зачем вы в таком случае сюда пришли? – резонно полюбопытствовал он.

– Затем, чтобы… Потому что… – не могла же я ему сказать, что безуспешно борюсь с комплексом лишнего веса, – потому что я думала, это будет весело! Знаете… Я журналистка и, пожалуй, напишу об этом. Впервые в жизни мне хочется сделать материал не ради денег, а просто так. Свяжусь с каким-нибудь авторитетным социально-политическим изданием… Я считаю, мой долг – попытаться прикрыть эту лавочку.

– И все равно я вас не понимаю, – с нервным смешком выдал Вадим. – Есть многие люди, которым это просто необходимо.

– Не смешите меня! О чем вы говорите?

– О таких мужчинах, как я, – выдавил он, – между прочим, я встречался с Антуанеттой.

– Вы? С ней? Встречались? – выдохнула я. – Но…

– Она потрясающая, – вздохнул он, – жаль, за нее слишком дорого берут.

Мои брови поползли вверх. В тот момент я окончательно почувствовала себя Алисой в Зазеркалье.

– Ну да, ее можно купить, – невозмутимо продолжил он, – одна ночь стоит семьсот долларов, за неделю дают скидку… Мы были вместе почти месяц. И теперь я почти банкрот. – С грустной улыбкой он добавил: – Но ни капельки об этом не жалею. Я бы и замуж ее позвал, но это так трудно… Она почти не ходит, при ней постоянно три сиделки и старший брат, который ее и продюсирует.

Меня затошнило.

– Так вы…

– Мне нравятся полные женщины, – застенчиво признался Вадим, – то есть… очень полные.

– То есть толстухи, – мрачно подытожила я.

– Ну зачем вы так… Между прочим, жена у меня субтильная. А это так, невинная шалость. Уверяю вас, многим мужчинам это нравится.

– Так ты еще и женат, – присвистнула я, – куда я попала. Еще и полторы тысячи рублей за это отдала.

– Я сам удивился, когда тебя здесь увидел, – улыбнулся Вадим, – обычно женщины сюда не вхожи. В иной день тебя бы и не пустили, просто сегодня нет аншлага, а на безрыбье, как говорится…

– Знаешь, ты меня удивил. Мне казалось, что современные мужчины, наоборот, предпочитают девушек с модельной фигурой, – сама не знаю, зачем я решила поделиться наболевшим именно с этим извращенцем. – Все мои подруги считают, что я катастрофически разожралась. До такой степени, что найти классного мужчину мне не светит, понимаешь? А мне нравится только первый сорт… Надо познакомить их с тобой. Наверное, тебе я кажусь костлявой мымрой, да?

– Ну почему, – нахмурился Вадим, – ты вполне… В теле.

– Что?! – я изумленно перевела взгляд с его лица на сцену, где вожделенная Антуанетта из последних сил перебирала колонноподобными ногами, имитируя танец маленьких лебедей. – Но по сравнению с ней…

– А ты не сравнивай себя с ней, – покачал головой Вадим, – ведь Антуанетта – необычная женщина, женщина в сотой степени. Она – гротескная фигура, этим и интересна. Она – вне социальной жизни, сама по себе. Если она кому-то нравится, то они под нее подстраиваются. Но, уверяю тебя, выбирать ей не приходится. А ты – обычная девушка, поэтому и должна жить по законам социума.

– Ну ты и скотина, – почти восхищенно протянула я, – как ты можешь – спать с толстухами и одновременно советовать мне похудеть?

– Ты спросила – я ответил, – невозмутимо сказал Вадим. – Между прочим, мой лучший друг позавчера ушел от женщины, с которой прожил почти семь лет. К свистушке из модельного агентства. Девчонка никто, не красавица, не звезда, листовки на стендах раздает да во второсортных показах участвует. Жопки нет, груди нет, а все туда же… А он говорит – любовь…

В тот вечер я позвонила знакомому наркодилеру и заказала стакан травы. Разделить со мною блаженный дурман было некому. Нинон где-то прочитала, что от курения марихуаны сохнет кожа, и навсегда завязала с легкими наркотиками. Про Гениального Громовича можно промолчать – и так все понятно.

Я устроилась на балконе, в гордом одиночестве. Села на дощатый пол, прижалась спиной к перилам. Покурила. Всплакнула.

Я ненавижу тебя, миссис Виктория Бэкхем! Твои богомольи жилистые ноги, твою взлелеянную субтильность, новомодный эргономичный дизайн твоего тела. Весь мир считает тебя иконой стиля, весь мир в восторге от того, как джинсы облегают твой почти несуществующий зад. Ты, мать троих детей, выглядишь, как девчонка-подросток, которую месяц держали на обезжиренном кефире. Все родившие женщины смотрят на твой впалый живот без следа растяжек, на твои бедра, незнакомые с братцем Целлюлитом, смотрят на твои точеные скулы и воют на луну от вселенской тоски. Я искренне считаю, что таких, как ты, надо не фотографировать на обложку Hello, а прятать в светонепроницаемом ангаре и выгуливать только, когда зайдет солнце, чтобы земных женщин не смущали твои креветочные телеса.

Я ненавижу тебя, Камерон Диас! Ходячий производитель комплексов на тонких ножках. Ненавижу за то, что тебя, тридцатилетнюю, не берут старина Возраст и старина Лишний Жир. Ненавижу за то, что я перестала носить мини, едва мне исполнилось двадцать пять, а к твоим бедрам не придраться, даже если рассматривать их под лупой.

Я ненавижу тебя, Кейт Мосс! Икона саморазрушения, тысячу раз пойманная с кокаиновой дорожкой в ноздре и тлеющим косячком, не брезгующая гамбургерами, вечно непричесанная, не пропускающая ни одной вечеринки. Ненавижу за то, что, не изменяя привычной расслабленности, ты можешь носить микроскопические шорты, и за это тебе восхищенно аплодирует весь мир.

Я ненавижу вас, Пэрис Хилтон и Николь Ричи! Уж казалось бы, вы, избалованные папины дочки, богатые золотые девочки, любимицы желтой прессы, знаменитые малышки-на-миллион, которым стоит только щелкнуть наманикюренным пальчиком, как к вашим ногам падут вкуснейшие самцы этой безумной планеты… Уж казалось бы, вам-то худеть незачем. Но нет, вы истощаете себя до почти дистрофичного состояния, и потом вам подражает весь мир.

Я ненавижу тебя… Эх, не проще ли будет сказать, кого я люблю, – это более короткий список.

Я люблю Монику Белуччи, потому что она не стесняется заявлять, что под платьем носит корсет.

И Кейт Уинслет – за то, что она гордится своей нестандартностью и сбрасывать вес не собирается.

Ну и немножко Гвинет Пэлтроу – за то, что однажды ушлый папарацци сфотографировал бугорки на ее звездных бедрах. Я разыскала этот снимок в какой-то прошлогодней желтой газетенке, приклеила его на холодильник и время от времени с оптимизмом на него посматриваю. Ведь если даже у Гвинет Пэлтроу целлюлит, значит, и для меня еще не все потеряно.

P.S. Да, и Лолиту Милявскую.

P.S. № 2 Ну и Руслану Писанку, само собой. Она красивая.

С самого утра директор мыловаренной фабрики Иван Иванович Иванов и его первый заместитель Василий Васильевич Васильев пребывали в приподнятом настроении. Их будильники зазвонили ровно в шесть ноль-ноль, и оба они приняли эту данность стоически, хотя и тот и другой являлись урожденными совами, почитающими ранние подъемы за инквизиторскую пытку высшей степени жестокости. Иван Иванович, насвистывая навязчивый попсовый мотивчик, скрылся в душе, и его супруга подозрительно прислушивалась к доносящемуся из-за двери бодрому фырканью. Василий Васильевич гладко выбрил припухшее со сна лицо и долго возился перед зеркалом, примерив не меньше дюжины почти одинаковых галстуков. Иван Иванович распечатал подаренную сыном туалетную воду. Василий Васильевич гуталином начистил свои лучшие ботинки. Иван Иванович одежной щеткой тщательно смахнул видимые и невидимые ворсинки с пальто. Василий Васильевич, приосанившись, со всех сторон оглядел свой расползшийся с возрастом стан и себялюбиво отметил: «Ай да Васька, ай да сукин сын!»

Наконец супруга Ивана Ивановича не выдержала:

– Ваня, а куда это ты намылился? – на манер хабалистой торговки семечками она уперла руки в крутые бока.

– На работу, – он удивленно на нее уставился. – Куда я еще могу пойти в такой час?

– А после работы? – подозрительно прищурилась супруга. – Нарядился, надушился и по бабам, да?

– Солнышко, ну что за глупости! – Он притянул ее к себе и поцеловал в макушку. – Я, наоборот, сегодня собирался пораньше вернуться, провести вечер с тобой.

– Ну смотри у меня! – немного смягчилась она. – И учти, если что пронюхаю – яйца оторву!

– Мне никто, кроме тебя, не нужен, – привычно соврал Иван Иванович и, продолжая насвистывать, побежал по лестнице вниз, по-мальчишески перепрыгивая через три ступени.

А возле подъезда, в служебной «Ауди», его уже дожидался Василий Васильевич. Мужчины обнялись и беспричинно рассмеялись – они вели себя как люди, которых объединяет общий секрет.

– Ну что, твоя не просекла? – спросил Василий Васильевич.

– Не-а! – беззаботно махнул рукой Иван Иванович. – А твоя?

– Ты что, я же великий конспиратор. Хотя она немного напряглась, когда я надел шелковые носки.

– Ты надел шелковые носки, извращенец? – хмыкнул Иван Иванович.

– На себя посмотри. Ты выглядишь как франт на деревенской дискотеке… Слушай, тебе не кажется, что мы ведем себя так, как будто молодых девок никогда не видели?

– Они не просто девки. Они – модели.

– Модели… – зачарованно протянул Василий Васильевич.

В восемь тридцать они стояли перед дверью модельного агентства. Им предстояло присутствовать на кастинге – выбирали рекламное лицо нового мыла. Первичный кастинг уже был проведен менеджерами агентства с учетом пожеланий Ивана Ивановича (которые сводились к застенчивому блеянью: «Хотелось бы, чтобы девушки были разными… Разные типажи!»). Сегодня перед ними должны были предстать восемь «финалисток», одна из которых и будет на рекламных плакатах мыла «Весеннее».

Оба они – Иван Иванович и Василий Васильевич – втайне рассчитывали, что рекламное лицо (а вместе с ним, разумеется, и роскошное холеное тело) не побрезгует одарить их хоть малой толикой своих любовных щедрот. И тому и другому адюльтер был не в новинку. У обоих случались интрижки на стороне. Иван Иванович давно спал с собственной секретаршей, легкомысленной девахой с неполным средним образованием, зато полным четвертым размером груди. Василий Васильевич любил крутить романы с практикантками из института бизнеса и менеджмента, с которым у завода был заключен договор. Но о романе с фотомоделью – глянцевой дивой с журнальных страниц – они и мечтать не могли. В глубине души оба понимали, что ведут себя как пятнадцатилетние девственники в острой фазе спермотоксикоза. Это всего лишь кастинг, деловое мероприятие. Но ничего поделать с собою не могли – то и дело нервно подталкивали друг друга локтями, Иван Иванович мечтательно улыбался в надушенные усы, Василий Васильевич вспоминал спряжения французских глаголов – он всегда это делал, когда хотел сконцентрироваться. Кто-то их них сказал другому:

– У тебя нет впечатления, что мы ведем себя, как клиенты, покупающие проституток на «точке»?

А второй цинично заметил, что у модельных агентств куда больше общего с «точкой», чем можно предположить.

Девушек было восемь. Несмотря на пожелание Ивана Ивановича, выглядели они как яйца из одного инкубатора. Все высокие – за метр восемьдесят, бледнокожие, с длинными прямыми волосами и идеальными белыми зубами, посверкивающими в вежливых деловых улыбках. И такие худенькие, что хочется затащить их не в постель, а в «Макдоналдс».

Иван Иванович и Василий Васильевич переглянулись.

– Ну что, будем вызывать по одной? – деловито предложил менеджер агентства. – Вот тут их композитки, можете сразу смотреть данные, опыт работы, фотографии в разных образах, – он вывалил на стол кучу открыток с мелкими фотографиями. – У каждой девушки есть при себе портфолио, там больше фотографий.

– Скажите… – кашлянул Иван Иванович, – я же просил подобрать разных, а они… Они, случайно, не родные сестры?

– Да что вы говорите такое! – громко расхохотался менеджер. – Я специально искал разные типажи. Есть и блондинки, и брюнетки, и даже одна рыженькая, с веснушками.

– У них… одинаковые волосы. Прямые, длинные.

– У многих профессиональных моделей длинные прямые волосы, – парировал менеджер. – Очень удобно, чтобы создавать разные типажи.

– Но они… бледненькие какие-то.

– Если вам нужна загорелая девушка, то в салоне красоты ее покроют специальным автозагаром. Через два часа она станет мулаткой, своим глазам не поверите.

– А что же… Худые такие? Как моя дочь, честное слово! А ей ведь всего двенадцать! – не выдержал Василий Васильевич.

– Ну, вы насмешили, – тыльной стороной ладони менеджер вытер набежавшую слезу, – где же вы видели упитанную фотомодель? Надеюсь, вам известно, что камера полнит на восемь килограммов? Мы не принимаем в агентство девушек, которые носят сорок четвертый размер. Сорок второй – это максимум!

– Ну… ладно, – у Ивана Ивановича закончились аргументы, – пусть заходят тогда.

По одной модели заходили в комнату. Каждая старалась произвести на работодателей впечатление. Девушки манерно хохотали, хлопали длиннющими густыми ресницами, а одна даже умудрилась сунуть в ладонь Василия Васильевича визитную карточку, где поверх ее имени было криво нацарапано многообещающее «Позвоните, не разочаруетесь!» Он машинально спрятал карточку в карман, хотя точно знал, что звонить не будет. Бойтесь мечтать, мечты сбываются. Фотомодель была похожа на узника концентрационного лагеря – худая, белая, длиннорукая, как сама смерть. Они отсмотрели уже семь девушек, кастинг подходил к концу, пора было принимать решение. Оба склонялись к мысли выбрать «мыльную королеву» наобум. Их лица миловидны, все девушки фотогеничны, у каждой отличное портфолио, какая разница, кто станет украшением рекламного плаката? Все равно среди них нет такой, глядя на которую сердце замирает.

И вдруг…

– Можно? – дверь распахнулась, и в комнату вошла статная длинноногая брюнетка, настолько умопомрачительная, что и у Ивана Ивановича, и у Василия Васильевича тут же вспотели ладони.

Девушка та обладала редкой, бьющей в солнечное сплетение, лишающей воли красотой. Она была похожа на итальянку – пышные цыгански-черные кудри, капризный излом густых бровей, загорелая кожа, блестящие темные глаза, крупный яркий рот, богатое изгибами и волнительными выпуклостями холеное тело. На ней было белое мини-платье с весьма храбрым декольте. По сравнению с пришедшими на кастинг моделями, которые были одеты дорого и скромно, она выглядела пестрой экзотической птицей.

– А, Федоркина, – поморщился менеджер, – с каких это пор мы входим без стука?

– Вы же сами мне назначили, – улыбнулась роскошная красотка, – сказали, что есть какая-то работа.

– Ты что, не видишь, что у меня кастинг? Подожди за дверью.

– Ну ладно, – она пожала плечами и уже собиралась выйти, но Иван Иванович отреагировал оперативно; вскочив с места, он воскликнул:

– Подождите! Вы тоже модель? Числитесь в этом агентстве?

Брюнетка удивленно обернулась.

– Ну да, как видите.

Иван Иванович посмотрел на Василия Васильевича, который все уже понял и одобрительно улыбался.

– Знаете, мы ищем девушку для рекламной кампании мыла, и мне почему-то кажется, что вы подойдете.

– Да? – недоверчиво переспросила красавица. – Вы хотите снять меня в рекламном ролике?

– Не только! И ролик будет, и плакаты, и съемки для журналов, и промо-акции. Мы заключим с вами контракт на целый год. Ваше лицо станет символом нашего нового мыла… А почему вы выглядите такой удивленной?

– Ну… Я вообще-то в рекламе ни разу не снималась, – смущенно призналась она.

– Так вы манекенщица? Участвуете в показах? – встрял Василий Васильевич.

– Э-э… Для показов я тяжеловата в кости… Но ваше предложение для меня очень интересно. – Она умоляюще взглянула на менеджера, но тот строго сдвинул брови к переносице и попросил красавицу выйти, причем таким тоном, что она покинула помещение, даже ни с кем не попрощавшись.

– Почему? – удивился Иван Иванович. – Почему вы ее выгнали? Она же в сто раз лучше тех, кого вы для нас отобрали!

Менеджер снисходительно улыбнулся.

– Поверьте моему профессиональному опыту, – мягко сказал он. – Лучше вам взять одну из восьми девушек, которых вы уже посмотрели. Федоркина запорет вам весь ролик. Мне жаль и ваших денег, и репутации нашего агентства.

– Но почему? Она что – алкоголичка, наркоманка?

– Иван Иванович, она – не совсем модель. Я все прекрасно понимаю. Думаете, я не заметил вашего разочарования? Наши девушки не в вашем вкусе, вы любите тех, кто пышнее. Как, впрочем, и большинство мужчин. Но ведь рекламные ролики-то рассчитаны не на мужчин, а на женщин! А женщины более внушаемы, у них свои идеалы. Им нравится смотреть на худеньких, отождествлять себя с худенькими. Почти все они все время худеют, сидят на каких-то диетах…

– Моя жена помешалась на простых углеводах, – тихо сказал Василий Васильевич. – Не ест ничего, где они содержатся, и мне не дает. Доходит до безумства – я держу в домашнем сейфе упаковку рафинада и тайком кладу его в кофе.

– А моя – иногда сидит на диете Аткинса, – подхватил Иван Иванович. – Это когда можно есть только мясо и яйца. Она и правда тает на глазах, правда уже через неделю у нее изо рта начинает нести дохлыми мышами.

– Вот видите! – добродушно рассмеялся менеджер. – Так что берите в свою рекламу Аникину или Стаховскую. И успех вам гарантирован.

– Подождите, но эта красавица, брюнетка, Федоркина, она ведь тоже числится в вашем агентстве, – возразил Иван Иванович, – значит, и на ее формы есть спрос?

– Есть, – со вздохом согласился менеджер, – Федоркина у нас эскорт-девушка, сопровождает мужчин. Наше агентство оказывает и такие услуги. Так что, если когда-нибудь потребуется девушка для выхода в свет… Ну или просто для приятного досуга, звоните. Пятьсот долларов, и она вся ваша. Договоритесь о чаевых – такое откаблучит!

– Так она… Проститутка? – потрясенно переспросил Василий Васильевич.

– Не передергивайте, вы все-таки в модельном агентстве, а не в публичном доме. Но между нами… В общем, вы меня прекрасно поняли.

Иван Иванович и Василий Васильевич угрюмо курили на улице, на залитом солнцем крыльце. Мимо неслись забрызганные московской грязью автомобили, куда-то спешили люди… Иван Иванович, словно другими глазами, смотрел на этот город. Рассматривая проходящих мимо девушек, он вдруг с удивлением заметил, что увереннее других держатся самые худые. Упакованные в обтягивающие брючки швабры ведут себя, как красавицы, призывно крутят бедрами, выставляют напоказ неаппетитные впалые животы или костлявые бедра… Те же девушки, которые считались красотками в пору его юности, – гитарообразные, фигуристые, пышные, сильные, здоровые, прятали тела в бесформенные балахоны, шли как попало, неловко размахивая руками, низко опустив голову, не отвечая на его заинтересованный взгляд.

– Тебе не кажется, что это заговор? – сказал вдруг Василий Васильевич. – Признанными красавицами работают швабры, а истинные красотки приторговывают собой?

– Не знаю, – пожал плечами Иван Иванович, – у меня такое странное чувство… Как в фильме «Матрица», как будто бы я открыл глаза и увидел настоящий мир.

– Похоже на то, – усмехнулся Василий Васильевич. – А хороша все-таки эта Федоркина, да?

И Иван Иванович эхом повторил:

– Хороша-а…

Я давно заметила, что холостая жизнь действует на мужчин как безотказный допинг. Женатые мужики расслабляются, распускаются, обрастают тугим брюшком и странноватыми манерами вроде чтения газет в сортире и ношения непарных носков.

Холостяки – опасные хищники. Женатики – безобидные пастухи. Даже если женатый мужчина не прочь гульнуть налево, даже если в глазах его похотливый голодный блеск, все равно в нем чувствуется налет одомашненности. Холеный пес в антиблошином ошейнике, когти которого подстрижены, а уши – купированы, и свободолюбивый голодный полусобака-полуволк.

Эдику Громовичу развод пошел на пользу. Он похудел, немного отрастил волосы и впервые в жизни начал позволять в себе небольшую экстерьерную небрежность: шейный платок вместо галстука, мятый льняной костюм вместо классического строгого, черные кроссовки вместо начищенных ботинок. И появилось в нем еще что-то новое, что-то поважнее внешности, нечто неуловимое, блеск в глазах, новое выражение лица.

«А что, если… Что, если у него уже кто-то есть?» – вдруг подумалось мне. И от мысли как-то нехорошо стало, как-то неуютно. Хотя большей глупости, чем ревновать бывшего мужа, я придумать не могу.

– Громович, у тебя новая женщина? – однажды не выдержала я.

– А что? – спокойно спросил он, и я поняла, что не ошиблась.

– Да так… Интересуюсь. – Черт, надеюсь, он не заметил моего секундного замешательства. Еще не хватало, чтобы он подумал, будто у меня остались к нему чувства. Полный бред. У меня своя жизнь, меня ждет новая внешность, новые любовники… Самое смешное, что я не хотела бы возвращаться к Громовичу, даже если бы он умолял меня об этом, стоя на коленях… Но почему мне так неприятно думать о его новых пассиях, неужели это проклятое чувство собственничества?!

– Вообще-то мы договаривались, что эта тема не обсуждается, – без улыбки сказал он.

Я придала своему лицу максимально равнодушное выражение:

– Ну и ладно. Я вообще просто так спросила, поддержала разговор.

Но прошло две недели, и я узнала о новой женщине Громовича из совершенно неожиданного источника.

От Нинон.

– А ты знаешь, что твой Громович снова сошелся с той девкой, моделью? – огорошила меня она.

– С какой еще моделью? – нахмурилась я, хотя, естественно, сразу поняла, с какой именно.

– С которой он встречался до тебя. Кажется, ее зовут Жанна. За эти годы она успела сняться для обложки американского Vogue и чуть ли не Принстон окончить.

Я скривилась. Ну да, конечно же, модель-Эйнштейн. Представляю, как пляшет от счастья вся его семья. Любимое гениальное Дитя наконец-то избавилось от расчетливой алкоголички Веры, склонной к саморазрушению и патологическому раздолбайству. Жизнь вошла в свою колею, у Гениального Громовича будет нормальная семья, любимая женщина, которая достойна его космического IQ.

– А что, в Америке ей никого подцепить не удалось? – я сочилась ядом.

– Я слышала, она все эти годы была в него влюблена. И как коршун кружила над вашими головами, ожидая, когда ты оступишься.

– А ты-то откуда все это знаешь? – удивилась я.

– Да у меня подруга с ней в одном агентстве работает. Честно говоря, она мне давно об этой Жанне рассказывала. О ее любовной трагедии, о том, что какая-то подлая сука отбила ее жениха, о том, какой этот жених весь из себя офигительный. Если честно, я сразу не поняла, что лакомый кусочек – это Гениальный Громович, а беспринципная сука – ты.

– Я за них рада, – буркнула я.

– Постой-постой, – прищурилась проницательная Нинон, – а почему это у тебя такое лицо?

– Какое?

– Как будто бы ты съела дохлую мышь. Уж не хочешь ли ты сказать…

– Не хочу! – пожалуй, чересчур поспешно и слишком категорично заявила я. – У меня такое лицо, потому что у меня зуб болит.

– Хочешь, дам телефончик своего стоматолога? – с издевательской улыбкой предложила Нинон.

– Не надо… И не смотри так на меня. У Гениального Громовича своя жизнь, у меня – своя. Я рада, что у него наконец кто-то появился. Надеюсь, и моя любовь не заставит себя долго ждать.

Знала бы я тогда, что мое последнее заявление окажется пророческим, может быть, предпочла бы благоразумно промолчать.

Познавательные статьи:



Где возникла философия и почему?

Относительная высота сжатой зоны бетона

Сущность проекции Гаусса-Крюгера и использование ее в геодезии

Тарифы на перевозку пассажиров