Пугает  вечный шум  безумной толчеи

Константин Константинович Случевский (1837-1904).

Воскрес!

День наступал, зажглась денница,
Лик мёртвой степи заалел;
Заснул шакал,   проснулась птица...
Пришли взглянуть   -    гроб опустел!..

И мироносицы бежали
Поведать чудо из чудес:
Что нет Его,    чтобы искали!
Сказал: "Воскресну!"   и воскрес!

Бегут...     молчат...    признать не смеют,
Что смерти нет,      что - будет час,
Их гробы тоже опустеют,
Пожаром неба осветясь!

***

Никогда, нигде один я не хожу,
Двое нас живут между людей:
Первый — это я, каким я стал на вид,
А другой — то я мечты моей…

***

Да,   нет сомненья в том, что жизнь идёт вперёд,

И то, что сделано,    то сделать было нужно.

Шумит,   работает,    надеется народ;

Их мелочь  радует,    им помнить    недосужно…

А всё же холодно  и пусто так кругом,

И жизнь свершается   каким-то смутным сном,

И чуется    сквозь шум    великого движенья

Какой-то мёртвый гнёт  большого запустенья;

Успехов гибнущих,  ненужных начинаний

Людей,    ошибшихся в избрании призваний,

Существ,   исчезнувших,    как на реке струи…

Но не обманчиво ль  то чувство запустенья?

Быть может,   устают,  как люди, поколенья,

И жизнь молчит тогда  в каком-то забытьи.

Она,  родильница,  встречает боль слезами

И ловит бледными, холодными губами

Живого воздуха   ленивые струи,

Чтобы, заслышав  крик  рожденного созданья,

Вздохнуть   и позабыть все,     все свои страданья!

1884

       САМЫЙ ВЕРНЫЙ
Я не знал, что дважды два - четыре,
И учитель двойку мне поставил.
А потом я оказался в мире
Всевозможных непреложных правил.

Правила менялись, только бойко,
С той же снисходительной улыбкой,
Неизменно ставили мне двойку
За допущенную вновь ошибку.

Не был я учеником примерным
И не стал годами безупречным,
Из апостолов Фома Неверный
Кажется мне самым человечным.

Услыхав,   он не поверил просто -
Мало ли рассказывают басен?
И, наверно, не один апостол
Говорил,   что  он весьма опасен…

Может, был Фома тяжелодумом,
Но, подумав,  он за дело брался,
Говорил он только то, что думал,
И от слов своих  не отступался.

Жизнь он мерил собственною меркой,
Были у него свои скрижали.
Уж не потому ль, что он «неверный»,
Он молчал, когда его пытали?
                                                               1958

              СЕРГЕЙ АВЕРИНЦЕВ. Стих об уверении Фомы.

Глубину Твоих ран открой мне,
покажи пронзённые руки,
сквозные раны ладоней,
просветы  любви и боли.

Я поверю до пролития крови,
но Ты утверди мою слабость;
блаженны, кто верует, не видев,
но меня Ты должен приготовить.

Дай коснуться Твоего сердца,
дай осязать Твою тайну,
открой муку Твоего сердца,
сердце Твоего сердца.

Ты был мёртв, и вот, жив вовеки,
в руке Твоей ключи ада и смерти;
блаженны, кто верует, не видев,
но я ни с кем не поменяюсь.

Что я видел, то видел,
и что осязал, то знаю:
копье проходит до сердца
и отверзает его навеки.

Кровь за Кровь, и тело за Тело,
и мы будем пить от Чаши;
блаженны свидетели правды,
но меня Ты должен приготовить.

В чуждой земле Индийской,
которой отцы мои не знали,
в чуждой земле Индийской,
далеко от родимого дома,

в чуждой земле Индийской
копьё войдет в моё тело,
копье пройдет моё тело,
копье растерзает мне сердце.

Ты назвал нас Твоими друзьями,
и мы будем пить от Чаши,
и путь мой — на восток солнца,
к чуждой земле Индийской;

И всё, что смогу я припомнить
в немощи последней муки:
сквозные раны ладоней,
и бессмертно     — пронзённое — Сердце.

1982

Познавательные статьи:



Как правильно слушать собеседника

Типичные ошибки при выполнении бросков в баскетболе

Принятие христианства на Руси и его значение

Средства массовой информации США