Георг Вильгельм Фридрих Гегель

↑

▷ Содержание

⇐ ПредыдущаяСтр 2 из 2

Теория суха...

«Теория суха...» — это относится и к любой философии, которая хотя и пытается произвести на нас впечатление своими весьма сложными мыслительными конструкциями, но мало помогает нам в решении повседневных проблем и едва ли воздействует на обычный ход мыслей. И прежде всего суха та философия, которая не приносит радости и удовольствия!

Что хорошего в непочтительности? Кто такой был Аристотель? А Карл Поппер? Лао-цзы? Как познать истину — и существует ли она вообще? Почему иногда лучше смотреть на вещи пессимистически? Что такое «Я», с которым мы имеем дело каждый день и всю жизнь, и что об этом говорили философы?

Попытаемся выяснить ответы на эти и другие вопросы. Знакомясь с тем, о чем размышляли и как строили жизнь западные и восточные философы, мы научимся по-новому смотреть на вещи, наша картина мира изменится, станет ярче и богаче — при всем том наш путь будет увлекательным и временами очень даже веселым.

Основной предпосылкой любого философствования является сомнение. Поэтому даже если раз-

мышления философов (а также авторов этой книги) вас очень заинтересуют, имейте мужество все cтавить под сомнение, отвергать и давать простор своим собственным мыслям. Ведь размышлять самостоятельно гораздо интереснее, чем мы обычно cчитаем!

И философия снова станет тем, чем она была изначально: радостью, получаемой от мышления, любовью к мудрости и желанием «заразить» и других этой радостью и любовью, не попадая при этом в ловушку кажущейся банальности или всезнайства.

Алеша А. Шварц, Рональд П. Швеппе

6

Зачем философствовать?

Ах, для того ли я прожил 80 лет, чтобы постоянно думать одно и то же? Наоборот, я стремлюсь каждый день думать нечто иное, новое, чтобы не стать скучным. Человек должен постоянно изменяться, обновляться, омолаживаться, чтобы не закоснеть.

И.В. Гете

Философия — это такое непонятное дело... Вроде как она связана с мудростью, но что нам-то делать с тем, что рассказывают философы? Является ли философия в каком-либо смысле «полезным» занятием? Как точно определить, что такое философия?

Попробуем сначала понять, откуда происходит само слово. Для вас наверняка не секрет, что слово родом из Древней Греции и ему около 2600 лет. Пифагор (может быть, вы с ужасом вспомните о «пифагоровых штанах» и уроках математики) был великим математиком и выдающимся мыслителем своего времени. Его сограждане благоговейно называли его «Мудрым» (по-гречески sophos). Сам-то Пифагор не был согласен с таким прозвищем и не хотел, чтобы его называли мудрецом; для этого он слишком сильно уважал «Мудрость» и считал, что никто не может утверждать, что уже стал мудрым. Но тем не менее он соглашался быть другом (или

любителем, по-гречески philos) мудрости (sophia) — то есть, философом.

Итак, философ — это человек, который любит мудрость или по крайней мере, дружелюбно настроен по отношению к ней, но не тот, кто ею «обладает»! То есть каждый может быть философом. Профессорского звания для этого уж точно не требуется.

Обращаясь к трудам знаменитых философов, нередко себя спрашиваешь: «И что же тут мудрого?» Например, читаем: «В-себе-и-для-себя сущая истина, которая есть разум, представляет собой простое тождество субъективности понятия с его объективностью и всеобщностью. Всеобщность разума имеет поэтому в равной мере значение объекта, только данного в сознании как таковом, и объекта самого по себе всеобщего, проникающего собою «я» и его объемлющего, то есть значение чистого «я », чистой формы, возвышающейся над объектом и его в самой себе объемлющей».

Во как! Или:

«Ближайшая истина восприятия состоит в том, что предмет есть скорее явление и его рефлексия-в-самое-себя, есть для себя сущее внутреннее и всеобщее».

Кто бы мог подумать!

Подобную тарабарщину, конечно, понимают только посвященные. Но не бойтесь: чтобы философствовать, не обязательно выражаться на таком непонятном языке. Может быть, гораздо мудрее было бы сообщать свои мысли другим людям понятным образом. Может быть, истинные мудрецы во-

обще ничего не говорят — или, по крайней мере, ничего не записывают, как Будда, Сократ или Диоген? Или как, кстати, большинство женщин. Может быть, это и есть причина того, что в нашей книге женщины появляются только на второстепенных ролях, хотя по глубокомыслию они определенно не уступят мужчинам...

Тем самым мы подходим к вопросу, который можно найти практически в любом «Введении в философию». Возможно, после всего вышесказанного вы сами найдете достойный ответ, ответ, который отличается от того, что можно прочитать в 99% всех философских книг. Итак, действительно ли философия началась за 600 лет до нашего летоисчисления, в античной Греции?

Разумеется, нет! Совершенно точно: философы имелись уже среди неандертальцев. С тех пор как в человеке пробудилось сознание, он размышлял о том, откуда он произошел, что происходит, когда он умирает, как взаимосвязаны вещи в мире и какие поступки будут иметь смысл, а какие — бессмысленны. Если вы тоже задавались подобными вопросами, значит, вы философствовали и, значит, хотите того или нет, вы тоже философ!

Но если дело обстоит именно так, зачем же нам вообще обращаться к знаменитым философам? Такое обращение, однако, оправдано. Ибо «философии » философов не являются истиной как таковой. Иначе нам было бы достаточно прочитать только одну философскую книгу, чтобы стать мудрыми. К сожалению — а может, и к счастью — все не так просто. Философии нельзя научиться, но можно на-

учиться философствовать, — считал немецкий философ Иммануил Кант.

Идеи людей, интенсивно размышлявших об основополагающих вопросах нашей жизни, важны уже потому, что побуждают нас самих к размышлению.

Поэтому с нашей точки зрения не существует и «истории философии» — в смысле постоянного развития человеческой мудрости. Вряд ли кто-нибудь захочет утверждать (хотя вы можете попробовать), что мы сегодня мудрее, чем Сократ или Лао-цзы! Поэтому философов, чьи мысли мы хотели представить в этой книге, мы разместили не в хронологическом порядке. Мы будем знакомиться с теми, которых посчитали особенно интересными, а затем поговорим о темах, которые занимали этих философов, но в которых мы — вместе с вами — попытаемся разобраться самостоятельно.

Вернемся еще раз к вопросу, который задали в самом начале: для чего нужна философия?

Если вы сами будете философствовать, вероятно, этот вопрос вам не придет в голову. Философствование приносит удовольствие. А желание получить удовольствие никому не чуждо. Если мы спросим себя, что мы должны сделать в своей жизни, мы придем к мыслям, которые будут руководить нашими поступками и сознанием. Мы будем делать определенные вещи, а другие делать не будем, вместо того чтобы, словно белка в колесе, бессмысленно крутиться. (Хотя, возможно, белка считает иначе...)

Иногда довольно трудно приспособить к повседневной жизни то, о чем размышляли древние (да и

современные!) философы. Поэтому мы и написали «Руководство к самостоятельному размышлению». Однако в этом «руководстве» содержатся только предложения, идеи и мысли, которые, разумеется, не представляют собой абсолютную истину или мудрость. Прежде всего мы хотели показать, что мысли тех людей сегодня так же интересны, как и при их жизни, и что самостоятельное размышление может приносить удовольствие. Философия — это не покрытая пылью наука для «книжных червей » и «записных умников». Философия неразрывна с природой человека.

И пожалуйста, не воспринимайте философию слишком серьезно. Лучше следуйте за Блезом Паскалем, который считал: «Потешаться над философией — это и есть истинное философствование».

Диоген

Хорошее образование для юноши — воспитание, для старика — утешение, для бедного — богатство, для богатого — украшение. Диоген

Одной из самых курьезных личностей в истории философии был, конечно, Диоген — да-да, который жил в бочке. Но и без бочки он был довольно чудным персонажем, всегда готовым удивить окружающих. Но как же философ попал в бочку? Ведь не родился же он в ней, в конце концов...

Свидетельства о рождении тогда еще не придумали, поэтому мы точно не знаем, когда Диоген появился на свет, но если честно, так уж точно нам это знать и не нужно. Произошло это событие около 400 года до н.э.; Диоген увидел свет в Синопе, небольшом городке на территории сегодняшней Турции, в то время греческой колонии. Его отец Гикет был менялой; позже он стал фальшивомонетчиком, что привело его в темницу, а его сына Диогена — в изгнание. Может быть, Диоген был в этом замешан или вся история была придумана позже — личное дело Диогена не содержит более точной информации.

В любом случае в возрасте примерно 25 лет Диоген в статусе беженца перебрался в Афины и начал

свою карьеру философа, став учеником Антисфена. От Антисфена до наших дней дошли оптимистичные афоризмы, такие как: «Для жизни обзаведись рассудком — или веревкой!» Кроме того, Антисфен учился философствованию у Сократа, о котором мы еще будем говорить позже. Таким образом, Диоген — так сказать, философский внук Сократа.

Диоген был человеком, которого сегодня назвали бы «изгоем». Он не был озабочен поисками работы, не имея имущества и постоянного места жительства. Вот мы уже приближаемся к бочке: ведь где-то же ему нужно было спать. Даже в теплой Греции не рекомендуется ночевать под открытым небом в любую погоду. И он ложился спать в храмах, в портиках или в знаменитой бочке во дворе Метрона, афинского архивариуса. В качестве матраца он подкладывал в бочку листья — его единственная уступка комфорту. В остальной жизни его запросы были тоже не слишком высоки. Он носил старый, поношенный плащ, опирался на посох, за плечами — небольшой мешок с самым необходимым. Вот и все его имущество. Но и этого для него было слишком много. В мешке среди прочих вещей лежал кубок, которым он черпал воду, когда хотел пить, — до тех пор, пока однажды не увидел ребенка, наклонившегося к источнику и пившего из пригоршни. Диоген был ошеломлен: «Потребности ребенка — и то меньше моих! » — воскликнул он. И выбросил свой кубок как ненужный предмет роскоши.

Непритязательности учился Диоген даже у мышей, как сообщает его биограф и тезка Диоген Ла-

эртский. Однажды Диоген (наш философ) в очередной раз искал ночлег, и у него бурчало в животе от голода. Тогда он увидел мышку, шмыгающую туда и сюда и, по-видимому, лишенную каких-либо забот, довольствующуюся тем, что встретится на ее пути. Таким же образом хотел построить свою жизнь и Диоген: довольствоваться тем, что даст ему сама жизнь; его правило: «Природа дала человеку все, в чем он нуждается».

Кстати говоря, Диоген вовсе не считал себя бедняком. Ведь у него было все, что ему нужно. Уже в те времена так можно было сказать лишь о немногих людях, и уж во всяком случае не о богачах, живущих в постоянной заботе о своем имуществе и стремящихся к тому, чтобы его преумножить и защитить. Неплохо звучит и его доказательство того, что все принадлежит философам — и поэтому они и есть самые богатые люди на земле: «Все вещи принадлежат богам. Мудрецы — это друзья богов. Так как меж друзьями все общее, все вещи в мире принадлежат мудрецам! »

Может быть, вам покажется, что Диоген был «не от мира сего», парил в высших материях и был далек от человеческих страстей. Однако философ вовсе не жил уединенно, как отшельник, совсем наоборот: он искал встреч с людьми, чтобы общаться с ними; и у него было что им сказать. Он славился не только непритязательностью. Гораздо большей, хотя и дурной славой пользовалась его критика традиций и глупости.

Вот эту-то критику Диоген и излагал перед людьми, хотели они ее выслушивать или нет. Можно на-

ходить у философа недостатки, но утверждать, что он оставался незамеченным, нельзя. Если он начинал полемизировать, слова попадали в точку. Действительно приходится удивляться, что его не засудили или, по крайней мере, не побили батогами. Его непочтительность не делала исключения ни для богатых и влиятельных, ни даже для мифологических героев греческих легенд.

Может быть, вы уже слышали об Эдипе? Его отцу было пророчество от Дельфийского Оракула, что его сын убьет собственного отца и женится на своей матери. Понятно, что отец не слишком порадовался известию и велел бросить младенца без присмотра. Однако судьбе было угодно иное. Эдип спасся, позже вернулся в Фивы, в ссоре убил своего отца (конечно, он тогда не знал, что это его отец) и женился на царевне, своей матери (что тоже ему не было известно). Но как это всегда бывает в трагедиях, в конце концов тайна ему открылась. Мать покончила с собой, а Эдип выколол себе оба глаза и отправился бродить по свету. Так гласит легенда.

Греки рассматривали эту историю как большую трагедию — Диоген считал не так. Он лишь кратко замечает, что Эдип, наверное, был дураком, раз добровольно погубил свою репутацию, вместо того чтобы сохранить тайну или, будучи царём Фив, просто легализовать инцест. Но мало того, что он вывалял свою репутацию в грязи — нет, глупец еще и ослепил себя и в таком виде отправился бродить по свету, «словно он не мог сделать это зрячим»! Таким образом, согласно Диогену, трагедия Эдипа заклю-

чается не в его (невольном) инцесте, а в том, что он оказался слишком слабым, чтобы перешагнуть табу.

Если для большинства людей уже это покажется шокирующим — а для древних греков это действительно так и выглядело, — то следующий факт никак не смягчит впечатление. А именно, Диоген считал, что каннибализм ничуть не противоестествен, а является лишь одной из возможностей утоления голода. В конце концов, есть народы, где каннибализм является традицией. (Хотя сам Диоген не желал полакомиться человеческим мясом.)

Целью Диогена была «шоковая терапия », при помощи которой он хотел заставить своих современников начать размышлять. Это был протест против глупости и стадности людей. Необычными были не только его аргументы, но и его поведение.

Например: так как он придерживался взглядов, что все, что делается, законно, нужно делать открыто, то он садился посреди площади и обедал (что в те времена было неприлично) или справлял свои естественные и сексуальные потребности там, где ему хотелось, у всех на виду — он становился посреди улицы и мастурбировал. «Зачем мне откладывать удовлетворение своих потребностей?» — спрашивал он своих критиков. Конечно, этим он поражал и даже оскорблял людей. Однако нас заставляет задуматься тот факт, что Диогена не схватили и не заключили в темницу; хотя в наше время терпимости и сексуально раскрепощенного общества Диогена уже давно бы арестовали за оскорбление общественного мнения! Вот вам и наша хваленая терпимость.

В любом случае мужества ему было не занимать. Ибо он шокировал своим нетрадиционным поведением не только сограждан, но и влиятельных людей своего времени. Наверное, наиболее известна его встреча с Александром Македонским, который посетил известного философа и пообещал выполнить любое его желание. И Диоген действительно высказал желание: «Отойди, ты загораживаешь мне солнце!»

Звездам Олимпийских игр также было не до смеха, когда появлялся Диоген. Победителя по борьбе он спросил: «За что ты получил венок победителя? » Атлет гордо ответил: «За то, что я победил в поединке сильнейших мужей Греции!» — «Сильнейших? Вряд ли. Если бы они были сильнее тебя, ты бы их не одолел ». — «Хорошо. Я добился победы над равными мне по силе». — «Так-так. Но раз ты победил, то все же они были тебе не совсем равны!» Борец согласился, что противники все-таки были несколько слабее его. На что Диоген рассмеялся и пренебрежительно заметил: «И ты гордишься, что победил слабейших. Это каждый сможет!» Философ пошел дальше, а герой остался стоять как побитая собака.

Диоген насмехался просто над всем. Как есть — циник. Точнее сказать, тот самый циник. Ибо появление этого понятия связано с Диогеном. А именно, слово kynikos в греческом языке означает «собака». «Собакой» называли Диогена современники из-за его непочтительности и бесстыдного поведения (вероятно, прежде всего те из них, которые испытали на себе насмешки философа). Одна-

ко Диоген сразу же положительно оценил это бранное прозвище и считал, что он и есть как собака — свободный, невзыскательный и может укусить.

Чтобы понять Диогена, нужно познакомиться с еще одной его мыслью, высказанной на закате жизненного пути: «Своим поведением я подобен хористу, который тоже задает тон чуть-чуть выше, чтобы певцы могли взять нужную ноту». То есть не все свои поступки он рекомендует повторять другим; он тоже чуть-чуть переигрывает, чтобы встряхнуть бездумную массу людей. «Кто нравится толпе — скорее евнух, чем философ!» — таков его девиз.

Диоген более пятидесяти лет пугал сограждан и философствовал, однако и для него наступило время последнего путешествия. Этот факт он воспринял хладнокровно. В 310 году до н.э. уже 90-летний Диоген останавливается в Коринфе и ощущает, что его жизнь подходит к концу.

Но его цинизм не щадит даже собственную смерть. Своим друзьям он наказывает не хоронить его, а просто выбросить тело в поле. «Чтобы хотя бы диким зверям могла быть от тебя польза? » — спросили друзья, считавшие, что смерть уважаемого учителя должна все-таки иметь какой-то смысл.

«Нет, — ответил Диоген — положите еще рядом палку, чтобы я мог отбиться от зверей. » Друзья удивились: «Но ведь ты будешь мертв, ты же не сможешь больше двигаться и ощущать?» — «Н-да, — осклабился Диоген, — если я ничего не буду ощущать, то мне будет безразлично, когда меня будут разрывать дикие звери!»

Диоген умер в Коринфе, и горожане воздвигли знаменитому насмешнику памятник, изображающий собаку; на памятнике было написано:

Время сточит и камень, и бронзу, Но слова твои, Диоген, жить будут вечно. Ты учил нас довольствоваться малым И по жизни идти прямой дорогой.

Кое-что из того, о чем размышлял Диоген, действительно пережило время — как и любая философия, заслуживающая этого названия. Единственным в своем роде и значительным делают Диогена его независимость и непочтительность, стремление поставить под сомнение все условности и привычки.

Следует признаться, что мы не случайно знакомим вас с этим философом в самом начале книги. Ибо вы должны научиться подвергать сомнению всё, написанное в этой книге, и по любому поводу строить собственные суждения.

Это справедливо и для предыдущей фразы.

О пользе непочтительности

Есть великие, чье величие основано на людской договоренности, и действительно великие.

Блез Паскаль

Как же обстоит дело с непочтительностью? Неужели мы должны стараться быть как можно более грубыми и невежливыми? Жалкое же это было бы учение!

Уважать человека — это значит относиться к нему как к ближнему. Вежливо, в общем-то, это неплохо.

Однако что такое вежливость? Под вежливостью почти всегда (неверно) понимается соблюдение определенных правил поведения. В самих правилах ничего плохого нет; кому же не понравится, что для него придержали дверь, вместо того чтобы хлопнуть этой дверью перед носом? Однако если такое действие происходит не из собственного побуждения — это все еще вежливость? Или, может быть, заученное поведение? Вежливо ли ведет себя автоматическая дверь? Думаем, с этим согласятся немногие. Если же посмотреть вокруг, то окажется, что наши дорогие ближние ведут себя друг по отношению к другу вовсе не дружелюбно и почтительно — даже без заученной вежливости.

Кажется, сегодня неуважение пробило себе дорогу во все сферы жизни: люди неуважительны в се-

мье, в обращении с коллегами и подчиненными, в школе, в армии, в государственных учреждениях и в политике.

При этом бросается в глаза то, что проявление уважения происходит постоянно только в одном направлении: слабый, неосведомленный, меньше зарабатывающий, ниже стоящий на иерархической лестнице отдает дань уважения сильному, чванливому, хорошо зарабатывающему или выдающемуся деятелю. И очень редко — наоборот.

Начальник унижает подчиненного, учитель так задается перед учениками, словно мудрость половником хлебал, полубог в белом халате лезет из кожи вон, чтобы пациенты признали в нем целого бога. Непочтительность такого рода, разумеется, не есть то, о чем мы говорим и что показывал своим примером Диоген.

Вы еще помните известный диалог между Александром и Диогеном? Конечно, диалог — как тогда, так и в наши дни — мог бы состояться в совсем ином виде, если бы философ выразил то почтение, какое, вероятно, ожидал увидеть правитель. В качестве примера представим себе разговор между городским головой, назовем его мэром Смирновым, и г-ном Ивановым, фермером.

Городской голова: Добрый день, господин Иванов. Я слышал...

Г-н Иванов: О, господин мэр. Какая честь для меня пожать вашу руку. Можно ли вашу руку поцеловать?

Городской голова: Охотно. Ну, господин Иванов, в связи с вашими заслугами и вашей многолетней деятельностью на пользу Регионального объединения фермеров я хочу оказать вам честь. Возможно, у вас есть определенное желание?

Г-н Иванов'. Уже это большая честь! Может быть — я даже не решаюсь это произнести, — ваш автограф?..

«Уважение» такого рода было неприемлемо для Диогена. Но мы не должны просто пытаться повторить за Диогеном его знаменитый ответ (тем более что нечасто мэр города будет пытаться выполнить ваше желание и в то же время загораживать вам свет). Но, возможно, сегодня Диоген отреагировал бы следующим образом:

Городской голова: Добрый день, господин Иванов!

Г-н Иванов: Добрый день, господин Смирнов!

Городской голова: Гм. Ну, господин Иванов, в связи с вашими заслугами и вашей многолетней деятельностью на пользу Регионального объединения фермеров я хочу оказать вам честь. Возможно, у вас есть определенное желание?

Г-н Иванов: Конечно, господин Смирнов! Как насчет справедливых законов и снижения налогов?

Разумеется, не каждому из нас случается встретить президента, министра или хотя бы королеву Сильвию, но для проявления непочтительности в смысле отсутствия раболепия, если не

сказать подхалимства, имеется достаточно возможностей.

Чтобы быть до конца точными, подчеркнем: непочтительность не имеет ничего общего с невежливостью и невежеством! Непочтительность Диогена касается непомерного уважения титулов, чванливости и того, как и что «нужно» делать.

Рассмотрим, например, почтение перед тем, что возвещает наша «наука». А именно «наука» обычно вообще ничего не возвещает и, уж конечно, не провозглашает никаких догм. Но как часто нам приходится читать: «наука показала», «это научно доказано»; подобные фразы должны внушить нам, что мудрость автора освящена высшими силами. Интересно, что подобные внушения появляются как раз тогда, когда сообщения автора подвергаются сомнению. Тогда «наука» как авторитет служит наркотиком.

«Наука показала...» — какая наука, собственно? Наука — это очень благодарный мальчик для битья или помощник, как кому будет угодно. Ведь просто «науки» не существует — это научно доказано!

Но даже тогда, когда «науку» связывают с известными представителями какой-либо области исследований, следует без всякого почтения относиться к их высказываниям. Например, что бы вы подумали о следующем утверждении: «Однажды Альберт Эйнштейн сказал: человек использует свой мозг только на 10 %».

Допустим, цитата действительно принадлежит Эйнштейну (это на самом деле так). Заслуживает ли утверждение доверия? Становится ли оно достовер-

нее из-за того, что принадлежит Эйнштейну? По крайней мере, на второй вопрос можно смело давать отрицательный ответ. Эйнштейн, конечно, был гением. Но, во-первых, он был физиком, а не исследователем головного мозга; во-вторых, даже если бы он занимался исследованиями в области нейрофизиологии, это направление в 50-е годы было далеко не так развито, как сегодня; в-третьих, даже сегодня вряд ли кто-то из исследователей головного мозга отважился бы на такое высказывание.

Чтобы восстановить честь Эйнштейна, скажем: разумеется, он, говоря это, не претендовал на научное высказывание, а лишь хотел выразить свое мнение: каждый человек может достичь гораздо большего, если будет работать над собой. И это действительно неплохая мысль.

Кстати, эта цитата особенно охотно используется школой сайентологов, которая, естественно, утверждает, что может при помощи своих (до конца не ясных) методов выжать из головного мозга недостающие 90 %.

Как бы вы отнеслись к этой цитате, если бы ее автором был не Эйнштейн, а ваш знакомый таксист? Или тетя Люба? Или папа римский?

Очень интересным занятием может оказаться исследование различных вещей, которые мы признаем, не задумываясь. Например, сюда относится весь спектр общественных условностей.

Почему, собственно, «хорошим манерам» противоречит то, что кто-то появляется в обществе раздетым?

Почему многим верующим так трудно представить бога в обличий негритянки?

Почему мы не можем просто сказать: Диоген был лишь сумасшедшим бродягой и Иисус был немногим лучше?

Острый ум всегда сразу может найти аргументы за и против; софисты (группа философов, живших еще до Диогена) даже считали, что все относительно и абсолютных истин нет вообще (разумеется, кроме той единственной, которая утверждает, что абсолютных истин нет).

Возможно, и вы в итоге придете к этому заключению, возможно — к совершенно иному; важно лишь, чтобы вы рассматривали вопросы без лишнего почтения...

Пауль Фейерабенд

Anything goes — все дозволено. Пауль Фейерабенд

Среди философов тоже есть революционеры. Австрийский философ Пауль Фейерабенд был как раз одним из них: он поставил научную теорию с ног на голову. Вопрос о том, что такое собственно наука, он рассматривал с точки зрения «научно-теоретического анархизма » — все дозволено, считал он. Конечно, это приходилось ученым не слишком по сердцу...

Пауль Карл Фейерабенд родился 13 января 1924 года в Вене и рос в мещанской среде. Его отец был мелким чиновником, мать работала швеей. О своем детстве Фейерабенд на удивление безэмоционально сообщает, что внешние события происходили словно вдалеке от него. Кажется, что его не взволновали ни кровавые события гражданской войны 1934-го, ни вход нацистских войск, ни Мировая война, ни попытка изнасиловать его, когда ему было 13 лет. Возможно, это связано с тем, что он научился эмоционально замыкаться, так как его мать была весьма склонна к депрессиям и постоянно угрожала покончить жизнь самоубийством, что в конце концов ей и удалось.

Семья Фейерабенда жила в не самом престижном квартале. Соседи постоянно напивались, дрались,

били детей. Родители Пауля, вероятно, считали район таким опасным, что не пускали его одного на улицу; даже в общий туалет в коридоре ему было нельзя, так что до девяти лет он вынужден был обходиться ночным горшком.

Хотя сам Фейерабенд в автобиографии не говорит об этом напрямую, его детство, по-видимому, было не самым счастливым. Он постоянно болел: психосоматические болезни, такие как боли в желудке, судороги, энурез и лунатизм.

Пауль замыкается в своем мире, выдумывает себе сказки и истории и, еще будучи ребенком, очень много читает. Научился читать он до школы.

С1934 года он посещает реальную гимназию. Там Фейерабенд — «примерный ученик», но отнюдь не зубрила. Он постоянно получает замечания за свое недисциплинированное поведение. Однако как раз за это (и несмотря на его хорошие оценки) его и любят одноклассники. Уже в 12 лет среди сверстников ходит слава, что Пауль знает физику лучше, чем их учитель. Как говорит сам Фейерабенд, это, возможно, объясняется его «большой глоткой», которая и сохранилась у него на всю жизнь...

Он читает все, что попадает ему в руки: сначала сказки и Карла Мея, затем детективы, научную фантастику, Гете (вскоре он знал «Фауста » наизусть), Клейста, Шекспира, а также, более или менее случайно, философов. Ведь он, читая так много, покупает чаще всего подержанные книги карманного формата. Такие книги продавались связками — и среди других авторов то тут, то там встречались произведения Платона или Декарта.

Его интерес к астрономии, математике и физике был связан с влиянием замечательного учителя, профессора О. Томаса, который преподавал в его школе и читал доклады. Можно предположить, что Фейерабенд стал одним из его любимых учеников, ибо в 13-й день рождения Паулю было разрешено самому прочитать небольшой доклад. По-видимому, Паулю доклад доставил большое удовольствие: он замолк только после того, как его «лишили» слова.

Когда в 1939 году Австрия была «присоединена» к Германии, Паулю Фейерабенду исполнилось 15. Он зарабатывает себе деньги на карманные расходы, помогая другим ученикам по физике, математике и латыни. Деньги ему крайне нужны: с одной стороны, он покупает много книг, а с другой — обнаруживает у себя новое пристрастие — пение. Пауль становится большим любителем опер и сам начинает брать уроки вокала. В 16 лет он сдает вступительные экзамены в консерваторию. Теперь его день выглядит следующим образом: утром он идет в школу, после обеда занимается теоретической астрономией, вечером посещает уроки пения и ночью ведет астрономические наблюдения. Остается загадкой, как у него еще оставалось время на еду и сон.

Политика же его совсем не интересует. Однако уже в это время он склонен к провоцированию окружающих. Собрание гитлерюгенда (фашистски настроенной молодежи) он покидает с замечанием, что ему пора на мессу (Фейерабенд религиозным не был вообще). А со своей матерью заводит спор, высказывая похвалу британцам, которые считались «врагами народа».

Начинается война. Сразу же многое меняется. Хотя Фейерабенду и удается еще сдать выпускные экзамены, но затем на него налагается трудовая повинность, а в декабре 1942-го он получает приказ о призыве на военную службу. Вскоре он добровольно подает прошение о прохождении офицерской подготовки, но не потому, что имеет особые амбиции, а поскольку считает, что таким образом у него больше шансов остаться в живых: «Кандидатов дополнительно обучали, как лучше избегать опасностей войны». Во время обучения он узнает, что его мать покончила с собой. Он получает отпуск и возвращается в Вену.

Но в конце 1943 года Пауль все-таки попадает на фронт, а в 1944-м вместе с другими претендентами переходит в офицерскую школу в Дессау. Там он читает философские доклады, после которых его сослуживцы уходят задумчивыми и рассеянными. В 1945-м он снова возвращается на фронт, в Россию. Для него война заканчивается, когда он получает ранение. Выстрел в бедро парализует его ногу, так что всю оставшуюся жизнь он пользовался костылем и стал импотентом. Но и это, как ни странно, его сильно не тревожит, скорее он рад тому, что больше не надо воевать.

Вскоре война заканчивается и для всех остальных. Фейерабенд медленно восстанавливается после ранения и постепенно начинает вставать с кресла-каталки и довольно свободно перемещаться при помощи своих костылей.

В 1946-м он возвращается в Вену и начинает изучать историю, затем переходит на физику. К этому

времени у него формируется ясное представление о том, что такое наука: «...наука есть основа знания, знание эмпирично, неэмпирические размышления — это либо логика, либо бессмыслица... » И ничто, кроме его склонности к провоцированию, не предвещало того, что однажды он коренным образом изменит свою точку зрения. Но даже окружающим бросается в глаза, что он появляется «везде, где происходят интересные вещи, и провоцирует людей».

В 1945 году в Альпбахе (Тироль) был основан «Австрийский колледж» (сегодня — «Европейский форум»). Вскоре Альпбах превратился в интернациональный интеллектуальный центр, там встречались знаменитые ученые, художники и философы, такие как физики Поль Дирак или Лизе Мейтнер, художники Артур Кестлер или Гельмут Квальтингер, философ Карл Поппер.

Когда в 1948 году Фейерабенд впервые посещает Альпбах, он встречается с Карлом Поппером, который сразу же обращает на него внимание. Это неудивительно, ибо Фейерабенд снова ведет себя довольно провокационно. После того как некоторые известные философы, такие как Эрнесто Грацци и Якоб Иоганн фон Юкскюль, высказались по поводу знания и истины, он взобрался на трибуну и дал понять, что все, что они сказали, есть лишь «пустой поток слов». Сразу после дискуссии Поппер подошел к нему и предложил общаться на «ты». Тем самым Фейерабенд вошел в круг «значительных людей». Кто знает, как бы сложилась его жизнь, если бы он промолчал во время этого обсуждения...

В 1951-м он защищает диссертацию по философии. В 1952-м подает заявку на стипендию в Кембридже, куда его принимают и где он учится у Поппера. То, о чём говорил Поппер, а именно бесполезность индукции (то есть развития теорий из найденных ранее фактов), стало для Фейерабенда абсолютно очевидным. Он пишет: «Фальсификационизм (то есть продвижение познания благодаря опровержению теорий вместо их доказательства) стал единственной настоящей альтернативой», однако «что-то во всем этом было подозрительное ».

С1955 года Фейерабенд — доцент в Бристоле, где развивает свои первые идеи в сенсационной книге «Против метода». Но до завершения этого труда пройдет еще 20 лет. Три года он преподает в Бристоле, затем в 1959 получает приглашение в университет Беркли, Калифорния: так он становится профессором. Вскоре он публикует несколько статей, ибо начинает понимать академический обычай: «человек тем лучше продвигается вперед, чем больше текстов он стряпает». Фейерабенд не воспринимает научную деятельность серьезно. Он не готовится к лекциям и нередко советует своим слушателям «разойтись по домам, так как в опубликованных книгах содержится все, что им необходимо знать». Особенно после того, как во время студенческих мятежей 60-х он находит общий язык со студентами и читает лекции вне университетских стен, у некоторых из его коллег появляется желание избавиться от него. Однако Фейерабенд уже пользуется такой славой, которая не дает этим планам осуществиться.

Хотя, возможно, эти интриги и послужили одной из причин, побудивших его принять с 1972 по 1974 год приглашение в университет Окленда, Новая Зеландия, где несколько лет до этого преподавал и Карл Поппер. Но это не означает отказа от Беркли; после двух лет, проведённых в Новой Зеландии, он снова возвращается в Калифорнию.

В 1975 году выходит книга «Against Method» («Против метода»). В ней Фейерабенд излагает свой «научно-теоретический анархизм»: научное развитие основывается не на строгой методологии и логике, как думает большинство людей и, соответственно, большинство ученых. Напротив, новые познания возникают только тогда, когда человек отворачивается от унаследованных идей и господствующих учений и вступает на совершенно новый путь. Единственным законным правилом служит анархическое антиправило «anything goes — все дозволено». Таким образом, Фейерабенд заходит гораздо дальше известнейших тогда теоретиков науки Рудольфа Карнапа и Карла Поппера.

Фейерабенд поясняет, что в принципе не существует чёткого разделения между наукой и не-наукой. В науке нет общепринятых норм и правил; методы, применяемые учеными на практике, крайне различны. Следствием является то, что для исследователя имеет смысл не бороться за «истинно научные методы», а признать методологический плюрализм. Кроме того, ученые должны по возможности пытаться разрушить имеющиеся научные нормы, чтобы прийти к новым творческим предположениям решения проблем. «Одной из причин, по

которым я написал эту книгу ( «Против метода »), было то, что я хотел освободить людей от тирании философских мракобесов и абстрактных понятий, таких как «истина», «реальность» или «объективность».

Как можно легко представить, в научном мире, уже сильно претерпевшем от Поппера, поднялся довольно большой шум.

В 1978-м Фейерабенд пишет ещё одну книгу — «Science in Free Society» («Наука в свободном обществе»). В ней он высказывается за так называемую демократическую науку, которая будет понятна для граждан и не будет контролироваться государством. Чтобы сразу же применить на практике написанное в книге, он отказался от «научного изложения мыслей и вместо этого использовал обычные обороты речи и язык шоу-бизнеса и бульварной прессы». Книга привлекла довольно широкое внимание, однако критики часто вообще не могли понять, что имеет в виду Фейерабенд. «Когда я читал рецензии, я впервые в своей жизни столкнулся с чистым невежеством». Некоторые критики и в самом деле вели себя довольно своеобразно; так, Фейерабенда упрекали в том, что он называл себя анархистом, но тем не менее пользовался аргументацией как инструментом. «Мне иногда почти казалось, что рационалисты рассматривают аргумент как священный ритуал, который сразу же теряет свою силу, как только попадает в руки неверующего». Его ирония, шутки и колкости также часто не понимались критиками как таковые и рассматривались как констатация фак-

tob — судьба, которая, кстати говоря, нередко выпадает острословам...

Известный журнал «Nature» в 1987 году даже назвал его «наихудшим врагом науки» за то, что он осмелился сказать, что «точки зрения, не связанные с научными учреждениями, тоже могут иметь ценность». Эта волна негодования поначалу даже приводит Фейерабенда в глубокую депрессию, длившуюся более года.

Когда один друг рассказывает ему, что цюрихский политехнический (где учился Эйнштейн) ищет преподавателя по теории науки, Фейерабенд подает заявление и после горячих дискуссий принимается на работу. В 1980 году он становится профессором в Цюрихе. Следующие «десять чудесных лет» он преподает попеременно в Беркли и в Цюрихе. В 1984-м выходит «Наука как искусством. После того как в 1989-м в Калифорнии происходит сильное землетрясение, Фейерабенд увольняется из Беркли и переезжает (1990) в Швейцарию, где вскоре уходит на пенсию. Теперь Фейерабенд пенсионер, эту «профессию» он желал себе, будучи еще ребенком...

В 1993 году он начинает и заканчивает свою автобиографию «Killing Time» («Убивая время»). Итог жизни для него таков: «Сегодня мне кажется, что центральную роль играют любовь и дружба и что без них даже высшие достижения и важнейшие принципы остаются бледными, пустыми и опасными ».

Пауль Фейерабенд умер 11 февраля 1994 года в Женеве.

Пауль Фейерабенд был так называемым «теоретиком науки », но результатом его размышлений был вывод: нет ни одного научного метода, который бы принципиально отличался от других. До сегодняшнего дня науку это мало заботит. И слово «наука» до сих пор рассматривается с большим почтением. Не нужно ли и нам поразмышлять, что же, собственно, кроется за понятием «наука»?

Что такое наука?

Мы сгораем от желания выяснить все до конца и возвести башню, которая ушла бы в бесконечность. Но все наше здание рушится, и разверзается земля до самых глубин.

Блез Паскаль

Люди всегда стремились к знаниям. Так как человек от природы не обладает «врождёнными знаниями» либо обладает лишь небольшим объемом в виде так называемых «инстинктов», то по крайней мере некоторое количество знаний ему жизненно необходимо. Какие растения съедобны, а какие ядовиты? Как можно оборониться от опасных хищников? Как можно защититься от холода?

Знания человека все время расширялись. Это стало возможно благодаря речи: с ее помощью можно было передавать знания. Когда же затем была изобретена и письменность, дело, разумеется, пошло еще быстрее.

Когда люди начали размышлять о мире, появились новые вопросы: о происхождении жизни, о значении смерти, о строении мира. На эти вопросы не так просто было ответить однозначно, и первые ответы были лишь смелыми предположениями: не может ли молния быть стрелой богов? Возможно, весь мир вылупился из яйца некоей птицы-праро-

дительницы? Звезды — это дыры в огромном шатре, натянутом над миром?

Чем сложнее становились вопросы, тем отчетливее возникала проблема: что же такое знание и как к нему лучше всего прийти? Так вот, сегодня у нас есть науки, которые сообщают нам о том, что мы знаем. Или нет? Все-таки, что же такое наука вообще?

Корни сегодняшнего понимания науки лежат в античной греческой философии. Поэтому философия долгое время считалась «матерью всех наук». В то время при поиске знаний люди начали использовать систематический подход. Итак, наука как-то связана с систематическим подходом. Но какую систему использовать? Ведь систем много.

Система науки гласит: научное познание должно подтверждаться аргументами, экспериментами, доказательствами, источниками и т.п., которые можно свободно понять и воспроизвести. То есть наука — это рациональная система получения знаний, отличающаяся от мнений, веры, опыта, мудрости, интуиции и др.

Ну что ж, звучит все прекрасно. Кто сможет что-нибудь возразить? Конечно, философы (а могло ли быть иначе?). Им пришла в голову идея спросить: а что значит «свободно понять и воспроизвести»? Ведь здесь все не так просто.

Мы сразу сталкиваемся с трудностями. Есть не так уж много людей на свете, которые способны понять и воспроизвести достижения высшей физики. Однако физика обычно причисляется к наукам. В противоположность этому есть много людей, ко-

торые могут понять, как творец создал вселенную, что, в свою очередь, редко рассматривается как научный факт.

Наверное, мы поступили не совсем честно. Принцип «свободного понимания и воспроизведения» справедлив, разумеется, только с дополнением «людьми, которые интенсивно занимаются соответствующей темой ». Но и это ограничение нельзя признать полностью удовлетворительным. Как быть, если соответствующей темой занимаются только один или два человека? Как быть, если научное доказательство так сложно, что даже из тех, кто занимается этой темой, его могут понять не все?

Кроме того, йоги и мистики утверждают, например, что их познания доступны всем, кто промедитирует несколько десятилетий кряду. Тогда мы должны признать, что такие познания тоже научны? Подобное допущение сильно размыло бы контуры понятия «наука».

Конечно, есть важные и глубокие убеждения, которые добываются не научными методами, — это не стал бы оспаривать ни один ученый. Но он и отказал бы таким убеждениям в «научности».

Мы недалеко продвинулись. Чем же все-таки отличается наука от веры, от мнений и т.д.? «Аргументы, эксперименты, доказательства и т.п., которые можно свободно понять и воспроизвести», обычно рассматриваются как характеристики науки. Но мы видели, что проблемы возникают уже с представлением о «воспроизводимых и понятных аргументах». Что же поначалу остается «незапятнанным » — так это систематический подход науки.

Следующим признаком науки является свойство, мысль о котором, возможно, не сразу приходит в голову: научные познания можно без потерь зафиксировать письменно.

Мы получили довольно широкое понятие науки. Научными называются такие познания, которые получены при систематическом подходе и которые без потерь можно зафиксировать письменно.

Сначала такое определение может показаться довольно скудным, но на деле оно действительно годится с многих точек зрения и позволяет провести грань между наукой и мнениями, верой и интуицией. Оно обладает также тем преимуществом, что может быть принято как научным мышлением, так и ненаучным. Даже мистик признает, что он не может без потерь записать свои познания и тем самым передать их другим, даже если он в определенном смысле пользовался систематическим подходом. Так и некто, кто при помощи интуиции получил свои знания, которые молено затем четко обрисовать, признает, что он получил их не благодаря систематическому подходу.

Но все-таки закавыка есть и в этом определении. Не хватает указания на то, почему наука должна быть более предпочтительна, чем иные пути получения знаний. Наука — будут упорствовать рационалисты — ведет к четким и истинным познаниям, и она может это доказать!

А вот с доказательством все не так просто, как можно подумать по наивности. Общие высказывания, например, «Всем людям нужен воздух для дыхания », — даже если они, как в этом примере, оче-

видны и истинны, никогда не удастся действительно доказать. Чтобы убедиться, что все, действительно все люди, которые живут, жили и будут жить, обладают этим свойством, их всех пришлось бы проверить — что, понятно, невозможно даже теоретически. Потребовалось много времени, пока понимание этого не нашло свое место в науке. Именно Карл Поппер (см. с. 243) предложил другую концепцию: высказывание является научным в том случае, если его в принципе можно опровергнуть. Идея была грандиозной и разъяснила множество недоразумений.

Поначалу ясность снова вернулась в науку. Но так как психоаналитики, литературоведы или, например, гомеопаты тоже считали себя учеными, снова возникла проблема из-за того, что их представления и воззрения как раз невозможно опровергнуть. Из этого одни, например, физики сделали вывод, что психоанализ, литературоведение и гомеопатия хотя и сообщают нам, возможно, (хотя и маловероятно) правдивые и важные сведения, это ненаучные сведения. Но так как психоаналитики и литературоведы тоже хотели называться учеными, а не представителями искусства или мистиками, то они были не согласны с попперовским критерием фальсифицируемости (опровержимости). Так начали различать две формы науки: с одной стороны, естественные науки, представители которых хотят добраться до истины «непредвзято и объективно» при помощи экспериментов; с другой стороны — гуманитарные науки, толкующие истину.

В действительности между этими двумя формами получения знаний зияет глубокая бездна. Есте-

ственные науки производят «твердые факты», гуманитарные науки — «мягкие предположения ».На первый взгляд естественные науки оказываются в лучшем положении. И действительно, на их достижениях основано наше современное информационное общество. Но что это: преимущество, недостаток или и то, и другое?

И прежде всего: есть ли вообще абсолютная непредвзятость? Настоящая объективность? Навряд ли. Разумеется, каждый ученый может оценивать только субъективно. Можно возразить, что они, по крайней мере, стараются быть объективными, но на самом ли деле все так хорошо или за объективностью лишь скрываются мотивы исследователя?

Рассмотрим альтернативу. Важнейшим методом гуманитарных наук является герменевтика, «наука о понимании» или «искусство интерпретации». Первоначально, в XVI веке, герменевтика зародилась как метод ограничения библейских истин и античных текстов рамками единственно истинного толкования. Однако в XIX веке немецкий философ Вильгельм Дилтей подключил к этому процессу и читателя. Дилтей рассматривал понимание как психологическую реконструкцию. Прежде всего он хотел отграничить «понимающие гуманитарные науки» от «только объявляющих естественных наук». В XX веке Мартин Хайдеггер попытался показать, что в принципе любая форма знания должна основываться на интерпретации.

И действительно, не имеет ли любая наука, любая идеология, любая религия предпосылки, создающие основу для всех дальнейших высказываний?

Эти предпосылки внутри системы — будь то религия, или искусство, или наука — не ставятся под сомнение. Затем каждый воспринятый факт нуждается в интерпретации: что означает воспринятое явление?

Теперь мы можем спросить уже по-другому: функционирует ли метод получения знаний? Мы спрашиваем не об «истине», а лишь о том, выполняют ли научное высказывание или теория ту функцию, которую мы хотим, чтобы они выполняли. Но тогда — тогда, разумеется, научные методы должны быть так же разнообразны, как и использующие их люди, имеющие самые разные желания. Но на самом ли деле естественные науки «объявляют» факты и на самом ли деле гуманитарные науки «понимают»? Не совершает ли искусство то же самое?

Если мы обратимся к истории науки, мы увидим, что великие открытия никогда не совершались методически. Каждое большое новшество основывалось на новой идее, интуиции, вдохновении, сновидении — на событии, выходящем за рамки привычного.

Великие ученые не были объективны. Они не придерживались научных правил. Путь к новым рубежам они отыскивали не утомительными маленькими шажочками, а отваживаясь на прыжок в неизвестное.

Лао-цзы

Кто не видит малого, потерпит неудачу в большом. Так как мудрый беспристрастно в начале видит конец, в малом — большое, то ему и самое тяжелое и рискованное дается легко.

Лао-цзы

Когда в Древней Греции расцветала философия, в Индии и Китае полностью независимо также развивались великие философские учения. Один из древнейших философов известных нам жил более 2500 лет назад в Китае — речь идет о Лао-цзы, основателе даосизма.

Примерно за 600 лет до н.э. в провинции Чу (сегодня Хунан) родился Ли Боян, позже получивший почетное имя Лао-цзы, т.е. «старый мудрец ». До нас не дошли сведения о его юности, воспитании и учителях. Мы знаем лишь, что он некоторое время состоял архивариусом в царском архиве. Сам же он написал лишь одну книгу, и то не полностью добровольно.

А именно, когда Лао-цзы собрался совсем отойти от мира и отправился в горы, на пограничной заставе ему встречается начальник заставы Ин Ки, который просит его: «Учитель, я вижу, что ты хочешь уйти в одиночество, — я прошу тебя, запиши для

меня свои мысли». Лао-цзы делает ему это одолжение и записывает около 5000 слов. Затем отправляется дальше — и больше его никто не видел.

Однако эта книжица, вероятно, является одним из самых великих произведений мировой литературы. Она была переведена более чем на 130 языков — «Дао-дэ-цзин», «Книга о силе пути». Мы вернемся к ней; сначала же поведаем еще пару историй о жизни старого мудреца. Большинство из этих рассказов сложены о беседах, которые Лао-цзы вел с другим великим китайским мудрецом, Конфуцием. Но записаны они были лишь многие годы спустя последователями даосизма, поэтому, как легко можно понять, Конфуций всегда остается в проигрыше.

Однажды во время своего путешествия Конфуций пожелал проведать Лао-цзы и подарить ему свои книги. Но Лао-цзы не захотел их принять. Тогда Конфуций начал объяснять, что в них написано. Через некоторое время Лао-цзы перебил его: «Вы пытаетесь сказать сразу слишком многое. Скажите мне лишь, что самое существенное в ваших мыслях».

«Это человечность и справедливость», — ответил Конфуций.

«Подразумеваете ли вы, что они являются частью природы человеческой? »

«Да, ибо существо хорошего человека несовершенно без них».

«Что же, по вашему мнению, такое человечность и справедливость? »

«Любить все человечество беспристрастно!»

«Увы! — засмеялся Лао-цзы. — Вы говорите, словно пророк. Не бессмысленно ли говорить о

любви ко всему человечеству? Не нужно ли сначала признать пристрастие, чтобы затем говорить о беспристрастности? На небе сияют Солнце и Луна, растут живые твари в воде и на земле, цветут деревья. Почему вы не следуете просто своим природным склонностям? Почему вы разводите вокруг этого столько шума? Ах, я боюсь, что вы лишь нарушаете природу человеческую!»

В другой раз Конфуций спросил «старого мудреца », как следует относиться к культу предков. Учитель ответил: «Люди, о которых вы говорите, давно истлели. Если благородный человек живет в правильное время, он вызывает славу и почтение, если нет, он умирает и на его могиле растут сорняки. Мой дорогой, откажитесь от своего тщеславия и своих великих планов — все это не имеет для вас самого никакой ценности. Больше мне нечего сказать!»

В этих двух историях уже приоткрывается сущность учения Лао-цзы. То, о чем, как правило, заботятся люди, стремление к почету, славе, власти и богатству, а также и «высшие» цели, такие как ум, справедливость или любовь к людям, — в итоге не является подлинными целями. Они не делают человека счастливее или довольнее. Конечно, их противоположность не лучше — разумеется, Лао-цзы не проповедует глупость, несправедливость или презрение к людям.

Но что лее тогда остается? Поверхностный наблюдатель мог бы подумать, что это безразличие. Но и это не соответствует представлениям Лао-цзы.

В Дао-дэ-цзин, книге о силе дао, мы находим отрывок, который, возможно, прояснит то, что имеет в виду Лао-цзы.

Когда все в Поднебесной узнают, что прекрасное является прекрасным,

появляется и безобразное. Когда все узнают, что доброе является добром, возникает и зло.

Поэтому бытие и небытие порождают друг друга, трудное и легкое создают друг друга, длинное и короткое взаимно соотносятся, высокое и низкое взаимно определяются, звуки, сливаясь, приходят в гармонию, предыдущее и последующее следуют друг за другом.

Итак, противоположности отделены друг от друга только при поверхностном рассмотрении, так же как и две стороны монеты, которые все же остаются одной монетой. С точки зрения даосизма противоположности всегда являются полюсами одного целого; поэтому такой образ мыслей обозначается как полярное мышление. Китайская философия для полюсов использует понятия, которые, наверное, лучше будет перенять и нам, поскольку в нашем языке нет подходящих выражений. Эти два парных понятия называются инь и ян. При этом инь и ян не являются чем-то определенным, это не женское-мужское, и не доброе-злое, и не светлое-темное, и даже не неизвестные китайские божки — они просто представляют принцип полярности.

Вероятно, вам известен этот символ инь-ян. Стоит рассмотреть его повнимательнее: белое и черное находятся в постоянном движении, одно есть не следствие другого, а скорее, его предпосылка. Если убрать черное, то и белое потеряет свою форму, и наоборот.

Продолжение приведенного выше отрывка из «Дао-дэ-цзин » звучит так:

Поэтому совершенномудрый,

совершая дела, предпочитает недеяние;

излагая учение, не прибегает к словам;

вызывая изменения вещей, он не осуществляет их сам;

создавая, не обладает тем, что создано;

приводя в движение, не прилагает к этому усилий;

успешно завершая что-либо, ничего не берет.

Поскольку он ничего не берет, он не может потерять.

Таким образом, даосист не действует сам, а дает чему-то произойти. Но как же это себе представить? Одним из центральных понятий даосизма, которое довольно трудно постичь западному мышлению, является у вэй, недеяние. При этом недеяние нельзя равнять с отдыхом, леностью и ничегонеделанием, даже несмотря на то, что из этого получилась бы весьма приятная философия. Но все не так банально. У вэй — это активное недеяние, позволяющее процессам «совершаться»; человек делает то, что следует сделать, не допуская никакого насилия (например, против собственной природы), — он следует дао.

И снова мы наталкиваемся на ограничение, созданное нашей речью. Дао нельзя объяснить. И «Дао-дэ-цзин» начинается такими словами:

ДАО, которое может быть выражено словами,

не есть постоянное дао.

Имя, которое может быть названо,

не есть постоянное имя.

Конечно, это трудно дается, это не предназначено для западного рассудка. Чего же придерживаться в этом учении? Этот вопрос уже полностью противоречит философии дао.

Попробуем приблизиться к пониманию дао по-западному (хотя это приближение, наоборот, увеличивает дистанцию) и спросим, что же означает слово «дао». Его можно перевести как «путь», «движение природы» или как «разум».

Все ясно?

Как бы не так.

Дао нельзя анализировать. Но познать его все-таки можно: при помощи медитативного рассмотрения природы. Можно даже «научиться» дао, однако не путем разъяснений, а путем парадоксов или поэзии. (Один из парадоксов заключается в том, что Лао-цзы использует более 5000 слов, чтобы провозгласить свое учение о безмолвии.)

В «Дао-дэ-цзин » мы читаем и следующие строки:

Верные слова не изящны. Красивые слова не заслуживают доверия. Добрый не красноречив. Красноречивый не может быть добрым.

Собственно говоря, очень хорошие слова...

Кто говорит о дао, не знает дао. Кто спрашивает о том, что такое дао, тот не услышал дао. Нет ничего, что можно было бы спросить о дао, и никаких ответов.

Но что же такое дао?

И не спрашивайте!

Некоторые в этом месте зададут себе вопрос: может, Лао-цзы вообще не был философом, а был «просто» поэтом? Совсем не глупый вопрос. В действительности образ мыслей Лао-цзы о мире значительно отличается от того, что мы встречаем у наших западных философов. Но Лао-цзы пытался решить совершенно особую проблему: он хотел сказать что-либо о вещах, которые, собственно, невозможно выразить словами, а можно лишь каким-либо образом «почувствовать». Так сразу становится понятно, в чем заключена трудность. Можно ли вообще что-нибудь сказать о невысказываемом?

Высказать невысказываемое

О чем невозможно говорить, о том нужно молчать.

Людвиг Витгенштейн

Если бы все существенные вещи можно было бы просто выразить словами, если бы какой-нибудь мудрец рассказал нам, какова же мудрость и как ее достичь, мир бы выглядел иначе. Однако наш язык плохо подходит для рационального философствования; понятия расплывчаты, неоднозначны, частью противоречивы. Некоторые философы даже считали, что все философские проблемы — кажущиеся и что они сразу бы разрешились, если бы были четко заданы значения всех слов. Но, разумеется, выяснение значений слов — занятие бесплодное: как же иначе можно пояснить значения слов, если не другими словами?

Собственно говоря, нечеткость значений слов не является их недостатком, а как раз их преимуществом: слово объединяет группу предметов или понятий. Речь была бы невозможна, если бы для каждого предмета существовало свое слово — было бы столько же слов, сколько предметов. Например, слово «стол» обозначает всю группу предметов мебели с определенными приблизительно одинаковыми свойствами; когда мы говорим о столе, как правило, не составляет проблем понять друг друга. Но даже такое простое слово как «стол» — или, по

Платону, «идея» стола— неизбежно связано с неоднозначностью.

Это становится понятным, когда отдельные характеристики стола приближаются к своим пограничным значениям. Является ли еще столом «стол» с ножками в 1 сантиметр высотой? А если ножки 4 метра в высоту? Насколько маленькой может быть крышка стола, чтобы его еще можно было назвать столом? Как различить высокую скамью и низкий стол? Можно ли будет назвать столом металлический лист, который при помощи магнита парит на уровне живота? Будет ли называться столом «стол », рассыпающийся на части, если на него положить яблоко?

Несмотря на это, как правило, у нас не возникает проблем с тем, чтобы узнать стол, когда мы его видим. Размытость понятия как раз и есть его сильная сторона: самые различные предметы мы можем называть в соответствии с их формой или функцией, чтобы сообщить другим, что мы — приблизительно! — имеем в виду.

Кроме того, точное определение понятий ничего бы не принесло, так как оно, фактически, привело бы к созданию полностью нового языка, а пограничные случаи вынуждено было бы оставить неопределенными. Да и не имеет смысла задавать минимальный и максимальный размер крышке стола: очень трудно было бы объяснить, почему доска, превышающая размер на 1 квадратный миллиметр, уже не подходит для столешницы.

Все трудности возникают, когда мы сталкиваемся с пограничными случаями. Только они создают

проблемы. А философия является как раз «наукой пограничных случаев». Она редко оперирует такими конкретными вещами, как стол, а чаще менее осязаемыми: бог, бесконечность, истина, справедливость, жизнь, бытие и тому подобные. Наверное, не нужно объяснять, что такие понятия, как истина, душа или справедливость, значительно более размыты.

Другая проблема, связанная с языком, возникает тогда, когда мы хотим выразить нелинейные и многомерные представления, например, когда мы говорим о чувствах или ощущениях, когда мы хотим сказать, как можно делать два дела одновременно (конечно, мы можем употребить слово «одновременно », но одновременность в речи представлена последовательным перечислением). Или когда мы говорим о дао. Или когда мы размышляем о таких вещах, как квантовая теория, корпускулярно-волновой дуализм, пространственно-временной континуум. Конечно, мы можем говорить об этих вещах аналитически, раскладывая одно за другим, можем математически подсчитать — но не представить.

Существенные вещи невозможно выразить словами. Речь для этого не «предназначена». Речь возникла по прагматическим причинам: от первобытных звуков, обозначавших предупреждения, через все более сложные звуки, обозначающие все более сложные ситуации, до тех пор, пока не возникла речь. Наше выживание не зависит от того, знаем ли мы точно, что такое «стол» или что такое «душа» (и есть ли она вообще).

«Зорко одно лишь сердце. Самого главного глазами не увидишь», — считал писатель Антуан де Сент-Экзюпери, автор «Маленького принца».

Как же научиться выражать существенные вещи? Или нам действительно нужно молчать о том, чего мы не можем выразить словами?

В быту мы гораздо понятнее сообщаем о своих чувствах движениями тела, чем речью. Но как же быть с абстрактными философскими понятиями? Можем ли мы говорить о них? Можно ли высказать невысказываемое?

На деле как раз это совершают поэты. Они используют язык не в его обозначающем качестве: когда поэт говорит о восходе солнца, ему важно не оптическое явление, а ощущение, возникающее у человека, увидевшего восход солнца.

На западе господствует мышление, подчеркивающее все точное, аналитическое, линейное. Результатом такого мышления является то, что мы можем строить невероятно сложные механизмы, очень сильно развили математику и физику и для решения многих проблем можем предложить четко воспроизводимые стратегии поведения. Однако возникает вопрос: не идут ли все эти уточнения и углубления в ложном направлении; действительно ли совершенная точность и линейность — это самое важное? Куда может привести нас такой образ мышления?

Границы аналитически-одномерного мышления не только становятся хорошо видны при рассмотрении классических философских проблем, при обсуждении чувств, произведений искусства или впе-

чатлений, но все отчетливее проглядывают в основной сфере западного мышления, в технологии.

В наше время уже нередко можно услышать, что последствия вмешательств в сложные системы, например в экосистемы, невозможно предусмотреть аналитически. Слишком много факторов действует одновременно, взаимно влияя друг на друга.

Однако и в менее сложных случаях наука не может удовлетворить свои потребности. Это демонстрирует, например, известная «проблема трех тел». Суть ее состоит в том, чтобы для трех тел (планет, атомов и др.) по известным начальным условиям — масса, скорость и координаты — рассчитать орбиты обращения, исходя из их взаимного притяжения. Для двух тел это не составляет большого труда, но уже с тремя телами в математике до сих пор не удалось найти аналитического решения.

Удивительно, что некоторые ученые все еще находятся в заблуждении, полагая, что возможна точная наука о человеке, о его социальных взаимосвязях, или точная философия; ведь уже должно бы стать всем ясно, что точность существует только в самых исключительных случаях (например, в математике).

Восточному же мышлению гораздо лучше знаком целостный, многомерный образ мыслей, чем нам. Конечно, это приводит к недоразумениям, когда западные люди пытаются воспринять восточные мысли. Такие мысли передаются при помощи речи (как правило, в переводе!), без связи с культурой и лежащим в их основе образом мышления. Когда сло-

ва были написаны, они были использованы в целостном виде; однако когда мы их читаем, мы часто воспринимаем их как «описания фактов». Разумеется, это приводит к всевозможным недоразумениям.

Обратимся за примером к китайским искусствам. Когда в «дыхательной гимнастике» цигун речь идет об «энергиях», это не означает «фактически», что протекает какой-либо ток. Подобный «ток» естествоиспытатель, конечно, не может измерить, что и ведет к различного рода напрасным дрязгам между учеными и представителями академической медицины, с одной стороны, и западными последователями этого учения — с другой. Удивительно, но спор основан прежде всего на том, что обе партии ссылаются на «фактические » данные. При этом сторонники «тонковещественных», нематериальных «сил» совершают «ошибку перевода ». И тогда ученые, разумеется, охотно указывают на противоречия, возникающие по отношению к хорошо обоснованным научным понятиям.

Когда в цигун описывается, как нужно направлять энергию с потоком воздуха в живот, а оттуда вдоль по позвоночнику в голову, то всякому будет ясно, что «фактически» воздух не проникает в живот, в позвоночник, в голову. (Если все же проникает — нужно обратиться к врачу.) Что же кроется за этими «энергиями»? Действительно ли речь идет о нематериальных, «тонковещественных» субстанциях, которые текут сквозь тело?

Что происходит, когда человек делает упражнение? Он концентрирует свое внимание на определенных участках организма, что вызывает опреде-

ленные неврологические, гормональные и мышечные реакции, оказывающие положительное воздействие. Потребовались бы исследования в течение нескольких десятилетий, чтобы научно изучить все отдельные процессы, и все равно это не приведет к пониманию совокупного процесса или к возможности его воспроизвести. Но, кроме всего прочего, не имеет значения, какой аналитической точки зрения мы будем придерживаться; даже если «тонко-вещественные потоки» «действительно» существуют — речь идет совсем не об этом!

В восточном мышлении на переднем плане находится целостность. И оно способно описывать процессы, которые совершенно недоступны аналитическому подходу.

С «мистикой» это никак не связано. Мы часто слышим утверждение, что западное мышление более рационально (неважно, в положительном или отрицательном смысле). Это утверждение неверно. Западное мышление лишь более аналитично. Являются ли разрушение окружающей среды и стремление к накоплению имущества более рациональными — в этом хочется сомневаться.

Можно высказать невысказываемое, но только слушатели должны осознавать, что произносимые слова не следует понимать в буквальном, фактическом смысле. И нельзя сказать, чтобы такое выражение мыслей для нас было полностью неизвестно — ведь вся поэзия основана именно на этом.

Между тем западная философия плохо умеет пользоваться этим методологическим подходом.

Из-за этого и речь большинства философов запада крайне сложна для понимания.

Напротив, в даосизме отчетливо просматривается концепция целостности. Парадоксы и противоречия в тексте — это парадоксы и противоречия с аналитической точки зрения, что, конечно, не означает, что их можно как-либо «решить». Они есть и остаются противоречиями: просто дело не в том, чтобы добывать из текста «смысл»! Слова должны рождать образы, которые будут приводить к своего рода образному пониманию. И это понимание отличается от «статичного» понимания, к которому мы приходим через анализ. Восточное понимание гораздо больше похоже на постоянно продолжающийся процесс; это живое понимание.

В основе восточного типа понимания лежит не мистика, а глубокая рациональность. Даосизм не соответствует нашей потребности в уверенности. Вместо абсолютной уверенности мы имеем здесь дело с постоянно меняющимся наблюдением, к которому нельзя приблизиться при помощи аналитических размышлений или при помощи иррационализма с налетом мистики. Или как пишет Лао-цзы в дао-дэ-цзин:

Если люди устранят святость и отбросят умничанье, это принесет им стократную пользу.

57

Сократ

Кого не бьет слово, того не ударить и палкой. Сократ

Сократ, возможно, известнейший из всех философов, тоже не оставил после себя никаких записей своих мыслей. Еще одно подтверждение того, что любовь к мудрости нельзя передать буквами. Хотя, конечно, обратной стороной является то, что все, что мы о нем знаем, пришло к нам из вторых рук. Самым прилежным с этой точки зрения был Платон, известнейший ученик Сократа. Но так как у Платона был дурной обычай вплетать свои собственные мысли в сообщения о Сократе, то ученые спорят до сегодняшнего дня, как же действительно жил и думал Сократ. Однако не позволим отвлекать свое внимание подобными мелочами и начнем оттуда, откуда все начинается: с рождения...

В год правления архонта Асефия, в шестой день месяца таргелион (в день, посвященный богине Артемиде) у афинского скульптора Софрониска и его жены, повивальной бабки Фенареты, родился мальчик. Прежде чем вы начнете искать в энциклопедии: это был 470 год до н.э., а мальчик — вы, конечно, уже догадались — Сократ.

Как было заведено, юноша сначала выучился ремеслу своего отца — он стал скульптором. И, веро-

ятно, неплохим скульптором. По крайней мере выставленные в акрополе изваяния харит (богинь, которые у римлян позже стали называться грациями), как говорят, принадлежали руке Сократа.

У отца, судя по всему, дела шли хорошо, ибо после смерти родителей Сократу досталось наследство, позволившее ему жить хоть и скромно, но материально независимо. Его даже хватило, чтобы жениться. Дама, с которой он сочетался браком, стала почти так же знаменита, как и он сам; вероятно, это самая известная из жен философов — Ксантиппа.

Действительно ли она была такой сварливой, как гласят легенды? Доля правды в них все-таки есть; и неудивительно, ибо Сократ не выдерживает никакой регулярной работы. Он чувствует в себе призвание философа — уже тогда это было малодоходное занятие.

Итак, Ксантиппа верна себе: когда Сократ дома, она бранится, когда он выходит из дома, чтобы беседовать с друзьями и посторонними, она ругается, а когда он однажды стоял возле своего дома и разговаривал с друзьями, она вылила ему на голову бадью с грязной водой. Философ принимает все невозмутимо.

Когда некто спросил его: «Сократ, мне жениться или нет? » — он ответил: «Что бы ты ни сделал, ты об этом пожалеешь! »

Писаным красавцем Сократ не был. Многочисленные бюсты, дошедшие до наших дней, изображают его как приземистого мужчину с растрепанной бородой, лысиной и плоским носом. Даже его ученик Алкивиад, который был в него прямо-таки

влюблен, говорит: «Я утверждаю, что он довольно схож с сатиром Марсием...» (Если вы еще ни разу не встречали сатира, поверьте на слово: посчитать комплиментом красоте такое сравнение было никак нельзя.) Однако тем прекраснее его внутренний мир, и аристократическая молодежь Афин следует за невзрачным философом.

Но прежде чем мы последуем за Сократом в Афины и послушаем его речи, нужно упомянуть еще кое-что, что не всегда связывается с мудростью. Например, это война. В те времена Афины снова и снова ввязывались в военные действия. И Сократ как гражданин Афин участвовал в трех походах. Несмотря на то что он не был прилежен в работе, его нельзя было назвать слабаком. Он был в довольно хорошей форме не только духовно, но и телесно. Каждый день он занимался гимнастикой и закалялся.

На войне — хотя и не только там — это оправдывало себя. О солдате Сократе (он идет как простой гоплит, то есть пеший воин) рассказывают удивительные вещи. Он не только безропотно сносит все лишения, идет босиком по снегу и льду и не устает от многочасовых переходов, но также отличается необычайной отвагой. В конце одной проигранной битвы, когда все его товарищи в беспорядке отступали, он один спокойно и прямо шел возле военачальника, наблюдая за своими и врагами. В другом сражении он спасает жизнь Алкивиаду и Ксенофонту.

Но на войне ли, в мирное ли время — Сократ не может не философствовать. Его философия рож-

дается не в спокойной каморке, а прежде всего в беседах с людьми. Он все время ищет собеседника, который знает больше, чем он сам, — а как же ему еще учиться? Однако каждый раз со стороны не похоже, чтобы собеседники действительно знали больше.

Итак, как было сказано, Сократ идет вместе с войском и размышляет о мужестве. Для размышлений он выбирает эксперта — военачальника Лахета.

Сократ: Лахет, что же это такое — мужество?

Лахет: Но, клянусь Зевсом, Сократ, это нетрудно сказать. Если кто добровольно остается в строю, чтобы отразить врагов, и не бежит, знай, это и есть мужество.

Сократ: О, я уже вижу, что неясно выразился. Как же быть с всадниками, которые сражаются, то наступая, то отступая?

Лахет: Да, и они тоже мужественны.

Сократ: То есть мужество может проявиться и в отступлении.

Лахет: Конечно.

Сократ: Но какова же суть мужества?

Лахет: Мне кажется, можно сказать, что мужество — это некая стойкость души.

Сократ: Любая стойкость? Ведь ты причисляешь мужество к добродетелям?

Лахет: Так и есть. Даже одна из замечательнейших добродетелей.

Сократ: То есть стойкость, сопряженная с разумом, — большая добродетель.

Лахет: Конечно.

Сократ: Но не сопряженная с неразумностью?

Лахет: Ни в коем случае!

Сократ: Итак, по твоим словам, мужество — это разумная стойкость.

Лахет: Да.

Сократ: А как же, если бы кто-нибудь разумно обходился с деньгами и стойко вел свои дела, так, чтобы они приносили ему доход, — назовешь ли ты это мужеством?

Лахет: Нет, конечно, клянусь Зевсом!

Через некоторое время к беседующим присоединяется Никий, другой знаменитый военачальник. Они пытаются найти все новые определения мужества, но ни одно не может выдержать вопросы Сократа. Диалог заканчивается, когда Сократ произносит: «Мы так и не решили, что лее такое мужество ».

Итак, Сократ вовсе не всезнайка — наоборот. Он сам ничего не утверждает, а лишь спрашивает. О своих собственных знаниях он даже говорит: «Я знаю, что я ничего не знаю».

Это не обязательно признак скромности. Он считает: «И все-таки я знаю больше, чем иные. Никто из нас, как мне кажется, не знает, что есть благо и что есть справедливость. Но иные думают, что знают — и не знают; а я, который ничего не знает, и не думаю, что знаю, то есть все-таки знаю чуть больше, чем иные, так как не думаю, что знаю то, чего не знаю».

После войны Сократ сталкивается с неожиданным обстоятельством. Число жителей Афин за вре-

мя войны сильно сократилось, и было принято решение, что каждый гражданин должен иметь детей от двух женщин. Сократ, вздыхая, следует букве закона и берет вторую жену, юную Мирто, которая позже родит ему двоих детей; еще один сын уже родился от Ксантиппы.

Сократ отличается храбростью не только в битве, но и в политической жизни. Однажды его выбрали в совет пританов (судей). Как раз в то время, когда он был председателем совета, к смерти противозаконно приговорили девять стратегов. Однако Сократ отказывается от этого решения. Народ рассердился на него, даже влиятельные люди высказывают недовольство, но Сократ не дает себя запугать. Вероятно, его убили бы еще тогда, если бы вскоре правительство не было распущено.

Со своей любовью к справедливости и поискам истины Сократ наживает не только друзей.

И он действительно — в отличие от своих предшественников, софистов — ищет истину. Он ищет истину, задавая вопросы. Хотя сам он истины не знает, но он познает, что люди, с которыми он беседует, ее тоже не знают. И этот факт он пытается объяснить людям — настойчивей, чем многим бы хотелось. Так как он согласно своей методике не навязывает людям готового знания, а, наоборот, «достает» знание из них, словно повитуха — ребенка, эту методику мы называем «майевтика», повивальное искусство. (Может быть, его действительно вдохновила к этому его мать?) Но люди не всегда хотят рождать истину...

Сократ ходит по улицам Афин, облегченно произносит на рыночной площади: «Сколько же есть вещей, без которых можно жить!» — и с каждым, кто останавливается, заводит беседы о богах и о мире. При выборе собеседников Сократ не делает никакого различия: военачальник, благородный человек или ремесленник — никто не застрахован от встречи с ним. Нередко афиняне проявляют недовольство, когда Сократ в очередной раз показывает им их собственное незнание. До нас дошли сведения, что его даже били. Ведь среднестатистический гражданин Афин не понимает Сократа. Его речи рассматривают как каверзы, фразерство и брюзжание, так как он, раскрыв невежество собеседника, сам признается, что тоже ничего не знает. Даже поэты не проявили понимания по отношению к поиску Сократом истины. Великий поэт-комедиограф Аристофан выводит Сократа как шутовской персонаж в комедии «Облака», там он называет его «священнослужителем речей плутовских» и «болтуном величия».

Хоть это и не слишком лестно, но всё же имело меньше последствий, чем утверждение, что Сократ богохульствует и совращает молодежь. Своими вопросами о справедливости и добродетелях он вызвал подозрение у влиятельных людей. Его вопросы о сущности богов были восприняты как попытки разложения религии. А так как он сам бездельник и его ученики за ним следуют, то он развращает молодежь Афин. Разумеется, оба обвинения — колоссы на глиняных ногах. Ожидалось, что Сократ при помощи блестящей защитной речи избегнет западни.

Жестокая ошибка! В своей известной защитной речи, «Апологии», какой ее зафиксировал Платон, Сократ еще больше восстанавливает против себя судей.

Процесс протекал примерно так: обвинители (так сказать, «прокуроры») произнесли свои речи. Затем Сократ произнес первую защитную речь. В этой речи он не только защищает себя от обвинений, но и оправдывает весь свой образ жизни. Он совсем не думает о том, чтобы попросить о снисхождении — и не получает его. 500 судей выносят приговор: виновен. Во второй части приговора речь идет о мере наказания. При этом обвиняемый сам может высказаться за какое-либо наказание. Сократ высказывается за публичное чествование и даровое пропитание. Суд возмущен подобной дерзостью и приговаривает его к смерти. В последней части «Апологии» Сократ произносит заключительное слово, в котором объясняет, что смерть следует оценивать положительно: либо для умершего прекращаются какие-либо ощущения и вместе с тем завершаются все страдания и тревоги, либо же это есть переход отсюда в другое место, где пребывают все умершие. Это, считает Сократ, было бы «несказанным блаженством» — встретиться с Одиссеем, Гомером и другими интересными людьми. В конце Сократ иронично замечает, что там-то уж не убивают за вопросы.

Итак, Сократа приговаривают к смерти, и его друзья хотят уговорить его бежать; возможно, даже суд исходил из того, что Сократ выберет эту возможность. Однако он отказывается. Не потому, что

он сдался, и не из страха, а потому, что он считает, что побег изменил бы его образ жизни, а как раз этого он не хочет ни в коем случае. Философу исполнилось 70. Возникает мысль, что он совершенно сознательно все так устроил, чтобы его приговорили к смертной казни. Возможно, ему также было ясно, что именно из-за своей смерти он станет бессмертным.

Итак, Сократ должен принять смерть от кубка с ядом. Рано утром к нему еще раз приходят друзья, чтобы поговорить с ним. В темницу приходят и его две жены Ксантиппа и Мирто с тремя детьми, но он вскоре отсылает их.

Весь день он как обычно беседует со своими друзьями. Когда наступает вечер, он велит принести кубок с ядом. (Это знаменитый «яд цикуты»; однако картина смерти Сократа — он умер спокойно и без судорог — свидетельствует скорее против отравления цикутой.)

На вопрос друзей, как его похоронить, отвечает, смеясь: «Как хотите — если уж я от вас не ускользну!» В конце концов, труп Сократа — уже не Сократ. Так он пытается успокоить своих друзей. Затем выпивает яд. Вскоре Сократ умирает — знаменитейший из греческих философов, в году 399 до н.э., в возрасте 70 лет, от яда и от боязни своих сограждан задумываться о жизни.

Для Сократа характерно, что он постоянно находился в поисках истины. Тем самым он основательно отличался от своих коллег-современников, софистов, разъезжающих учителей философии, ко-

торые обучали риторическим трюкам и придерживались мнения, что абсолютной истины нет вообще. Сократ, разумеется, категорически отвергал учение софистов и ревностно продолжал искать истину — правда, так и не находя ее. Может быть, он искал не там, где нужно? Или воистину нет никакой истины? Как считаете вы? Давайте поразмыслим, что же такое истина.

Что такое истина?

Что темное — то светлое, что мутное — то ясное, что медленное — то быстрое, но что истинно — то истинно. Джеймс Тюрбер

Не только судей, но и философов интересует, что такое истина. Однако последние задаются еще и вопросом, а есть ли истина вообще.

Не глупо ли спорить о том, есть ли вообще «истина »? Возможно, более или менее трудно найти эту истину, но «в принципе» нечто должно быть либо истинно, либо неистинно. Возможно, в отдельных случаях мы не знаем этого и, возможно, никогда не узнаем, но ведь не может же быть что-то одновременно истинно и ложно. Или?..

Наверняка вам сразу вспомнились примеры высказываний, где важность того, истинны они или ложны, сомнительна. «Красный — красивый цвет» — правда или ложь? «Если бы лошади могли летать, самолеты бы не придумали» — правда или ложь? «Это предложение ложно»— правда или ложь? «Еловая шишка, падающая в лесу на землю, производит шум, даже если его никто не слышит», — правда или ложь?

Вот уже несколько самых различных примеров, которые показывают, что в вопросе об истине все не так просто.

Как же обстоит дело с высказываниями типа «красный — это красиво »? О вкусах не спорят, гласит пословица. (Это правда? Иногда кажется, что о них как раз можно очень хорошо поспорить...) То есть по отношению к ощущениям нельзя указать, что истинно, а что ложно? Являются ли такие высказывания в принципе неопределенными?

По крайней мере, существуют слова «красивый» и «безобразный», которые на чем-то основываются. Конечно, мы довольно гибко используем слова, но в известных границах. Например, если я произношу слово «машина», чтобы обозначить то, что остальные люди называют словом «карандаш», то у меня возникнут проблемы. Если я возьму этот пишущий предмет в руку и буду утверждать, что это машина, то мое высказывание в глазах всех остальных людей будет просто ложным. Вернемся к правдивости или ложности высказывания «Красный— это красиво»: нужно опросить репрезентативную выборку из популяции, находят ли они, что красный цвет красивый; если люди согласятся, то красный — это красиво и высказывание истинно.

Скорее всего вас не вдохновит этот метод поиска истины. Он как-то противоречит тому, что мы понимаем как сущность истины. Нечто истинное должно быть истинно для всех людей, а не только для некоторых. Истина не зависит от того, согласны ли с ней люди; нечто может быть истинно, даже если этого никто не признает.

Вопрос об истине уводит в более эзотерические области, чем кажется на первый взгляд.

Коротко рассмотрим и другие приведенные примеры, где понятие об истине вызывает проблемы.

«Если бы лошади могли летать, самолеты бы не придумали». Это высказывание, хотя и не слишком реалистичное, по крайней мере кажется логичным. Но истинно ли оно? Мы все, наверное, можем сойтись на том, что то, что у лошадей есть крылья, неверно (во всяком случае сегодня; в греческой мифологии по этому вопросу было другое мнение). Но в высказывании говорится не о том, имеют ли лошади крылья, лишь утверждается нечто о последствиях того, что у лошадей были бы крылья (что, как уже было сказано, не соответствует действительности). С логической точки зрения подобное высказывание типа «если», в котором первый элемент контрафактен (противоречит фактам), всегда верно. Это звучит на первый взгляд (или на первый «слух»?) странно. Как, например, обстоит дело с предложением: «Если бы я был слоном, я бы умел летать». Так вот, я — насколько мне известно - слоном не являюсь. И летать я тоже не умею. Таким образом, высказывание вполне консистентно. Проблема в том, что на слово «если » мы реагируем внутренним представлением, которое временно рассматриваем как некоего рода альтернативную реальность, и в этой альтернативной реальности слоны также не летают.

Но «если бы я был слоном... » — был бы это еще я?

Таким образом, контрафактные высказывания типа «если» логически всегда верны. Перед нами всегда высказывание одного типа: если принять, что невозможное возможно, то возможно и любое другое невозможное.

Интересным вариантом высказываний, вызывающих проблемы с понятием истины, являются предложения, относящиеся сами к себе, как, например, «Это предложение ложно ». Вероятно, вам тоже известны «парадоксы», построенные по этому принципу.

Истинно ли это предложение? Если бы оно было истинно, то оно было бы (как сообщается в предложении, которое должно быть истинно) ложно. Тогда оно ложно? Нет, ибо если бы оно было ложно, то получилось бы высказывание: это ложь, что это предложение ложно. Значит, оно истинно. И так далее...

Действительно, интересное свойство подобных предложений заключается в том, что мы довольно скоро понимаем: невозможно не только практически решить, истинно предложение или ложно, но и принципиально.

Можно продолжать в том же духе и сконструировать предложение, которое для определенного человека будет ложно, в то время как для всех остальных оно будет истинно. Можете себе такое представить? Вот пример такого высказывания:

«Саша не может считать это предложение истинным, не вызвав противоречия».

Если бы Саша считал это предложение истинным, тогда возникло бы противоречие. А именно, тогда он считал бы истинным, что он не может считать это предложение истинным, не вызвав противоречия. Если же он будет считать его ложным, то противоречие не возникает. Пока все хорошо: значит, пред-

ложение ложно. Нет! Ибо любой другой (но не Саша, как это подчеркивается в предложении) может считать предложение истинным, не запутываясь в противоречиях.

Последнее высказывание «Еловая шишка, падающая в лесу на землю, производит шум, даже если его никто не слышит» многие люди посчитали бы верным. Но почему, собственно? Ведь в этом случае не только практически невозможно установить истину, но и принципиально: предложение исключает эту возможность per definitionem (по определению). То, что никто этого не слышит, является условием — довольно нечестно со стороны предложения. В этой плоскости предложение уже кажется лишь довольно неуклюжим трюком, попыткой навести таинственность.

Но за ним скрывается нечто большее, а именно вопрос о том, может ли нечто быть истинно, если об этом никто не знает. Является ли истинность свойством вещей?

Все это, кажется, имеет не слишком большое значение для обыденной жизни. Поэтому в заключение наших размышлений об истине приведем более жизненный пример.

Господин Зарайский после окончания рабочего дня обсуждает некоторые вопросы бизнеса со своей коллегой, госпожой Спириной, в уютном баре. Оба выпивают несколько больше нужного и обнаруживают, что время уже позднее. Навеселе и пошатываясь, они добираются до квартиры госпожи

Спириной, которая находится неподалёку. Госпожа Спирина отправляется в свою постель, господин Зарайский удобно устраивается на кушетке. На следующее утро — в субботу — господин Зарайский спешит, уже трезвый, домой, где его ожидает жена со словами: «Ты только скажи мне, ты был у другой женщины — да или нет?»

На первый взгляд легко определить, какой ответ был бы истинным. Да — ведь он действительно был у другой женщины, а именно у госпожи Спириной. Это та истина, которую знает господин Зарайский.

Однако что же произойдет, если он скажет «да »? Как выглядит истина госпожи Зарайской? Да, он был у другой женщины, это означает — для госпожи Зарайской — не только то, что он присутствовал у нее, но и что у него с этой дамой были интимные отношения. Итак, «да» означает (для госпожи Зарайской), что муж ей изменил — что не соответствует истине.

Если же он скажет «нет», то хотя это и не будет истиной в его понимании, но зато те представления, которые этот ответ вызовет у госпожи Зарайской, будут ближе к тому, что действительно произошло.

Это то же самое, что происходит с людьми, говорящими на различных языках: если собеседник не понимает моего языка, мне приходится говорить на его наречии, если хочу ему что-либо сказать. Например, если немец хочет сказать японцу, что он nie (нем. никогда не) курит, то он должен сказать, что он ima (яп. никогда не)* курит...

* Игра слов: японское слово ima (никогда) созвучно с немецким словом immer (всегда). — (Примеч. пер.) -

Вот и мы, подобно Сократу и его «жертвам», не нашли истины. Или мы можем повторить вслед за Ксенофаном, который за сто лет до Сократа написал:

Никто не познал верной истины, и никто не познает о богах и о всех тех вещах, о которых я молвлю. Если ж некто однажды и скажет полнейшую правду — знать о том он не сможет: все догадкой пронизано будет.

74

Аристотель

Кто хочет правильно познать, тот сначала должен правильно сомневаться.

Аристотель

Тому, кто хочет узнать об истоках западного мышления, очень полезно заняться изучением трудов Аристотеля. Он — один из трех людей, которые наложили значительнейший отпечаток на нашу культуру (двое других — Платон и Иисус из Назарета). В лучшую сторону они изменили человечество или в худшую — пусть каждый решает для себя сам, но без этих троих западный мир, даже наш образ мыслей, наверное, развивался бы совсем другим путем.

Вы слышали о Стагире? Нет? Ничего, и в то время мало кто знал об этом провинциальном городке во Фракии, на севере современной Греции. Но именно там в 384 году до н.э. родился Аристотель (поэтому его в философских кругах иногда называют «Стагиритом», так же как Александра называют «Невским», а Иисуса Христа — «Назаретянином»). Он был не благородных кровей, но его семья принадлежала к числу самых уважаемых семей города. Ведь его отец был врачом, причем не каким-то травником, а «лейб-медиком при дворе македонских царей». Эта связь еще сыграет важную роль впоследствии.

Как нередко случается и в наши дни, отец планировал, чтобы сын пошел по его стопам. Однако до этого не дошло: помешало пророчество оракула. Юный Аристотель непременно хотел поехать в духовный центр западного мира того времени, в Афины. Семья спросила совета у оракула, и тот принял сторону любознательного юноши и ответил, что Аристотель должен поехать в Афины и изучить там философию.

Итак, 17-летний Аристотель отправляется в путь и поступает в школу знаменитого Платона. Платону уже за 60, у него множество приверженцев. Аристотель также почитает учителя, однако скоро становится ясно, что он не просто один из многих учеников, а нечто особенное. У Аристотеля появляются совершенно свои идеи и мысли, которые частью значительно отличаются от идей его учителя. Но различия никогда не достигали такого масштаба, чтобы между ними произошел разрыв, и Аристотель почитал Платона вплоть до его смерти, несмотря на то что удалялся от его учения все дальше и дальше.

Внешностью и манерами Аристотель вовсе не походил на великого мыслителя и гения: он невысокого роста, слаб в ногах, с больным желудком и слегка шепелявит. Кроме того, он интересовался модной одеждой, любил красивые украшения, особенно кольца, и придавал большое значение уходу за волосами. Земные блага также были ему не совсем чужды. Позже он даже напишет, что определенное количество имущества необходимо для счастья. Хорошо, что у него богатый и щедрый отец.

Удивительно, что Аристотель так долго оставался вместе с платониками, которые как раз были навязчиво добродетельны и аскетичны; а Аристотель был с ними не только как ученик, но и несколько лет как учитель в Академии Платона. Через 20 лет —Аристотелю уже 37 — Платон умирает. Теперь его гениальный ученик Аристотель должен бы занять его место, однако выбирают Спевсиппа (сама посредственность, но зато племянник Платона). По понятным причинам Аристотель обиделся и покинул Академию.

Сначала он разыскал своего старого друга и товарища по школе, который жил в Малой Азии (сегодняшняя Турция). Гермей за это время сделал политическую карьеру и в качестве князя правил в Ассосе. Он оказался очень гостеприимным, и далее его приемная дочь Пифия была благосклонна к философу — настолько, что Аристотель в конце концов на ней и женился. Однако дружба с Гермеем закончилась печально: напали персы и распяли князя.

Но у Аристотеля уже есть новая работа: македонский царь Филипп призвал его к своему двору в Пелле, столице Македонии, чтобы воспитывать его сына. Сыну как раз исполнилось 13 лет, и еще никто не мог предугадать, что однажды его назовут Александром Великим. Уже через пять лет Александр вступит на трон своего отца.

Аристотель же в возрасте 49 лет возвратился в Афины и открыл там свою собственную школу, Ликей.

Здание, в котором собирались Аристотель и его ученики, представляло собой колонный зал, и философы, дискутируя, расхаживали по нему. Поэто-

му афиняне называли учеников Аристотеля «перипатетиками», что означает не что иное, как «прогуливающиеся». Однако звучит гораздо значительнее.

Здесь начинается самая активная фаза в жизни Аристотеля. Он пишет и пишет — всего было написано 445 270 строк в нескольких сотнях произведений. Когда он не пишет, он размышляет, исследует и собирает знания. Кроме всего прочего он обзаводится огромной личной библиотекой, обширным собранием растений, экземплярами животных со всех тогда известных уголков мира, а также всеми конституциями, которые он может добыть, — всего их получилось 158.

Аристотель хочет узнать все, что можно узнать. Наук в сегодняшнем смысле еще не существовало — так он мигом их изобретает. Космология, метеорология, гидростатика, физика или биология — Аристотель размышляет практически о любой мыслимой области знаний, причем его мысли часто оказываются революционными и остаются одной из основ науки и через тысячи лет.

Конечно, у него случаются и промахи: например, он считает, что куропатки оплодотворяются человеческим дыханием или что головной мозг служит лишь для охлаждения крови. Сегодня, возможно, это звучит смешно; однако представьте, что у Аристотеля не было возможности обратиться к предшествующим знаниям по конкретной теме. (Если учесть еще, что сегодня более 20% жителей США считают, подобно Аристотелю, что Солнце вращается вокруг Земли, можно согласиться, что за это время немногое изменилось.)

Итак, Аристотель был исключительно трудолюбивым человеком.

Одной лишь логике он посвятил шесть книг. Собственно говоря, он эту самую логику и изобрел — и при этом он был настолько основателен, что его теория логики остается актуальной и сегодня, хотя и дополнена в прошлом веке математиком и философом Бертраном Расселом. Логика ничего не сообщает о том, что мы должны думать, но о том, как мы должны думать, чтобы достичь научного познания. (При этом, кстати говоря, ни в коем случае не утверждается, что нет других возможностей получения знаний.) Несмотря на то что нередко и в обычной жизни идет речь о логике, все-таки теория логики скорее предназначена для математиков, поэтому здесь мы не будем сильно углубляться в эту тему.

Вероятно, еще большее значение, чем логика, имела его метафизика, которая зовется «метафизикой», поскольку в его книге она следует после (греч. мета) трудов по физике, то есть науке о природе. Затем метафизикой стали называть в переносном смысле то, что следует «после » физики, то есть то, что выходит за рамки чувственного опыта. В метафизике речь идет о таких понятиях, как бытие, ничто, душа, истина, свобода или бог, что в течение последующих 2000 лет давало повод для различного рода споров и пересудов.

Важнейшими в метафизике Аристотеля являются его так называемые «четыре причины (начала) бытия»: материальная, формальная, производящая и целевая. На примере мраморной статуи эти четыре причины будут такими: мрамор, облик статуи,

скульптор и, наконец, произведение искусства. Аристотель увлекся и «доказательством существования бога»: все в конце концов должно иметь причинное начало, считает Аристотель, а такой причиной, конечно, является бог, «неподвижный перводвигатель» или «первопричина». И это мы слышим от изобретателя логики!

Между тем у Аристотеля и Пифии родился сын Никомах, которого отец, судя по всему, очень любил, ибо посвятил ему свой труд по этике, который поэтому известен также как Никомахова этика. В десяти книгах Аристотель распространяется о разуме, характере, добродетели и счастье. При этом он приходит к заключению, что моральная добродетель — это всегда средний путь между двумя крайностями. Например, храбрость находится посредине между трусостью и безрассудностью. В целом его этика довольно элитарна: абсолютной добродетели и самореализации могут достичь лишь немногие, и уж никак не такие неполноценные существа, как дети, женщины, ремесленники или чужеземцы.

Это, конечно, накладывает отпечаток и на его политическое учение, которому посвящены восемь книг, где он обсуждает преимущества и недостатки различных систем управления — ведь, как уже было сказано, ему были известны 158 различных конституций. Системы управления он делит на монархии, аристократии (греч. аристос — превосходный; то есть господство способнейших) и политии (греч. полис — община, общность людей; то есть участие в решении политических вопросов широкого слоя людей). Он приводит и соответствующие примеры «вырождения»

систем. Монархия может вырождаться в тиранию, аристократия — в олигархию (греч. олигос — немногие; то есть господство немногих влиятельных людей), а полития — в демократию (греч. демос — народ). Аристотель приходит к выводу, что нет одной самой лучшей конституции и что выбор наиболее подходящего устройства зависит от времени и потребностей людей. Для своего времени он рекомендует гармоничную смесь из элементов аристократии и демократии. Таким образом, власть должна быть распределена широко, но не слишком, и прежде всего неравномерно. Например, у женщин, ремесленников и не-греков вообще не должно быть никакой власти; напротив, особенно ценные люди (как, например, он сам) должны обладать властью больше среднего.

Аристотель считает учение об устройстве государства довольно важным, ибо придерживается мнения, что человек может быть счастлив только в сообществе (что, заметим вскользь, свидетельствует о его знакомствах). Он даже определяет человека как «общественное животное».

Высказывания Аристотеля о справедливости не потеряли актуальности и сегодня. Он выделяет несколько видов справедливости.

• Разделяющая справедливость — под этим понимается то, что также обозначается как абсолютная (или наивная) справедливость — одинаковое отношение к каждому.

• Уравнивающая справедливость — при этом речь идет об уравнивании, например, между бедным и богатым.

• Репрессивная справедливость — «справедливость», которая устанавливается путем штрафов и наказаний.

Кстати говоря, согласно Аристотелю нужда в справедливости появляется только тогда, когда отказывает дружба.

Далее Аристотель разработал биологическую систематику, которая просуществовала до XIX века, то есть более 2000 лет, пока Чарльз Дарвин не поменял революционным образом биологию и сознание людей. (Впрочем, и сегодня еще многие люди хотят верить, что они являются венцом «творения ».)

Труды Аристотеля о поэзии и риторике тысячелетиями оставались основополагающими.

Кто знает, что бы еще совершил Аристотель, если бы не умер его давешний воспитанник, ныне великий Александр Македонский.

К этому времени Аристотель уже 12 лет руководит своей школой и достиг того возраста, в котором был Платон, когда к нему пришел 17-летний Аристотель, — ему уже за 60. Однако ему не удается в спокойствии провести остаток жизни, ибо после смерти Александра афиняне обвинили его, как и 77 лет назад Сократа, в богохульстве и вознамерились привести его в суд, чтобы приговорить к смерти. Однако в отличие от Сократа Аристотель не дожидается процесса и бежит, чтобы не дать афинянам — как он иронично замечает — возможности второй раз согрешить против философии.

Он отправляется в Халкиду, на остров Эвбея. Однако смерть свою он отвратить не в состоянии — всего несколько месяцев спустя он освобождается от своих болезней.

Аристотель размышлял практически обо всем. Среди прочего также и о том, какой строй является наилучшим для государства. Он пришел к выводу, что нет одной наилучшей конституции и что выбор самой подходящей конституции зависит от времени и от потребностей людей. Это звучит очень разумно, однако следствием такого утверждения будет то, что есть времена и потребности, для которых самой подходящей формой управления будет диктатура. В 1933 году в Германии господствовала эта форма, тогда как сегодня самым подходящим вариантом чаще всего видят демократию — однако не только для «здесь и сейчас », но и для «всегда и всюду».

Демократия — вещь неплохая. Но и она не лишена проблем и недоразумений. Давайте вместе поразмышляем о том, какие проблемы могут возникать в демократическом государстве.

Дилемма демократии

Я говорю о демократии

как о чем-то будущем.

То, что сегодня так называется,

отличается от прежних форм

правления только тем,

что использует новых лошадей,

а дороги все еще прежние,

и колеса тоже все те же.

Фридрих Ницше

Действительно ли демократия выше всех остальных форм управления? Аристотель на этот вопрос дал бы заведомо отрицательный ответ: для него демократия была как раз вырождением; для него было ужасом представить, что все без различия будут определять судьбу государства.

Сегодня довольно большое количество людей считает, что задачей государства является создание такой жизни для его граждан, когда всем по возможности хорошо живется. Эту цель можно обосновать не только с прагматической (когда всем хорошо, то нет недовольных), но и с этической точек зрения. В демократическом государстве все граждане могут и должны участвовать в политическом процессе — а если каждый может сказать что-либо и принять участие в поисках решения вопросов, то, собственно говоря, никто не должен жаловаться.

Но есть закавыки.

Во-первых, возникает вопрос о том, знают ли вообще те, кто участвует в политическом процессе, какие последствия имеют их решения. А именно, если они этого не знают, вероятность того, что государство выберет положительное направление (которое приведет к тому, что всем будет хорошо), довольно мала.

Когда руководят все, конечно, возникают и другие проблемы, так как не все хотят одного и того же. Таким образом, необходимо устанавливать «демократические правила игры», которые определяют, как принимается решение: принимается ли оно в зависимости от мнения большинства или в зависимости от качества представленных аргументов? Какое большинство должно решать: абсолютное («за» проголосовало больше половины), относительное (некоторая точка зрения имеет наибольшее число сторонников, которых, однако, меньше, чем сторонников всех остальных точек зрения, вместе взятых) или иная форма большинства (например, две трети, пять шестых...)? В любом случае решение большинства — в отличие от соглашения и компромисса — ведет к тому, что меньшинство (которое, если решает относительное большинство, может быть больше самого большинства) будет недовольно.

Во времена Аристотеля количество граждан было невелико, однако сегодня все выглядит иначе: например, в России уже более 140 миллионов жителей. Ясно, что принять прямое демократическое решение невозможно. Тогда вводится представительная демократия. Это значит, что небольшое количество людей представляет всех остальных; однако это де-

мократия (т.е. народная форма управления), так как представители выбираются народом.

Демократия считается (понятное дело, демократами) наилучшей из всех возможных форм управления. И нам выпало счастье жить в демократической стране. Или?..

Живем ли мы вообще в демократии?

Для начала: ведь управляют лишь немногие, а именно те, кого избрали. Но даже из этих избранных руководят не все, а лишь их часть, а именно правящая партия (правящие партии). В правительстве также есть своя иерархия. Итак, на первый взгляд трудно заметить, что правит действительно народ: мы уже установили, что вследствие огромного числа жителей в современных государствах прямая демократия практически невозможна.

По крайней мере, при демократии каждый может выбирать, кем он хочет быть представлен. Опять же, не каждый. Не могут выбирать граждане других стран. Не могут участвовать в демократии и люди, прожившие на планете меньше 18 лет. Те, кто выбирают представителя, за которого голосует лишь небольшое количество избирателей, тоже «пролетают»: замену им выбрать уже не удастся.

Все остальные каждые четыре года могут поставить крестик на листке бумаги. Благодаря этому выясняется, кто у власти, а кто — нет. Целых четыре года действительный властитель — народ — не может пересмотреть свое решение (по крайней мере, такой пересмотр останется без последствий).

Но поскольку народ избирает своими представителями самых компетентных, самых талантли-

вых, самых образованных, самых чутких и самых лучших из своей среды, то в таком пересмотре и нужды нет.

Что, простите? Избранные не являются лучшими, умнейшими, мудрейшими, благожелательнейшими? Тогда почему же они были избраны? Что нужно для того, чтобы прийти к власти в представительной демократии? Знания, компетентность, дальновидность, человечность?

Какая ошибка! Речь идет исключительно о способности к убеждению. Кому удастся расположить к себе людей, тот и будет избран. И разумеется, людей легче расположить обещаниями, любезностями и веселыми сообщениями, чем противоположными вещами. Аналогичный процесс происходит и среди избранных: даже если избранный претендует на высокий пост, ему не нужно обладать особенными знаниями или даже умственными способностями, — а лишь принадлежностью к определенной партии и способностью расположить к себе тех, кто решает вопрос о назначении. (Время от времени по недосмотру случается так, что один из таких избранных еще и компетентен, умен, человечен и опытен — но это как раз не заложено в самой системе).

Если все обобщить, то оказывается довольно сомнительным утверждение, что мы живем в демократии. «Народ» ни в коем случае не управляет, а управляют немногие. Эти немногие должны обладать одной способностью — искусством убеждения. Таким образом, наш государственный строй можно обозначить как олигархию (власть немногих) — олигархию краснобаев.

Можете ли вы представить себе следующий диалог между двумя политиками?

Политик А: «Дорогие коллеги, сегодня мы хотим обсудить законопроект X. Я ознакомился с обширной информацией по этой теме и пришел к следующему мнению... Но, возможно, я не учел чего-либо».

Политик Б: «Может быть, можно добавить еще следующее... Что вы об этом думаете? »

Политик А: «Да, верно! Вы совершенно правы. Но моя партия представляет как раз интересы народного хозяйства, тогда как вы подчеркиваете интересы работодателей».

Политик Б: «Вы правы. Итак, мы стоим перед дилеммой. Готовы ли вы к следующему компромиссу?..»

Политик А: «Это хорошая идея! Дорогие коллеги, хотим ли мы проголосовать по этому вопросу?»

В политических дебатах все происходит иначе. Олигархия краснобаев требует, чтобы избранный, который хочет быть снова избран через четыре года, был яркой и незаурядной личностью, а в этом плохо помогают уступчивость, благоразумие и понимание; гораздо лучше этому способствуют громкий голос, популизм, обман и игра на контрастах.

Но что же лучше? Философское государство Платона? Диктатура или монархия? Или вообще коммунизм?

Последнее, разумеется, абсолютная бессмыслица, ибо коммунизм — это не форма управления, а

форма хозяйствования. Поэтому совершенно невозможно, чтобы демократия победила коммунизм; рыночная экономика победила коммунизм. Демократия же «победила» диктатуру, которая господствовала в коммунистических странах — ах, да, конечно, не собственно демократия, а «олигархия краснобаев».

В диктатуре или монархии есть то видимое преимущество, что не нужно слишком долго обсуждать каждое принимаемое решение — так что на первый взгляд эти формы управления кажутся по крайней мере более эффективными. Можно также проводить в жизнь непопулярные решения. Однако недостатки слишком очевидны: если диктатора выбирают (как, например, Гитлера), тогда все отрицательные моменты выборной системы (см. выше) объединяются в одном человеке, так что какое-либо уравновешивание становится в принципе невозможно: выборы диктатора ведут не к олигархии, а к монархии одного краснобая. Если же диктатор сам силой устанавливает свою власть над народом, положение народа ясно без слов. Тот, кто силой усмиряет тех, для кого он должен сделать самое лучшее, дисквалифицирует себя сам — подобно диктатурам в коммунистических странах.

Таким образом, что-то есть в утверждении, что демократия — наилучшая государственная форма управления. Но, как уже было сказано, демократическое начало в сегодняшних демократиях не слишком сильно выражено.

Как можно это изменить? В заключение приведем две идеи для демократов, одну довольно ради-

кальную и одну, которая кажется довольно практичной.

1. Так как (как мы установили) у власти находятся не самые компетентные, а наиболее «красноречивые», а также вследствие других проблем, которые связаны с выборами и репрезентативным представлением народа, народных представителей молено было бы с тем же успехом выбирать жеребьевкой. Довольно радикальное решение, однако оно ведет к прекращению господства краснобаев и к тому, что народ действительно будет участвовать в управлении государством, а влиятельные люди будут иметь меньше шансов.

2. В нашей демократии не каждый может участвовать в выборах: не могут выбирать не-граждане, не могут выбирать лица моложе 18 лет, не могут голосовать недееспособные. Смысл всего этого заключен в том, что те, кто выбирают, должны сознавать, что они делают. Почему же в таком случае избирателям не доказывать свою компетентность для участия в выборах? Прежде чем выбрать партию, нужно, по крайней мере, ознакомиться с ее программой, ее успехами и неудачами, компетентностью ее руководителей и, возможно, узнать основные моменты ее истории. Не самым плохим решением было бы ввести в школах предмет по избирательному праву — тогда бы и дискриминирующее детей возрастное ограничение стало не нужным. К каждому избирательному бюллетеню можно было бы прикреплять небольшой тест, проверяющий политическую грамотность избирателя.

Аналогичный процесс можно рекомендовать и для допуска в политику. Ведь представьте себе всю абсурдность ситуации: для управления автомобилем нужно иметь водительские права, а для управления государством — всего лишь чрезмерную самоуверенность и хорошо подвешенный язык.

Но, возможно, на самом деле все иначе?

Конфуций

Люди первой категории

учатся недолго и становятся мудрыми.

Люди второй категории

становятся мудрыми, но учатся долго.

Люди третьей категории

остаются глупыми и учат слова.

Конфуций

В какой степени Аристотель определил развитие западного мышления, в той же мере Конфуций повлиял на китайское мышление — и тем самым на мышление примерно четвертой части населения Земли. Наряду с Буддой и Лао-цзы он считается одним из величайших философов Востока; однако его учение настолько же отличается от двух других, насколько Аристотель отличается от Сократа и Диогена.

Примерно через 20 лет после рождения Лао-цзы молодая женщина, бывшая замужем за довольно пожилым человеком, готовилась родить ребенка. Пожилой человек происходил из благородной семьи Кун, чьи предки восходили к династии Инь, правившей в Китае между 1600 и 1100 годами до н.э. Мальчик, родившийся в городе Цюйфу, в царстве Лу, сегодняшней провинции Шаньдун на северо-востоке Китая, получил имя Цю. Этот Цю Кун впоследствии станет Кун Фу-цзы (что означает Учитель Кун), одним из величайших мыслителей Китая,

Отец, как было уже сказано, был довольно стар и умер через несколько лет. Юный Цю Кун рос без отца. Очень рано стало понятно, что от этого юноши следует ожидать чего-то особенного. Так, сообщается, что, - когда он был еще ребенком, его завораживали древние обычаи; его любимой игрой было подражание дошедшим из старины сложнейшим ритуалам жертвоприношения — может быть, он надеялся таким образом быть ближе к любимому отцу. И всю свою дальнейшую жизнь он посвятил идеалам Древнего Китая.

Цю, впоследствии Конфуций, был исключительно старательным. Учение он превратил в свой жизненный принцип. В возрасте 15 лет он уже сказал: «Моя цель — это учение ». Конечно, кому-то может легко прийти в голову мысль, что парень был зубрилой. Но Конфуций не просто собирает внешние знания, он вбирает их в себя. При этом он не только усваивает все знания своего времени, но прежде всего изучает взаимосвязи. Области, в которых до него разбирались преимущественно специалисты, он объединяет в великое целое.

Когда Цю Кун исполнилось 20 лет, он уже имел славу непревзойденной учености и из самых отдаленных областей китайской империи к нему приходили юноши, чтобы учиться у него. Это тоже было новшеством: Конфуций стал первым частным учителем.

Но его цели выходили за рамки школы. Он хотел при помощи своих знаний осуществить что-либо практическое, воплотить в жизнь свои принципы и даже изменить мир — уже тогда это было немалень-

93

кой задачей. Поэтому его самым большим желанием было — так как сам он князем не был — найти князя, который взял бы его к себе советчиком и осуществил его идеи.

И здесь можно легко впасть в заблуждение, будто Конфуций был одержим идеей власти. Ни в коем случае. Но он предъявлял очень высокие требования. Как было сказано выше, уже в молодые годы его слава была велика и ему предлагали занять высокие посты, но он всегда отказывался, так как условия не вязались с его моральными принципами. Он говорил: «Следует заботиться не о том, чтобы получить пост, но о том, чтобы годиться для него. Следует заботиться не о том, чтобы завоевать славу, но о том, чтобы быть достойным ее ».

Так в чем же, собственно, состояло учение Конфуция? Сам он утверждал, что хочет лишь восстановить древние обычаи, добродетели и мудрость. Но это нельзя воспринимать слишком серьезно: в Китае традиции играли большую роль, и каждый, кто хотел, чтобы его учение уважали, выводил его истоки из седой старины. (Тем более значительным исключением был знаменитый коллега Конфуция Лао-цзы, который скорее отклонял традиции, как в Греции — Диоген.)

Тем не менее Конфуций изучил все древние источники, которые ему были доступны, и на их основе выстраивал свое мировоззрение. При этом речь шла о двух вещах: о культивировании личности и о формах общественной жизни. В центре всегда находилось обязательство следовать обычаям. Значе-

ние имеет не отдельный человек, а весь организм человеческого сообщества, в котором каждый имеет свое определенное место. Конфуций хочет точно определить все взаимоотношения: отношения между мужем и женой, между отцом и сыном, между старшим и младшим братьями, между правителем и чиновником, между друзьями. О том, делают ли людей счастливыми такие навязанные правила, Конфуций не спрашивал; ему было важно беспрепятственное функционирование в соответствии с традиционным порядком. Не зря Конфуций всегда был любимым философом чиновников, а Лао-цзы — поэтов и художников.

Все это время Конфуций жил только в своей родной провинции. Но однажды заболевает человек, которого он очень уважал, и, будучи при смерти, просит воспитать своего маленького сына и доставить к родственникам в далекую столицу Ло в Хунань. Так Конфуций отправляется в свое первое большое путешествие. Это не заслуживало бы упоминания, если бы во время этой поездки не произошла знаменательная встреча Конфуция и Лао-цзы. Конфуций разыскивает «старого мудреца», говорит с ним и просит совета. Однако у Лао-цзы полностью иное понимание мудрости, чем у Учителя Куна. (Два диалога между ними мы привели в главе о Лао-цзы.) Мыслители имеют настолько мало общего, насколько это возможно, и Конфуций отправляется дальше своим путем. Однако, по-видимому, Лао-цзы произвел на него сильное впечатление, несмотря на все различия: «О птицах я

знаю, что они летают; о рыбах — что они плавают; о зверях — что они бегают. Однако о драконе я не понимаю, как он на облаках мчится по небу. Сегодня я видел Лао-цзы — я думаю, он похож на дракона!»

Когда Конфуций возвращается из путешествия, он снова посвящает себя своим ученикам и работе. Но возникают политические осложнения: власть захватывает выскочка, и князь вынужден бежать. Правда, новые властители тоже чтят Учителя Куна и хотят определить его на должность, однако для Конфуция морально полностью неприемлемо служение незаконному правителю; поэтому он перебирается в соседнюю провинцию Ци.

Там он знакомится с древнекитайской музыкой — и очарован ею. Эта музыка становится для него олицетворением гармонии и порядка — и тем самым замечательно включается в его философию. Говорят, что Учитель Кун на три месяца забыл вкус мяса, когда занялся музыкой. Однажды он сказал: «Разбуди человека песнями, укрепи его формой, заверши его музыкой».

Следующая легенда также показывает, насколько высоко ценил Конфуций музыку.

Четыре ученика сидели вместе с Учителем. Конфуций спросил: «Если бы вы управляли царством, что бы вы сделали? » Первый ученик захотел бы научить людей их обязанностям, второй позаботился бы о достаточном пропитании, третий просто служил бы. А четвертый сказал: «Я бы спел песню». Тогда Учитель Кун вздохнул и сказал: «Я поддерживаю тебя».

В провинции Ци — как и везде — Куна очень уважают, и князь ищет у него совета. Но и здесь его идеи воспринимают как невыполнимую утопию. Князь отговаривается своим преклонным возрастом, говоря, что слишком стар; чтобы провести реформы по проекту Учителя Куна. Однако предлагает ему почетное звание. Конфуций снова отказывается и возвращается на родину.

Тут его снова обихаживает все дворянство, но Конфуций все выжидает. И тогда — наконец-то! — приходит его время. Князь умирает, а его наследник отдает под управление Куна один удел. Учителю уже 50. Теперь он может применить свои знания, свое учение и свой опыт — и идеи функционируют! Через три месяца удел полностью переменился. Ранее он был известен своими преступлениями, беспорядками, взяточничеством, бесхозяйственностью и развратом. Конфуций упрощает управление, регламентирует налоги так, чтобы никому не приходилось платить больше, чем он может осилить, заботится о том, чтобы на рынке не применялись средства обмана и чтобы у населения было достаточно средств к существованию. Для этого он использует и необычные, но эффективные средства (например, он отдает распоряжение, что могилы можно устраивать только на неплодородных землях) — и это приносит столько выгоды, что никто больше не страдает от голода. Так же успешно Конфуций побеждает преступления и пороки. Доходит даже до того, что он обязывает мужчин и женщин ходить по разным сторонам улицы.

Может быть, кому-то и придет в голову формулировка «полицейское государство», но князь восхищен успехами Куна и назначает его министром юстиции. Говорят, что даже одно его вступление в должность вызвало массовое бегство преступников за пределы страны.

В то же время Конфуций не был, как можно подумать, бесчеловечно строг с людьми. Иногда его метод был даже исключительно забавен. Так, например, однажды отец пожаловался на сына за непослушание. Все считали, что сын будет наказан, ведь Конфуций учил исполнению долга и послушанию. Однако Кун велел бросить в темницу отца и сына: непослушание сына есть столь же ошибка отца, что и сына. Когда отец помирился с сыном и забрал жалобу, оба были отпущены.

При Конфуции царство Лу экономически расцвело, и так бы все и продолжалось, однако лучшее не может жить в покое, если это не нравится злому соседу.

Князь соседней страны пытается всячески захватить власть в царстве Лу, однако Учитель Кун всякий раз предотвращает эти попытки. До тех пор пока соседу не приходит в голову мысль послать караван прекрасных женщин и породистых лошадей. Работодатель Конфуция поддается и пренебрегает всеми предостережениями Учителя. С тяжелым сердцем Конфуций осознает, что его время проходит. Он снова отправляется в путешествие. Он ищет другого князя, который бы прислушался к нему, но тщетно. Тем не менее к нему присоединяется все большее количество учеников, а его слава растёт. Проходят 13 дол-

гих лет странствий, прежде чем Конфуций в возрасте 69 лет возвращается на родину.

В последние свои годы Учитель Кун переживает второй расцвет. Наконец-то он может закончить дело своей жизни — издание древних священных писаний, которые он систематизировал и откомментировал. К слову, Конфуций не придумал «пять священных книг», но без него они, вероятно, не дошли бы до наших дней. Среди этих книг самой значительной и известной является «И-цзин», «Книга перемен», о которой Учитель Кун в конце своей жизни сказал: «Если бы у меня осталось еще несколько лет, чтобы закончить изучение «И-цзин», то, возможно, я смог бы избавить ее от больших ошибок».

Сегодня «И-цзин» известна и у нас. О чем в ней, собственно, идет речь? Это книга довольно мистического свойства: в принципе вся «Книга перемен» состоит только из восьми символов, так называемых триграмм, имеющих определенное значение.

В книге «И-цзин» эти символы попарно комбинируются и получается всего 64 комбинации, например небо/море или небо/огонь. Расшифровать значение этих комбинаций — большое искусство, и за это время в Китае возникли тысячи комментариев И-цзин, из которых до нас дошли около 2000.

«И-цзин» — невероятно многоплановое произведение. В первую очередь это, конечно, книга предсказаний. Человек задает вопрос и в ходе сложного ритуала, во время которого бросаются и подсчитываются стебли тысячелистника, получается картинка из двух триграмм.

Очень упрощенно такую картинку можно получить и при шестикратном бросании монетки: одна сторона будет обозначать непрерывную линию, а обратная — прерывистую. Например, орел — непрерывная линия, а решка — прерывистая. Мы задаем вопрос и бросаем монетку: решка — орел — решка — решка — решка — орел.

В «И-цзин» находим значение получаемой картинки, чжунь:

«Начальная трудность.

Суждение: начальная трудность ведет к большему успеху; благоприятна стойкость. Не следует ничего предпринимать. Полезно принять помощь другого.

Образ: облака и гром, это образ начальной трудности. Благородный муж проясняет ситуацию и упорядочивает дела».

Над этим всегда можно поразмышлять. Как уже было сказано, к каждому из символов имеются многочисленные комментарии.

Несомненно, очень интересно заняться изучением «И-цзин» хотя бы потому, что она определила китайское мышление вплоть до сегодняшних дней. Здесь же мы хотели лишь коротко обозначить, что это за знаменитое произведение. Теперь вернемся к Учителю Куну...

Изданием священных книг он завершил труд своей жизни. Еще он женился и зачал несколько детей — род Кун продолжается до нашего времени, сейчас живут несколько тысяч его потомков. Его ученики получили важные посты в государ-

стве, а он сам еще при жизни обрел бессмертную славу.

В возрасте 72 лет — в 479 году до н.э. — Учитель Кун умер. Может быть, одно из его изречений пришлось впору ему самому: «Утром услышать истину, вечером умереть — это было бы неплохо».

Слава Учителя Куна сохранилась в течение тысячелетий. Через тысячу лет после его смерти император приказал в столице каждой провинции возвести храм в честь Конфуция. Еще более чем через тысячу лет, в 1906 году, другой император издал указ, приравнивающий Конфуция к высочайшим божествам на небе и на земле, — честь, которую сам Конфуций несомненно бы отверг.

Конфуций особенно близко к сердцу принимал древние китайские ценности. Но некоторые из этих ценностей кажутся довольно универсальными. Например, справедливость. Конфуцию была глубоко ненавистна любая несправедливость. Поэтому в учении Конфуция справедливость играет важную роль. Конечно, он пришел к совершенно иным выводам, чем его коллега Лао-цзы, о котором мы уже говорили. Конфуций считал: «Отплати за добро добром, а за зло — справедливостью». А Лао-цзы говорил: «Отплати за добро добром, а за зло — тоже добром».

Так значит, Лао-цзы был несправедлив? Или, может быть, не все так просто со справедливостью, как можно подумать сначала?

О справедливости

— Один — мне, один — тебе! —, говорил молот наковальне.

Немецкая пословица

Со справедливостью дело обстоит примерно так, как и с истиной: почти каждый думает, что знает, что это такое, однако каждый считает несколько иначе, чем остальные. Рассмотрим некоторые возможности того, что понимается под словом «справедливость».

Наивное понятие справедливости подразумевает некоего рода «абсолютную справедливость», т.е. абсолютно равное обхождение со всеми. Если Федя, Петя и Катя хотят справедливо разделить три куска торта, то, согласно наивному или абсолютному понятию справедливости, каждый получит один кусок. Но что, если Федя и Петя — богатые и упитанные балбесы, а Катя исхудала и вообще не имеет денег? Не будет ли тогда «справедливее » дать Кате большую долю?

Это тоже справедливость, лишь несколько иначе понятая, а именно компенсирующая справедливость. При этом предпринимается попытка восстановить равенство, компенсируя недостатки. Но что, если Петя и Катя совершенно сыты, а Федя уже давно не ел и голоден как волк? Хотя Петя толстый, а Катя худая, оба едва справятся с половиной куска. Федя же без проблем съел бы и целый торт. Не было бы справедливо дать Феде два куска, а остальным — по половине?

Тогда это была бы взвешенная справедливость: создается не материальное равенство, а целевое равенство, а именно (в нашем примере) удовлетворение детского желания отведать торт. А теперь представьте, что перед разделкой торта жирный Федя и толстый Петя поколотили бедную Катю. Не справедливо ли будет исключить обоих мальчиков из списка претендентов на торт?

Эта форма «справедливости », репрессивная справедливость, тоже пользуется некоторой популярностью. Это та «справедливость», которая настигает изобличенного преступника.

Теперь у нас есть уже четыре понятия справедливости, а можно найти и другие. Однако с каждым из приведенных представлений о справедливости связаны свои проблемы. По существу, справедливость означает: к одинаковому одинаково и относиться; однако какой же аспект должен быть одинаков? При абсолютной справедливости исходят из равенства людей как таковых. С каждым человеком следует одинаково обращаться. Коммунизм пытается воплотить это как свой основополагающий принцип (по крайней мере в материальном).

Но все ли люди равны между собой? Где мы можем найти равенство? В речи, в прямохождении, в генах? Есть люди немые и парализованные, есть люди с тяжелыми генетическими отклонениями (при синдроме Дауна у человека даже на одну хромосому больше, чем обычно). То, что остается от равенства людей, — это только имя «человек».

При компенсирующей справедливости в принципе предпринимается попытка создать условия, в которых абсолютная справедливость имеет смысл. Ибо только когда у каждого есть одно и то же, справедливо будет, что каждый получает одно и то же. Но и здесь мы исходим из некой объективной справедливости, которая может быть «установлена», если знать определенные предпосылки. И никаких проблем не возникает, пока мы не посмотрим на результат: независимо от того, что распределяется, материальные или идеальные блага, справедливость устанавливается только в смысле этих благ, но не в смысле того, что эти блага для каждого означают. Один получает кусок торта и радуется, другому от торта становится дурно.

Может быть, максимой справедливости должен стать принцип «каждому свое»? Но этот принцип можно понимать двояко: каждому то, что он заслуживает, или каждому то, что ему требуется? Возможно, мы больше приблизимся к сущности справедливости, если будем руководствоваться этим принципом. Но как определить, кому что требуется? Или кто чего заслуживает?

Как в таком случае обстоит дело с работой? Адвокат зарабатывает больше, чем уборщик мусора, но заслуживает ли он то, чтобы больше зарабатывать? С одной стороны, у адвоката больше ответственность, но с другой стороны, более интересная, разнообразная и уважаемая профессия, что трудно сказать про уборщика. Если спросить адвоката, не хочет ли он стать уборщиком, если будет зарабатывать столько же, сразу станет ясно, что дело

ни в коем случае не обстоит так, что он больше зарабатывает, поскольку «заслуживает» это большей работой. Итак, «справедливость» оплаты работы в этом смысле очень сомнительна.

Но больше всего вопросов, вероятно, вызывает карающая справедливость. Какое же равенство должно быть установлено при этом? Конечно, наказания должны иметь и другой смысл, например устрашение или защита общества, но справедливость?

Справедливо ли, что убийцу казнят? Нужно ли преступника, который убил кого-либо ужасным способом, также казнить ужасным способом? Ведь есть люди, которые этого требуют. А кто должен казнить убийцу? Убитый вряд ли будет утруждать себя этим.

Но независимо от того, кто это сделает, не должны ли мы затем казнить и палача? Или существует «справедливое убийство»?

Часто смертной казни требуют родственники жертвы. Это понятно, так как не только страдает сама жертва, но прежде всего от убийцы страдают близкие и друзья убитого.

В таком случае не «справедливее» было бы казнить друга или родственника убийцы? Однако тот, на кого падет выбор, вряд ли посчитает его справедливым.

«Справедливость» — великое слово. Но чтобы устанавливать справедливость, нужен праведник. А его найти не так-то просто, даже если знать, что же такое, собственно, справедливость.

Жан-Поль Сартр

Человек обречен на свободу. Жан-Поль Сартр

В том, что философ может быть одновременно хорошим писателем, мы уже часто убеждались. Но то, что философ получает Нобелевскую премию по литературе, уже необычно. Что особенно отличало Жан-Поля Сартра — так это, конечно, многочисленность его талантов, прежде всего его активная на протяжении всей жизни позиция, заставлявшая его вступаться за слабейших членов общества и за свободу человека.

Сартр родился в Париже 21 июня 1905 года. У него в родне уже были известные личности, прежде всего его двоюродный дедушка Альберт Швейцер. Его родной дедушка тоже был выдающимся человеком, профессором, писавшим книги, — хороший пример для Жан-Поля. Ибо он вырос как раз у этого дедушки, поскольку отец умер, когда мальчику было два года.

Дедушка не только являлся для Сартра примером как писатель, но и способствовал его развитию во многих смыслах. До нас дошли изображения маленького Жан-Поля со своим дедушкой, достойно выглядящим пожилым мужчиной с впечатляющей бородой. Трудно поверить, что этот бородач полу-

чал огромное удовольствие от того, что придумывал со своим внуком веселые сценки, которые они затем вместе исполняли в кругу семьи.

Пока что все выглядит так, словно у Сартра было действительно счастливое детство. Конечно, несчастным его детство не было, но была одна проблема. Дедушка с бабушкой довольно радушно приняли Сартра, но у него самого всегда было чувство, что он тут не на своем месте, у него никогда не было ощущения, что он действительно дома. Позже он написал, что все время терпел и никогда не чувствовал себя дома. Он также написал об этой поре: «У меня никогда не было ощущения собственности...» — его не было и позже. Всю свою жизнь Сартр отличался полным безразличием к имуществу; хотя, став знаменитым, он получал довольно большие деньги. Но они у него надолго не задерживались: он был исключительно щедр по отношению к друзьям и нуждающимся. Сам он мало в чем нуждался и мог жить по-спартански.

Другим следствием отсутствия домашнего ощущения была потребность своими достижениями постоянно доказывать свою «цену». В конце концов это стало основным принципом Сартра: человек есть лишь то, что он из себя делает. И Сартр сделал из себя кое-что.

Уже в школе он выделялся своими блестящими достижениями.

В 1916 году, когда Жан-Полю было 11, его мать снова выходит замуж и он перебирается к ней в Ла Рошель. Там через шесть лет он сдает — разумеется, лучший в своем классе — экзамен на аттестат

зрелости и получает стипендию для учебы в элитарном университете Ecole Normale Supérieure. Выбирает изучение психологии, социологии и философии.

Здесь он знакомится с человеком, который оказал значительное влияние на его жизнь, — Симоной де Бовуар. Они заключают «двухлетний пакт». Сартр объясняет, что никогда не сочетается законным браком, поскольку это только разрушает любовь. А для Бовуар максимой были абсолютная дружба и открытость — и эта связь давалась ей, несомненно, не всегда легко; но в действительности они оставались связанными друг с другом всю жизнь.

В 1929 году Сартр сдает выпускной экзамен — опять лучший из своего года выпуска, его подруга Симона де Бовуар занимает второе место. После завершения учебы Сартр зарабатывает себе на жизнь уроками философии. Вместе с тем — примерно с 1936 года — он начинает свою литературную и философскую карьеру. Вероятно, толчком к этому послужила годичная стипендия в Institut Français (Берлин), где Сартр познакомился с философией Хайдеггера и Гуссерля. С 1937-го он начинает сотрудничать с журналами. В том же году он пишет первую новеллу «Le mur» («Стена»); в следующем году — первый роман «Le nausée» («Тошнота»), в котором речь идет о неизбежности человеческого одиночества.

Затем для всей Европы начинается трудное время: 1 сентября 1939 года немецкие войска без объявления войны нападают на Польшу, в ответ Франция

и Великобритания 3 сентября 1939 года объявляют Германии войну. Сартра в качестве санитара призывают на фронт. В июне 1940 года он попадает в немецкий плен — Франция за короткое время была оккупирована и подписала перемирие.

В апреле 1941 Сартр выходит из плена и снова начинает работать учителем в Нейи и Париже.

Когда Франция была оккупирована, генерал Шарль де Голль эмигрировал в Лондон и оттуда 18 июня 1940 года призвал к сопротивлению — так родилось французское Движение Сопротивления, Resistance. Участники Сопротивления боролись в подполье против немецких оккупантов и коллаборационистского правительства Виши. Наряду со своей работой в качестве учителя Сартр принимает активное участие в Сопротивлении и находит еще время для написания большого количества книг.

Немцы контролировали Францию, и для печати каждой книги приходилось получать разрешение. Но оккупанты, конечно, ничего не знали о подпольной деятельности Сартра, и печать его антиавторитарной пьесы «Les mouches» («Мухи») была без промедления разрешена. На это же время выпала и публикация его важнейшего философского труда «L'être et le néant» («Бытие и ничто»). В «Бытии и ничто» человеческое сознание определяется как «идентичность явления и существования». Сартр утверждает, что главной задачей человека является создание своего собственного космоса ценностей, невзирая на авторитеты, общественные, религиозные или моральные нормы. Человек, считает Сартр, не просто может это сделать — он обязан

это сделать: он «обречен на выбор своего существования» и «на свободу».

По Сартру, человеческая экзистенция (существование) отличается прежде всего одной способностью: способностью «отрицания». Это означает, что человек имеет возможность радикально отбросить что-либо (прежде всего мещанское), воспротивиться этому и сознательно сделать противоположный выбор. Только тогда человек может открыться навстречу иному, лучшему. Сартр говорит о «необходимости выбора» и утверждает, что человек несет полную и неизбежную ответственность за свой выбор: человек свободен, он даже обречен на свободу.

После войны Сартр сам обрекает себя на эту свободу, окончательно оставив профессию учителя и начав жизнь свободного писателя. Он создаёт журнал «Les Temps modernes», пытается основать партию (что не получается) и выезжает в США.

Жан-Поль Сартр и Симона де Бовуар остаются парой, но уж точно не мещанской парой. Их антимещанское поведение становится как бы образцом для парижской интеллигенции, образцом «экзистенциальной формы жизни ».

Сартр определил понятие «экзистенциализм». Философия экзистенциализма прежде всего атеистична и нигилистична — человеку хотя и нужна рациональная основа для его жизни, однако он никогда не может достичь этой основы. Таким образом, жизнь — «безнадежная страсть». Но Сартр пытается сидеть на двух стульях; он утверждает, что его экзистенциализм в конечном итоге есть разновид-

ность гуманизма, так как он подчеркивает свободу и ответственность человека.

Другой тонкий маневр Сартра — связь философии с метафизикой Гегеля и Хайдеггера и с общественной теорией Карла Маркса. В сложную систему, которая при этом получается, можно встроить любые аспекты человеческой культуры, прежде всего литературу, психологию и политику. Его драмы, романы и эссе — это средства распространения его теории познания, которая претендует на то, что сможет изменить практическую сторону человеческой жизни.

Как свободный писатель Сартр пишет не только ' романы, эссе и драмы, но даже сценарии. Известнейшим из них является сценарий к фильму «Les jeux sont fait » ( «Игра окончена »), который был снят в 1947 году и сегодня считается классикой экзистенциального кино.

Своими антибуржуазными настроениями и прежде всего своим обращением к марксизму Сартр нажил себе врагов. В 1948 году его книги даже были внесены в список запрещенных изданий.

Когда в 1952 Сартр принимает участие в коммунистическом «Всемирном конгрессе за мир» в Вене, начинается его спор с другом Альбером Камю. Позднее спор стал публичным и привел к тому, что их дружба прекратилась. Воодушевление Сартра в отношении коммунизма вызвало подозрения и у других близких ему людей. Среди прочих от него отвернулись друзья Андре Жид и Андре Мальро.

При этом нельзя утверждать, что Сартр некритически подходил к коммунизму в его реальных про-

явлениях. Напротив, «независимый социалист», как он сам себя называл, снова и снова критикует политику Советского Союза. Особенно когда советские войска учинили кровавую расправу над народным восстанием в Венгрии в ноябре 1956 года, он открыто протестовал против действий СССР. Но в отличие от других он протестовал не только против советской, но и против американской политики — например, в качестве председателя инициированного Бертраном Расселом Вьетнамского трибунала против войны во Вьетнаме.

В начале 60-х годов появляется «Critique de la raison dialectique » ( «Критика диалектического разума »). В ней Сартр снова пытается примирить между собой экзистенциалистскую и марксистскую модели, или, лучше сказать, пытается интегрировать экзистенциализм в марксизм. Однако от советского коммунизма, который извратил и исказил учение Маркса, он теперь держится на расстоянии.

В 1964 году Сартр был удостоен Нобелевской премии по литературе, что уже само по себе было небольшой сенсацией. Но гораздо большей сенсацией стало то, что он отказался от премии, — это один из самых больших скандалов в истории Нобелевских премий по литературе.

В том же году появилась его автобиография «Les mots» («Слова»), которая, разумеется, была мгновенно распродана. Даже отказ от премии может принести выгоду...

Затем производительность Сартра несколько снизилась. Это не означает, что он бездельничал. В 1973 году он становится руководителем француз-

ской ежедневной газеты «Libération » — ему было уже 68, возраст, в котором другие уходят на покой. На этом посту он и проработал до конца жизни. Сартр умер 15 апреля 1980 года в Париже.

Сартр часто употреблял слово «свобода », точнее «liberté » — ведь он был француз. Он критически относился к свободе, говоря, например, что человек обречен на свободу. Звучит не слишком хорошо. Ведь свобода — это нечто положительное. Любой согласится, что лучше быть свободным, чем несвободным, не так ли?

Прежде всего речь идет о свободе воли. Но некоторые философы без всякого смущения утверждают, что ее и вовсе не существует! Давайте поразмышляем, насколько же мы в действительности свободны.

Насколько человек свободен?

Вопрос о свободе воли — это действительно пробный камень, по которому можно отличить глубоко вдумывающегося человека от поверхностного.

Артур Шопенгауэр

Одной из больших тем в философии является вопрос о свободе воли. Так было не всегда. Античным философам еще не приходила в голову идея, что их воля может быть несвободна. Так же обстоит дело и сегодня с большинством людей, которые не философствуют, но и некоторые из философов еще пребывают в этом вопросе в состоянии детской невинности.

Сначала кажется все просто: ведь я могу делать все, что захочу. По крайней мере, до тех пор пока никто мне не помешает или пока это физически не станет невозможно.

Проблема возникает для философа, исходящего из правила, что все, что совершается, имеет свою причину. Как это связать с человеческим ощущением свободы воли и какие выводы нужно из этого сделать?

Теологические философы, естественно, предпосылкой всего видят бога. Тем самым создается другая проблема: так как они, как правило, приписывают богу свойство всеведения, то они должны признать, что бог также знает все, что происходит с

каждым отдельным человеком и с миром в целом. При этом, разумеется, проблема свободы воли решается сама собой: проблемы нет — все предопределено богом. Фактически как раз это и стало выводом Мартина Лютера и в еще большей степени Жана Кальвина. (Однако оба произвели несколько курьезное ограничение, заключающееся в том, что человек лишился свободной воли «только после грехопадения».) Бог заранее уже решил, кто обречен на ад, а кто — на небеса.

Поэтому не все христианские мыслители захотели заходить так далеко. Слишком уж по сердцу им была свобода воли. Но что же можно сделать? Конечно, можно сказать, что бог все-таки не полностью всеведущ. Однако для такого отважного утверждения нужны основания.

Как правило, речь идет о том, что бог добровольно решил дать людям свободу воли, чтобы они сами могли свободно выбирать (конечно, желательно в пользу бога), ибо свободный выбор имеет все же больший вес, чем предопределенный кем-то другим.

Мы не хотим подробно останавливаться на всех противоречиях этой доктрины, а лишь подчеркнем, что как бы ни рассматривался вопрос свободы человеческой воли, в любом случае божественная свобода воли остается нетронутой.

Но парочка глубокомысленных философов (в том числе Фома Аквинский) осознали, что и для всемогущего бога существуют границы свободной воли: «Грешно рассматривать как ограничение всемогущества бога тот факт, что он не может сделать невозможное».

Лейбниц пошел еще дальше и утверждал, что бог мог создать только этот мир, ибо он в своем всеведении, конечно, знал, какой мир является наилучшим, и, разумеется, его и создал. Он (Лейбниц, а не бог) привел затем еще некоторые мыслительные выкладки, чтобы обосновать, почему наш мир является самым лучшим, и попытался спасти свободную волю.

Пока предпосылкой всего рассматривается бог, логическим следствием будет фатализм (т.е. вера в богом предопределенную судьбу), но это не многое меняет в основополагающей проблеме свободы воли. Принципиально свободная воля всегда подразумевалась — а именно у бога.

Когда философы перестали в принудительном порядке ссылаться на бога, из фатализма развился детерминизм. Детерминизм означает, что все предопределено, даже если никто ничего заранее не предопределил. В мире с его «законами» природы заложено все, что может произойти.

Но можно обойтись и без законов природы. Достаточно одной логики. Логический детерминизм утверждает: мы можем делать любые высказывания относительно будущего. Но все высказывания уже сегодня либо истинны, либо ложны, даже если еще никто не знает, что произойдет. Однако истинны или ложны они уже сегодня — итак, по чисто логическим причинам уже сегодня должно быть предопределено все, что произойдет.

Таким образом, отличие от фатализма кажется минимальным. Правда, детерминизм утверждает, что если бы прошлое развивалось иначе, то и насто-

ящее выглядело бы по-другому. Но в силу обстоятельств прошлое могло быть только таким, каким оно и было.

Но как бы то ни было, наивный, нефилософствующий человек лишь засмеется и скажет: «Ну да, только я вот свободен. Я могу, например, слушать вас или не слушать. Ведь это зависит только от моей воли», — и будет, вероятно, считать это само собой разумеющимся и достоверным, так что любое сомнение в этом покажется ему лишь смешным каламбуром.

И он будет прав, по крайней мере, в большей части своего высказывания: будет он слушать или не будет, зависит от его воли. Но это как раз не очень интересно. Конечно, его поступки зависят от его воли. Но от чего зависит его воля? Речь идет именно о свободе воли!

Нефилософ со скучающим видом отвернется — полностью уверенный в себе и в своем остром уме — и скажет: «Я сам определяю, чего я хочу!» — и будет думать, что тем самым действительно что-то объяснил...

«Вода тоже может делать что хочет», — с иронией пишет по этому поводу Шопенгауэр и вкладывает в «уста» воды следующие слова: «Я могу вздымать высокие волны (да! А именно в море при шторме), я могу бурно стекать вниз (да! А именно в русле ручья), я могу с пеной и брызгами низвергаться вниз (да! А именно в водопаде), я могу струей бить вверх (да! А именно из артезианской скважины), в конце концов я вообще могу испариться и исчезнуть (да! При температуре выше 80°); но сейчас я все это не

делаю, а из своей свободной воли остаюсь спокойной в этом тихом пруде».

Однако вряд ли кого этот монолог убедит в том, что вода действительно «сама» решает, взымать ли ей волны или бить струей в воздух. Кажется очевидным, что есть причины, побуждающие воду вести себя так или иначе, и эти причины, в конце концов, и определяют, что вода «хочет».

Но справедливо ли подобное в отношении человека? Конечно, если он прыгнет вниз, он упадет — это не зависит от его выбора. Но зависит то, прыгнет ли он или нет! Итак, у человека нет причин прыгать? Можно ли вообще представить, что человек хочет чего-либо, не имея для этого никаких причин? Трудно, ведь это бы означало желать сделать что-либо, чего не желаешь делать. (Что, заметим кстати, не одно и то же, что сделать что-либо, чего не желаешь делать!)

Итак, то, что мы хотим, определяется мотивами. «Мотив» означает не что иное, как «то, что приводит в движение». Для камня «мотивом» полететь служит, например, то, что его бросили. Для человека мотивом полететь служит, например, посещение тети в Нью-Йорке. Но без какой-либо причины, приводящей к движению, само движение трудно представить.

Однако как же теперь быть со свободой воли, которую мы все-таки ощущаем? Ведь у каждого возникает чувство, что он сам может выбрать, повернуть ли ему голову направо или налево (или, по крайней мере, может выбрать, представить ли ему движение направо или налево).

Возможно, из-за неясностей языка нам так сложно обозначить основную проблему. Конечно, я могу представить себе две или больше возможностей движения. И причем тогда и только тогда, когда хочу представить себе две или больше возможностей движения. И именно я — тот, кто решает; это моя свободная воля дает мне возможность свободного выбора. Или?..

Может легко случиться, что мы начнем двигаться по кругу. Поэтому давайте зайдем с другой стороны.

Мы хотим попросить вас похлопать в ладоши. Можете ли вы представить себе, что хотите выполнить нашу просьбу, но что из «свободной воли» не сделаете этого? Это совершенно очевидно бессмысленно! Вы можете хлопать или не хлопать. Вы можете делать все, что хотите. Но на то, что вы хотите, вы повлиять не можете! Ваши мотивы определяют, что вы хотите.

Что это означает? Все «предопределено»? Значит ли это, что нам вовсе не нужно заботиться о том, что мы делаем, ибо у нас нет «свободы воли »?

Эти своеобразные выводы действительно сделали некоторые фаталисты. Что, конечно, несколько преждевременно. Когда кто-то говорит: «Ах, если все заранее предопределено, то совершенно безразлично, буду ли я добрым или злым, буду ли я выполнять социальные обязательства или зарублю топором своего соседа...» — то это отражает прежде всего сомнительную картину его внутреннего состояния. Но это еще и поспешный вывод. Да, конеч-

но, он убьет соседа, если это «предопределено» — однако так ли это, он сможет узнать только тогда, когда у него возникнет субъективное ощущение, что он решил это сделать!

Ибо эта «предопределенность», в конце концов, только принципиальная; так как мы не знаем, что именно «предопределено», то это абсолютно не мешает нашему ощущению свободы выбора! Хотя после того, как мы что-либо решили, мы можем сказать, что это решение не могло быть иным, — но не раньше.

Вам трудно с этим согласиться?

Представьте себе следующее: вы сейчас свободно прочитали эту строку, вчера сделали то или иное дело — тоже из свободной воли и так далее. И вот вдруг раздается хлопок, и перед вами появляется сверхчеловеческое существо, которое демонстрирует вам, как при помощи специальной «машины » оно заложило вам в голову все, что вы желали. Серьезно ли вы считаете, что после такого откровения ваши «свободные» решения будут ощущаться вами как-то иначе?

Свобода выбора, свободная воля и детерминизм, если рассмотреть их более внимательно, являются выражением недостаточной информации. Например, результат броска кости точно предопределен «законами» природы, но поскольку нам не известно множество факторов, то мы, не говоря уже о точном расчете полета кубика, не можем даже предсказать количество выпавших очков; таким образом, для нас это остается полностью неопределенным или случайным.

Другой вопрос, который связан со «свободной волей», — это вопрос об ответственности, вине, заслугах и так далее. Ведь слова о свободном выборе являются в определенной мере иллюзией; когда кто-то совершает что-либо, ввиду существовавших обстоятельств не имеет смысла говорить: «Он мог бы поступить и иначе». С этой точки зрения любое моральное суждение неправильно. Опять же, если бы не было незнания. Моральное суждение может быть оправдано, так как оно может иметь решающее значение как одно из будущих условий при новом выборе. (Мы все-таки не избежали движения по кругу. Ибо, разумеется, и моральное суждение не свободно в принципе, но обстоятельства приводят к тому, что кто-то выносит моральное суждение или не выносит...)

Теперь обратимся к другой теме. Ведь существуют и серьезные (в противоположность наивным) представители индетерминизма (непредопределенности). Однако путь к индетерминизму обязательно ведет через отрицание основного закона, гласящего, что у всякого события есть своя причина. В пользу этого тоже есть свои аргументы. Эти аргументы в XX веке нам представила квантовая физика. А именно: по-видимому, определенные атомарные события действительно не детерминированы — имеется в виду не то, что нам не известна причина, а что, оказывается, этой причины не существует. Осознание этого было твердым орешком для Эйнштейна, который сомневался в этом до конца своей жизни. Так вот, можно было бы согласиться, что если недетерминированность существует в кванто-

вом мире, то она может существовать и в мире человеческих мыслей. Однако этот вывод кажется преждевременным.

Но вместо того чтобы более точно обосновать этот взгляд, давайте уступим и согласимся с возможностью, что квантовые феномены оказывают влияние на человеческий разум. Каким было бы следствие для «свободной воли »? Тогда мы должны были бы согласиться, что решения не детерминированы, не «предопределены».

Ага! Так все-таки есть она, свободная воля!

Нет, очень жаль, но — нет. И квантовая физика не делает волю «свободной». Следствием недетерминированности квантовой физики будет заключение: некоторые мысли предопределены, остальные — случайны.

Артур Шопенгауэр

Если этот мир создал бог, то я не хочу быть богом. Ваши стоны разбили бы мне сердце. Артур Шопенгауэр

Если большинство философов своими учениями, в конечном итоге, стремятся подчеркнуть хорошее и красивое, то некоторым при созерцании нашего мира все-таки приходят в голову определенные сомнения. Мало кто настолько четко и недвусмысленно выразил эти сомнения, как Шопенгауэр. Кроме того, он один из самых ясных философов, что тоже имеет немалое значение, ибо, как он сам однажды сказал: «Нет ничего легче, чем написать так, чтобы никто ничего не понял; напротив, нет ничего сложнее, чем так выразить важную мысль, чтобы каждый должен был ее понять».

Артур Шопенгауэр родился 22 февраля 1788 года в Данциге; его отец Генрих был профессиональным коммерсантом и философом-любителем, его мать Иоанна станет впоследствии одной из популярнейших писательниц своего времени. Артур унаследовал от обоих: от отца сильный характер и интерес к философии, от матери — интеллигентность и писательский талант.

Сомнительно, чтобы его детство было особенно счастливым. Мама читает с утра до вечера, исписы-

вает дневники дюжинами и мало заботится о сыне. В своих дневниках она довольно рано жалуется на развитый не по годам ум Артура. Умный мальчик уже в восемь лет по примеру своей матери начинает записывать мысли в дневники.

В1793 году Шопенгауэры переезжают в Гамбург. У отца дела идут хорошо, Артур растет в водовороте коммерческой жизни, однако не находит в ней ничего привлекательного.

Когда ему исполнилось 9 лет, отец отсылает его к своему другу и партнеру в Гавр. Там мальчик проводит два года и в совершенстве овладевает французским — так хорошо, что на время даже забывает свой родной язык. Артуру хотелось бы пойти в школу и впоследствии в университет, но отец считает это бессмысленным занятием — он насквозь практичный человек. Поэтому сын получает практическое образование, когда родители берут его с собой в многочисленные путешествия по всей Европе. Он видит Францию, Бельгию, Швейцарию и Германию; шесть месяцев он проводит в Англии и учит английский — язык, который ему настолько нравится, что до конца своей жизни Шопенгауэр будет ежедневно читать «Тайме».

В 16 лет отец уговаривает его начать торговое образование; вероятно, отец хотел как можно быстрее вырастить из него своего преемника в бизнесе, поскольку у него самого не слишком хорошо со здоровьем: он страдает от депрессий и постепенно глохнет. Возможно, Генрих боялся, что станет душевнобольным, как и его мать.

. 20 апреля 1804 года отец падает с крыши своего склада в канал — несчастный случай или самоубийство? Мы этого не знаем.

Для Артура ситуация изменяется. Через два года после смерти отца мать переезжает в Веймар. Судя по всему, Иоанна Шопенгауэр никогда не была полностью довольна своим браком, так как вскоре после смерти мужа она выступает за свободную любовь — а в Веймаре климат для этого подходит больше. В ее доме собираются выдающиеся умы современности, среди прочих Виланд, братья Шлегель и Гете.

Шопенгауэр окончательно отказывается от профессии купца и сдает экзамен на аттестат зрелости. Отношения с матерью крайне проблематичны; они не понимают друг друга и решают жить раздельно.

«Ты ужасно обременителен и невыносим, — считает госпожа Шопенгауэр. — Твои положительные качества затмеваются сверхумностью и становятся непригодны для мира ».

Однако ему разрешается приходить в гости в общество, которое у нее собирается. Там он знакомится с Гете, который однажды говорит госпоже Шопенгауэр, что ее сын обязательно будет знаменит. Этим он, конечно, сильно ее задевает, и она язвительно отвечает, что еще ни разу не слышала, чтобы в одной семье было сразу два гения. (Себя она уже считает таковым.)

Виланд сначала не советует Артуру изучать философию, однако тот отвечает: «Жизнь - сомни-

тельная штука; я решил провести ее, размышляя о ней». На что знаменитый поэт говорит: «Молодой человек, теперь я понимаю вашу натуру; оставайтесь с философией».

Так и происходит. Шопенгауэр начинает изучать философию (сначала в Геттингене, затем в Берлине), а наряду с этим химию, физику, анатомию, физиологию, астрономию и географию. Уже в это время проявляется его склонность к сарказму. Он слушает лекции знаменитого философа Фихте и записывает на полях своих конспектов: «Хотя это и бред, но у него есть метод».

В 1813-м он получает ученую степень и возвращается в Веймар.

Шопенгауэр тесно сходится с Гете и обсуждает с ним его учение о цвете. Кроме того, он знакомится с индийской философией и буддизмом, которые производят на него глубокое впечатление.

С матерью они друг друга уже совсем не понимают; когда он показывает ей свою диссертацию, она лишь язвительно замечает: «Это что, книга для аптекарей? »

«Ее будут читать даже тогда, когда последние экземпляры твоей писанины сдадут в макулатуру! » — возражает Артур, и она вышвыривает его из дома. Хотя она проживет еще 24 года, они уже больше никогда не увидятся.

Довольно о Веймаре; Шопенгауэр переезжает в Дрезден, где в 1819 году пишет свой главный труд «Мир как воля и представление».

В нем Шопенгауэр сначала опирается на Канта, объясняя, что действительность есть лишь представ-

ление; мы познаем не сами вещи, а только чувственные представления о них. Сила, которая всем движет, — это «воля »; конечно, при этом возникает некоторое недоразумение, поскольку в обиходе под «волей» собственно понимается только человеческая, более или менее сознательная воля. Но она для Шопенгауэра лишь частный случай; он говорит о безосновной «пра-воле », о слепом, безудержном, инстинктивном стремлении. На этом основан и глубокий, всеобъемлющий пессимизм Шопенгауэра: из воли возникает страдание (подобно тому, как об этом говорил Будда). Поэтому освобождение от страдания должно быть возможно только через полное отрицание воли. Это, конечно, создает проблемы: как же отрицать безосновную волю, которая пронизывает все и лежит в основе всего? Здесь Шопенгауэр вступает на зыбкую почву метафизики. Он видит двухступенчатый путь преодоления страдания. Предпосылкой является теоретическое представление о действии и сущности безосновной воли; страдание есть лишь проявление безосновной воли, но само по себе не является реальностью. Затем на второй ступени происходит практическое преодоление страдания: благодаря невозмутимости и смягчению страдания других людей при помощи сострадания (страдание других есть собственное страдание).

Все, что Шопенгауэр написал позже, можно рассматривать как развитие его основного труда и дополнение к нему. По большей части эти произведения получили негативную оценку; но ведь можно подойти и с той точки зрения, что Шопенгауэр ведь

действительно размышлял, прежде чем начать писать.

Закончив свой труд, за который, как он считал, люди поставят ему памятник (через 16 лет после первого издания ему написал издатель и сообщил, что остаток — составлявший большую часть тиража — будет сдан в макулатуру), Шопенгауэр переехал в Берлин, где хотел защитить вторую диссертацию и стать профессором. Воистину, у него не было недостатка в чувстве собственного достоинства: он ощущал себя «негласным королем философии » — и назначил свою первую лекцию на то же самое время, когда в этом же университете читал знаменитый Гегель. На лекцию Шопенгауэра почти никто не пришел, и обиженный философ отказался от академической карьеры.

С финансовой стороны у него не было никаких проблем, так как он унаследовал много денег и выгодно их вложил. И он не упускал случая ткнуть своих академических коллег носом в то, что ему не нужно было заниматься философией для заработка. Вообще, у него было не слишком высокое мнение о других философах — за исключением Платона, Аристотеля, Канта и английских скептиков. Шеллинг— это «ветрогон», Фихте — «отец иллюзорной философии», а Гегель — «шарлатан и бумагомаратель», его философия — бессмысленное учение и «гегельянство, без истины, без ясности, без духа». Даже Канту, которого он, в принципе, очень ценит, не всегда удается легко отделаться; особенно Шопенгауэр критикует моральную философию Канта, называя ее «лишь пе-

реодетой теологической моралью». Как раз практический разум Канта и его категорический императив, иронизирует Шопенгауэр, есть «дельфийский храм, из темного святилища которого прорицания оракула безошибочно возвещают, правда, не то, что на самом деле произойдет, а то, что должно происходить».

Неудивительно, что подобными высказываниями он не заслуживает большого признания в академических кругах.

Кроме Гегеля, Шопенгауэр особенно не любит Лейбница. Лейбниц считал, что наш мир есть наилучший из всех возможных — оптимистическое мировоззрение, полностью противоположное пессимизму Шопенгауэра и дающее тому повод для злого ответа: «И этот мир, эту сутолоку измученных и истерзанных существ, которые живут только тем, что пожирают друг друга; этот мир, где всякое хищное животное представляет собою живую могилу тысячи других и поддерживает свое существование целым рядом чужих мученических смертей; этот мир хотели приспособить к лейбницевской системе оптимизма и демонстрировать его как лучший из возможных миров. Нелепость вопиющая!.. Откуда же Данте почерпнул материал для изображения своего ада, как не из нашего действительного мира? И вполне приличный ад получился. Напротив, когда он столкнулся с необходимостью изобразить небеса, у него возникли непреодолимые трудности, так как наш мир вовсе не представляет материала для подобного изображения».

Шопенгауэр остается в Берлине, хотя с профессурой у него не выходит. Вероятно, это связано с любовной историей, которая продолжалась 10 лет. Позже он напишет: «Она была единственной, кто был на самом деле связан со мной». Однако когда в 1831 году в Берлине вспыхивает холера (во время которой умирает и Гегель), Шопенгауэр скрывается в Манхейме; а вот его возлюбленная не следует за ним по семейным причинам, что причиняет ему большое горе. Он оседает во Франкфурте-на-Майне, где и остается до конца жизни.

Во Франкфурте он скоро становится известен как большой оригинал. Он бросается в глаза уже тем, что носит одежду прошлой эпохи; но его современникам запомнился он и своими беседами, которые ведет сам с собой, при этом оживленно жестикулируя. Со своим пуделем он ежедневно посещает трактир, чтобы наблюдать людей. Но остается одинок: «Моя эпоха и я не совпадаем друг с другом».

Шопенгауэру уже за 50, когда к нему приходит наконец первая слава. Он пишет сочинение «О свободе человеческой воли», которое награждается премией Норвежского Королевского научного общества.

Немногие философы так ясно сумели проанализировать проблему свободы воли, как Шопенгауэр. Наивное представление — это представление о свободной воле, которую, как кажется, мы ежедневно ощущаем. Однако эта свобода воли только кажущаяся: конечно, можно представить два противоположных действия, но это означает лишь, «что из двух противоположных действий человек, если хо-

чет одно, может совершить одно, а если хочет другое, может совершить другое: а вот мог ли он, в данном случае, захотеть одно вместо другого, остается нерешенным». В конечном итоге мотивы принуждают к принятию того или иного решения. Невозможно хотеть то, что хочется!

С 1850 года — Шопенгауэру уже за 60 — он наконец может почувствовать, что получает признание в мире. Сначала им начинают интересоваться известные писатели и художники. Рихард Вагнер был в восторге от Шопенгауэра и посвятил ему один экземпляр своего «Кольца Нибелунгов », ученые всех стран посещают его или состоят с ним в переписке. В конце концов его произведение даже входит в университетскую программу.

Однако ему уже не удается долго греться в лучах поздней славы. 21 сентября 1860 года его среди ясного неба настигает сердечный приступ — исполнилось его желание о быстрой и в некоторой степени безболезненной смерти.

Шопенгауэр был пессимистом, это точно. Правда, он был философским пессимистом, то есть не просто «нытиком». А это уже другое дело.

А как обстоит дело с вами? Вы скорее оптимист или пессимист? И самое главное: почему вы являетесь тем или другим?

Давайте немного пофилософствуем на тему того, что, может быть, у пессимизма тоже есть несколько хороших сторон. Мы в этом плане полны оптимизма.

О пользе пессимизма

Ожидание худшего часто избавляет от худшего. Шекспир. «Троил и Крессида».

В целом распространена точка зрения, что оптимизм является тем жизненным настроем, который следует предпочесть пессимизму. И тому есть основания: наши настроения оказывают влияние на наши восприятия, наше ощущение и далее на наше здоровье. Кто верит, что его постигнет несчастье, скорее воспримет негативные моменты и, возможно, даже «притянет» их. Если я верю, что со мной в любой момент может случиться несчастный случай, то я буду вести себя осторожнее, двигаться напряженнее, и в результате меня скорее постигнет неудача. Если я верю, что зачахну от болезней, то буду обращать внимание на любое недомогание, скорее ощущать себя больным, возможно, буду беречь себя или даже стану ипохондриком, что приведет к ослаблению моей иммунной системы — этот удивительный факт установила психонейроиммунология. Если я верю, что ничего не стою, то буду самоумаляться и действительно становиться все менее значимым, так как не смогу распознать свои собственные положительные возможности. У человека же, настроенного оптимистично, будут происходить противоположные явления.

Действительно, пессимизм — не лучшая рекомендация. Однако есть ли все-таки польза от пессимизма — в том виде, в котором он представлен у Шопенгауэра или, частично, в буддизме?

Уже основной тезис буддизма, «жизнь есть страдание», часто встречает недопонимание. Почему жизнь должна быть страданием? Ведь жизнь прекрасна! Естественно, иногда человек получает печальный опыт, и, возможно, жизнь изголодавшегося ребенка в Африке или хронического больного действительно преимущественно состоит из страданий. Однако не у многих ли людей — как раз у нас — жизнь по большей части счастлива, «страданий » в ней не так много? Почему Шопенгауэр и буддизм превращают страдание в принцип? Нельзя ли с равным успехом рассматривать как основной принцип радость: жизнь — это радость? Ведь вполне может быть так — хотя это предположение не подтверждается большим количеством серых лиц, которые мы видим изо дня в день, — что у многих или даже большинства людей радость преобладает.

Но страдание и радость «логически не симметричные понятия». Радость не может прекратить страдание или боль. Напротив, страдание прекращает радость. Мы часто встречаемся с подобной асимметрией: например, истинность и ложность высказывания находятся в состоянии такой логической асимметрии. Истинность общего высказывания невозможно доказать достоверно; напротив, чтобы доказать ложность того же высказывания, достаточно одного контрпримера.

Итак, если жизнь — это страдание, то не является ли все на свете безнадежным, бессмысленным и бесполезным? В определенном смысле, да. На все четыре основных вопроса философии по Канту (Что я могу знать? Что я должен сделать? На что я могу надеяться? Что такое человек?) можно ответить шопенгауэровским «ничто». Первый вопрос мы более подробно рассмотрим в главе о Канте; здесь же давайте обратимся к последнему: что такое человек?

Бог, как считают верующие люди, создал человека по образу и подобию своему (а человек, как считал Вольтер, отплатил ему тем же). Человек, как хотели бы считать некоторые, представляет собой «венец творения»; не зря в биологической систематике человека обозначают как homo sapiens, то есть как «человек разумный», что, правда, с учетом реальной действительности довольно удивительно. На генеалогическом древе развития живых существ человек находится на конце самой высокой ветви. Такие «родословные» представляют хороший пример той невероятной заносчивости, к которой способен человек. Биологи выражают это так: человек — вершина биологического развития.

Если же такое древо рассмотреть с топологической точки зрения (топология — это наука о пространственных взаимосвязях), то станет ясно, что любая ветвь любой еще не искорененной формы жизни могла бы находиться «наверху». Точно так же любая ветвь может стать «побочной ветвью» древа. Человек не является ни последним возникшим живым существом, ни «наивысшим».

Но не является ли человек по меньшей мере самой успешной формой жизни? Не подчинил ли он себе природу? Не мог бы он, если бы захотел, победить все остальные формы жизни? Не развил ли он сознание и рассудок?

Утверждение, что человек является с какой-либо точки зрения «самой успешной формой жизни», в некоторой степени непонятно: человек существует всего около миллиона лет; большинство других форм жизни (особенно насекомые) продержались гораздо дольше.

Принимать то, что человек подчинил себе природу, как доказательство вершины развития вместо доказательства его неправильного развития тоже скорее цинично, чем логично. Подобное же можно сказать и об аргументе, что человек обладает властью уничтожить все остальные формы жизни. Но утверждение, кроме всего прочего, неверно в принципе: кто хоть раз пытался избавиться от муравьев в своем саду, знает, что имеется в виду. Человек развил сознание (действительно ли он это сделал?) и поэтому является высшей формой жизни? С таким же правом лимонное дерево могло бы утверждать, что оно «развило» лимоны и поэтому является высшей формой жизни. Это довольно нескромно — взять одно из собственных свойств и утверждать, что мы как-либо лучше остальных, потому что оно у нас есть.

Если принять во внимание неизмеримость (по крайней мере, обычной меркой) вселенной, тогда «значение» человека станет еще более понятным. Тогда Земля будет всего крошечным обломком скалы, который кружит вокруг относительно неболь-

шого Солнца. Только в нашем Млечном Пути есть миллиарды солнц и вращающихся вокруг них планет, а во вселенной имеется несколько миллиардов галактик.

На Земле образовались сложные органические соединения, которые в итоге оказались способны воспроизводить себя и, как следствие, покрыть всю планету тончайшим слоем себя самих и своих продуктов обмена. Одним из результатов развития является человек и его сознание.

С некоторым правом можно было бы даже утверждать, что на Земле есть только одна форма жизни — молекула ДНК. «Формы жизни» — это лишь средства, при помощи которых молекула распространяется.

При таком рассмотрении вопрос о «высшем смысле » отпадает сам собой. Например, надежда на жизнь после смерти согласно этой точке зрения бессмысленна.

Поначалу такой пессимизм кажется довольно безотрадным и полным отчаяния. Однако интересно, что таким он кажется только с точки зрения оптимизма. Конечно: если верить в богов, в оживающих мертвецов или души, если верить в то, что однажды наступят лучшие времена, то это может изгонять страхи и даже нести с собой радостный, полный надежд жизненный настрой. При этом великодушно упускается из виду, что немногое свидетельствует в пользу того, во что верят. Однако не является ли первой задачей философа познание? Если так, то он, конечно, не может просто не замечать неприятные для него вещи.

Итак, пессимизм действительно не несет никаких надежд и никакого смысла; он также их и не создает. Но он и освобождает: от властолюбивых богов, от страха смерти, от страха жизни. Отчаявшийся пессимист — это лишь разочарованный оптимист. А пессимист-философ весел.

Например, Шопенгауэр написал следующие слова о смерти: «Если бы тем, что делает для нас смерть такой ужасной, была мысль о небытии, то с тем же содроганием мы должны были бы думать и о временах, когда нас еще не было. Прошла целая вечность, пока нас еще не было; но это нас никак не печалит. Напротив, то, что после мгновенного интермеццо некоего эфемерного бытия должна последовать вторая вечность, в которой мы больше не будем существовать, мы находим жестоким, почти невыносимым». Далее он иронично продолжает: «Не возникла ли эта жажда бытия из-за того, что мы вкусили его и нашли его прелестным? »

Пессимистический подход к миру характеризуется невозмутимостью, которая ведет к свободе и веселости и ни в коем случае не дает повода к отчаянию: жизнь — словно кинофильм. Далее если это плохой фильм, от одного просмотра вреда не будет. Ибо кто знает, не ожидаются ли впереди интересный поворот сюжета или миролюбивый исход? Кроме того, фильм ведь уже скоро кончится...

Платон

От прекрасного, мудрого и доброго питаются и растут крылья души. От безобразного и злого они увядают и отпадают.

Платон

Наряду с Аристотелем Платон, вероятно, оказал наибольшее влияние на западный мир, а наряду с Сократом является одним из известнейших философов. «Рациональный» технологический образ мыслей по большей части восходит к ученику Платона Аристотелю; вера в бессмертную душу и в бога-творца — к самому Платону. Один философ прошлого века, Альфред Норт Уайтхед следующими словами охарактеризовал влияние Платона: «Вся история западной философии есть лишь серия примечаний к Платону». (Говорит ли это в пользу западной философии, в пользу Платона или не в пользу никого из них — это уже другой вопрос.)

В 427 году до н.э. — Сократу было уже 43 — в Афинах родился мальчик. Родители — отец Аристон и мать Периктиона — происходили из древних аристократических семей; в честь деда по мужской линии юноша был назван Аристоклом. Имя «Платон» лишь через годы дал ему его тренер, вероятно, из-за его широкого лба.

У юноши не было недостатка в материальных и духовных богатствах; семья была одной из самых богатых и уважаемых в Афинах и для обучения своих детей приглашала лучших учителей. Ведь Платон был не единственным ребенком, а третьим сыном в семье. Его старшие братья звались Адимант и Главкон, позже родилась еще сестра Потона.

Платон был ребенком, когда умер отец. Мать повторно вышла замуж за своего кузена Пирилампа, и у Платона появился сводный брат Антифонт. Платон был привязан к своей семье, его братья и другие родственники время от времени появляются в его диалогах, а племянник Спевсипп (сын его сестры) даже становится его преемником в руководстве Академией.

Платон получает обширное образование, особенных успехов он добивается в музыке, поэзии, математике и спорте. Уже ребенком он ставит перед собой две цели: стать политиком и поэтом. Карьеру поэта он начинает уже в молодые годы и пишет несколько трагедий — которые, правда, сожжет, когда познакомится с Сократом. Но его писательская жилка позже найдет свое выражение в многочисленных философских сочинениях.

Кстати о Сократе: уже в 12-летнем возрасте Платон впервые встречается с известным философом, который производит на него сильное впечатление. Через восемь лет, когда Сократу было уже за 60, Платон присоединяется к группе молодых аристократов, которые выбрали своим образцом «мудрейшего мужа Греции ». Платон, как и многие, увлечен личностью своего учителя. Сократову манеру фи-

лософствования, беседу, Платон пытается сохранить во всех своих трудах, сочиняя произведения в форме диалога. Постепенно он начинает сомневаться в своей второй цели, в политической карьере; но сомнения еще не выходят за определенные границы. В любом случае теперь он хочет быть философствующим политиком.

Когда Платону исполняется 23 года, в Афинах происходит революция, и родственники Платона входят в число зачинщиков. Молодого Платона призывают участвовать, однако он медлит. И вскоре он может обрадоваться, что промедлил, ибо революция все больше превращается в террористический режим, а с ним он не желает иметь ничего общего. К счастью, эта фаза длится недолго и вскоре снова восстанавливается демократия. Платон опять в сомнениях: не должен ли он все-таки заняться политикой? Однако в этот момент происходит нечто, что полностью избавляет его от этих размышлений, самый большой шок в его жизни: Сократа судят и приговаривают к смерти.

Платон потрясен до глубины души. Его вера в справедливость политики падает до нуля. Он покидает Афины и уезжает в расположенную примерно в 50 километрах Мегару, где Евклид учит, что добро божественно. Вероятно, здесь Платон находит некоторые важные элементы для своего будущего учения.

В 32 он возвращается в Афины и участвует в Коринфской войне. Затем начинается его первый большой творческий период. Он пишет диалоги, в которых до нас дошли жизнь, философия и смерть Сократа.

Платон все еще богатый сын. Он продолжает свое образование, читает, пишет, изучает. В 40 лет ему приходит в голову мысль, что нужно узнать больше о свете, и он отправляется в образовательное путешествие — в так называемое «первое сицилийское путешествие».

Как уже понятно из названия, путешествие кроме всего прочего проходит через Сицилию — в то время греческую колонию. Путешествие стоит того: Платон сближается с пифагорейцами, которые следуют учению своего знаменитого учителя Пифагора, умершего более 100 лет назад. Они ведут довольно аскетичную жизнь и придерживаются воззрения, что существует бессмертная душа и что в конечном итоге все предметы суть отражения чисел. Философия Платона почерпнула, вероятно, и из этого источника.

В Сиракузах Платон знакомится с Дионом, племянником диктатора Дионисия I. На 20-летнего Диона философ производит сильное впечатление, и Дион становится приверженцем и другом Платона. Платон же, познакомившись с племянником тирана, хочет обратить в свою философию и самого правителя — он призывает его к умеренности, навязывает ему свое учение об идеях и рассуждает о справедливости в философском государстве. Короче говоря, он попадает в такую немилость у Дионисия, что в итоге его продают как раба. Но в несчастье ему помогает счастливая случайность. Покупатель оказывается греком, и как только Платон говорит, что он афинянин и ученик Сократа, его освобождают. Конечно, путешествие не оборачивается гран-

диозным успехом, но своей цели — набраться опыта — Платон достиг.

Теперь в его жизни начинается очень плодотворная пора. Важнейший шаг, который он предпринимает после возвращения в Афины — это основание Академии, в которой он собирает вокруг себя учеников. Академия располагается за пределами Афин в сельской идиллии. В этой школе — о которой однажды скажут, что она была первым европейским университетом — постоянный круг молодых, по большей части аристократических или состоятельных людей вместе с Платоном и под его руководством учатся, дискутируют и исследуют. Образование не ограничивается философией в узком смысле, а имеет довольно практическую направленность. Среди прочего преподаются политика (многие из учеников впоследствии сделают политическую карьеру) и математика. Слава о Платоне и его Академии быстро распространяется и притягивает слушателей со всей Греции. Конечно, Академию можно лишь условно сравнивать с нашими сегодняшними школами и университетами: там происходили совместные празднества, совместные трапезы и совместные дискуссии.

Руководя Академией, Платон избегал всего коммерческого — особенно противна ему была продажа духовных богатств, — а члены академии назывались philoi, друзья (которых он «платонически » любил; но была ли, как это считается сегодня, платоническая любовь действительно такой духовной, весьма сомнительно, ибо Платон, как и многие его современники, был больше предан мужскому полу).

Но так как все дело должно было еще получать какое-то финансирование, то Платон охотно принимал пожертвования, которые текли рекой благодаря его хорошим связям.

В это первое время работы Академии Платон также пишет свое важнейшее произведение, «Politeia». В нем обсуждаются вопросы из самых различных областей, таких, как этика, политика, религия и воспитание. Кроме всего прочего Платон мысленно представляет себе государство, во главе которого находится правитель-философ — разумеется, приверженец платоновской философии. Ядром философии Платона является так называемое учение об идеях. Грубо говоря, речь идет о том, что вещи, которые мы видим и о которых думаем, есть не реальные вещи, а лишь несовершенные отражения истинных вещей. Например, окружность: окружность, которую мы изображаем и можем увидеть, всегда несовершенна, однако идея окружности, а именно линия, все точки которой равноудалены от центра, является совершенной — но, правда, невидимой, — идеальной окружностью. (Сначала это кажется понятным, но в принципе речь идет просто об инструкции по изготовлению, которая сама по себе не является окружностью.) Тем не менее этим учением Платон открыл так называемую «проблему универсалий» (вопрос о связях между отдельным и общим), которая до наших дней считается одной из главных тем западной философии.

Платон нередко представлял свои воззрения в виде наглядных образов; известна его впечатляющая «притча о пещере», при помощи которой он

хочет пояснить, как наше обычное восприятие вещей отличается от «истинных» вещей, от идей или форм и каким образом возможно познание этих идей.

Глубоко в пещере люди прикованы спиной к выходу, так что могут видеть только стену этой пещеры. Позади них горит огонь, мимо которого проносят формы (истинные вещи); итак, тени от этих предметов падают на стену пещеры — и это все, что могут увидеть прикованные к стене люди. Поскольку им не известно ничто другое, то эти тени для них поначалу и являются реальными, изменяющимися вещами, ведь об огне и истинных вещах за ними и вне пещеры они ничего не знают. Один из них освобождается от оков. Он поворачивается к выходу, он ослеплен и сбит с толку, но в конце концов отваживается выйти из пещеры. Солнце настолько ослепляет его, что поначалу он вообще ничего не может увидеть, однако постепенно привыкает к свету и впервые познает действительный мир. Затем он возвращается в пещеру, чтобы сообщить истину другим людям и освободить их, но это непросто, поскольку они не хотят ему верить.

Естественно, освобожденный — это образ философа (разумеется, «платоника»), а закованные —это неразумные люди. Путь из пещеры — это процесс познания, который труден и часто сбивает с толку.

Отсюда становится довольно ясно, что Платон невысоко ценит чувственно познаваемый мир. Так-

же при таком мировоззрении недалеко до представлений о потустороннем бытии и бессмертной душе. Платон утверждает и то, и другое и в конце концов даже выдвигает тезис о боге-творце — он называет его демиургом, буквально: ремесленником, — подобно тому, как это выглядит в христианстве. Это позволило философу Ницше более чем через 2000 лет сказать, что христианство есть лишь платонизм для народа.

Наряду с разработкой своей философии Платон продолжает преподавать в Академии, которая пользуется все большей известностью, несмотря на то что афиняне скорее смеются над ней. Академии уже почти 20 лет, и все спокойно идет своим чередом. И вдруг происходят два события, которые снова направляют жизнь Платона (а ему уже 60) в неспокойное русло.

Во-первых, из далекой Стагиры приходит 17-летний, исключительно одаренный ученик, сын семейного врача македонского царского двора — Аристотель. Однако сначала Платон вовсе не может правильно позаботиться о талантливом ученике (кроме того, истинная талантливость Аристотеля выяснится позже), так как, во-вторых, получает письмо от своего друга Диона из Сицилии. В этом письме содержится приглашение и интересное известие: старый тиран, Дионисий I, как раз умер, и на троне сидит его молодой преемник, Дионисий II, кузен Диона. Дион предлагает Платону провести в жизнь свои философские воззрения и превратить юного царя в правителя-философа. В свои 60 лет Платон

уже имеет некоторый опыт в политике и сначала медлит. Но ему также ясно, что отклонение этого предложения приведет к потере правдоподобности его взглядов. Ведь вся его теория государства без попытки воплотить ее в действительности была бы ни чем иным, как пустой болтовней. Кому слишком хорошо живется, тот с жиру бесится. Или едет на Сицилию — Платон отправляется во второе сицилийское путешествие.

Попытка повлиять на молодого правителя полностью проваливается. Хотя поначалу он кажется в некоторой степени внимающим советам, но менять свой стиль жизни, не соответствующий аскетичным идеалам Платона, он не хочет. С другой стороны, правитель хочет приукрасить свой двор известным философом Платоном и поэтому не отпускает его домой. Лишь когда царь начинает в другом месте войну и занят ею, Платон — через два года — получает разрешение на возвращение домой.

Следующие четыре года Платон посвящает своей Академии и наблюдает, как созревает Аристотель. И все же Платон не абсолютно счастлив со своим гениальным учеником, ибо у того совершенно свои идеи. Однажды он вздыхает: «Аристотель лягает меня, как молодой жеребенок — свою мать».

Платону 66, и тут снова приходит письмо из Сицилии. В этот раз пишет сам Дионисий и приглашает Платона в гости. Он пишет, что наконец готов всерьез посвятить себя философствованию. Между прочим он намекает, что отказ не пойдет на пользу другу Платона, Диону. В итоге этот аргумент оказывается решающим. Платон соглашается; веро-

ятно, он все-таки питал надежду сформировать своего правителя-философа. Итак, он отправляется в третье сицилийское путешествие. Забежим вперед: и эта поездка тоже оканчивается конфузом — причем самым большим в жизни Платона.

Военный корабль забирает его и двух его учеников, Ксенократа и Спевсиппа. Поначалу все, что обещает Дионисий, звучит очень мило, но в конце концов оказывается, что он все же не готов следовать советам Платона. Однако вернуться домой уважаемый философ тоже не может, а его другу Диону приходится мириться с некоторым ущемлением его прав. Наконец, Платон находит возможность отправить тайное письмо Архиту из Тарента, которому при помощи дипломатического нажима удается вызволить Платона.

Пока что все неплохо — и если бы все на этом закончилось, то был бы просто промах, как во втором путешествии. Но должно было случиться еще худшее: Дион свергает тирана при содействии членов Академии Платона. Начинается гражданская война, из которой партия Диона выходит победителем. Теперь Дион собирается начать реформы, но его убивает другой член Академии, — скандал, и противники Платона выливают на мудреца весь свой сарказм.

Платон разочарован и ожесточен. Он хотя и руководит Академией дальше, и через несколько лет скандал забывается, но в его поздних работах заметен шок, вызванный третьим путешествием. В отличие от ранних трудов его мысли звучат так, словно Платон осознал свое бессилие; он, например, пи-

шет, что человек есть лишь марионетка судьбы, и когда человек располагает властью, она неизбежно его развращает. Платон воздерживается и от представлений о правителе-философе, а вместо этого предлагает проект правового государства. Немного остается и от его учения об идеях.

В возрасте 80 лет в Афинах Платон умирает, и ученики хоронят его в саду Академии. Академия продолжает существовать; ее новым руководителем становится племянник Платона Спевсипп, а не гениальный ученик Аристотель. Обиженный Аристотель уезжает, но впоследствии становится важнейшим и влиятельнейшим учеником Платона.

Одна из оригинальных мыслей Платона заключалась в том, что он предполагал, будто у человека есть душа, а мир создан богом-творцом. Конечно, сегодня это не слишком сенсационно, поскольку эта идея получила определенное распространение. Как же, собственно, обстоит дело с богом? Понятно ли всем и каждому, что наш мир создало какое-то высшее существо? И как могло бы выглядеть такое существо?

Люди очень часто задумывались об этом. Некоторые философы даже пытались найти доказательства существования бога. Приведём некоторые из этих доказательств.

Краткая история бога

Бог? Эта гипотеза мне не нужна.

Лаплас

Платон, наверное, был первым человеком в западном мире, который верил в одного бога. Разумеется, это было следствием его учения об идеях: за всеми богами, считал он, должна стоять идея божественного. А для Платона идеи и есть действительность. Правда, Платон уже снабдил своего демиурга, своего бога-ремесленника, такими качествами, как всеведение и доброта (которые, как известно, были присущи и богу Иегове — вы помните: это тот, кто умертвил египетских младенцев, затопил землю и организовал другие различные несчастья). Как бы то ни было, речь идет об одном боге-творце в противоположность обширному пантеону греческих богов, которые скорее представляли собой некоего рода сверх-«высшее общество». В то время мысль об одном боге была нова, люди удивлялись и качали головой. Почему только один бог? Ведь ему должно быть смертельно скучно.

Но Платон не остановился на изобретении одного бога; подать сюда еще потустороннее бытие и бессмертную душу! Все это сегодня кажется нам не слишком сенсационным, ибо господствующая на западе религия, христианство, тоже предполагает, как

иудаизм и ислам, одного бога (даже если он троичен).

Ученик Платона, Аристотель, пошел вслед за своим учителем и тотчас занялся доказательством существования бога. У него бог — это «неподвижный перводвигатель»: все сущее находится в постоянном движении и изменении, первопричиной этого движения является бог {доказательство на основе движения). Наряду с неподвижностью Аристотель приписывает этому богу еще жизнь и разум.

Поначалу люди (особенно философы) находили эти доказательства скучными и не волновались по этому поводу, но с приходом христианства снова появилась потребность в доказательстве существования бога. Августин Блаженный (354— 430) допустил, что разум всегда предполагает бесконечность как истинное и доброе и поэтому благодаря мышлению уже предначертана дорога к богу (ноологическое доказательство). Интересно, что философию Августина обозначали как неоплатонизм.

В Средние века, точнее в схоластике, которая пыталась соединить между собой христианское и философское мышление, доказательства существования бога пережили свой расцвет.

Ансельм Кентерберийский (1033—1109) предложил крайне хитрое онтологическое доказательство: представление о совершенном включает в себя и реальное существование этого совершенного. Если мы только представляем совершенное, то ему чего-то не хватает, а именно — реального существования.

Бог совершенен по определению — отсюда следует, что он должен существовать.

Фома Аквинский (1225—1274) не поддался этой уловке — здесь смешиваются логическая и реальная плоскости — и называет целых два новых доказательства существования бога вдобавок к трем уже упомянутым.

Космологическое доказательство схоже с доказательством на основе движения, только здесь речь идет не о движении. Все имеет свою причину — тогда самая первая причина и есть бог. Однако почему первопричиной должен быть именно бог (а не материя, энергия или соседский дворник), неясно. Также из этого доказательства не следует с полной ясностью, почему это обязательно добрая первопричина и каким образом сын этой причины освобождает человечество от греха тем, что дает прибить себя к деревянным доскам.

Телеологическое доказательство исходит из противоположного — из цели. Предполагается, что все стремится к цели, тогда последней целью, разумеется, снова будет бог, включая Иисуса и в высшей степени святого духа.

После Фомы Аквинского тема доказательств существования бога поначалу словно бы исчерпала себя. Лишь через 400 лет была предпринята новая попытка. Правда, попытка оказалась гораздо более скромной: философ и математик Блез Паскаль (1623—1662) попытался не доказать существование бога, а указать причину, по которой в него нужно верить. Забавным образом он использовал для этого теорию вероятности; таким образом, речь идет о

статистическом доказательстве. Суть в следующем. Есть две возможности: либо бог есть, либо его нет. Далее, есть еще две возможности: можно либо верить в него, либо в него не верить. Если рассмотреть последствия каждой из комбинаций, то получится следующее:

1) бог есть, и человек в него верит;

2) бог есть, а человек в него не верит;

3) бога нет, а человек в него все равно верит;

4) бога нет, и человек в него и не верит. Теперь, если бог есть, то целесообразно в него

верить; если в него не верить, то, возможно, это и не скажется негативно на жизни после смерти, но уж точно не скажется позитивно.

Если бога нет, в него, конечно, не нужно верить, но человеку не повредит, если он тем не менее будет верить и, таким образом, заблуждаться.

Подведем итог: если мы верим в бога, то для нас хорошо, если он есть, и безразлично, если его нет. Если же мы не верим в бога, то для нас опять-таки безразлично, если его нет, но, возможно, плохо, если он все-таки есть. Отсюда, по мнению Паскаля, следует, что разумный человек должен верить в бога.

Поначалу трюк кажется очень убедительным; загвоздка в том, что возможности «бог есть »и «бога нет» ни в коем случае не эквивалентны. «Бога нет» — это одна возможность, а «бог есть» — это много возможностей: христианский бог, бог иудеев, мусульман, боги первобытных народов, греков, римлян и т.д. Вероятно, вера в неправильного бога еще хуже, чем неверие вообще (эти беги очень обид-

чивы). Отсюда следует, что более разумно будет не верить ни в какого бога.

Последним занимался доказательствами существования бога Кант (1724—1804) — и разбил их в пух и прах. Но затем Кант сам испугался своего Куража и смастерил еще некоего рода доказательство — моральное доказательство, которое сводится к тому, что люди потому должны верить в бога, что в противном случае они проломили бы друг другу головы (без всякого священного оружия). Церкви не особенно понравился этот способ доказательства; но во всяком случае после Канта доказательства существования бога даже в теологии вышли из моды.

Кто благоразумно смотрит на мир, на того и мир смотрит благоразумно.

Г.В.Ф. Гегель

Если задаться вопросом, какой философ оказал наиболее сильное влияние на новейшую историю, то трудно пройти мимо Гегеля. Можно даже утверждать, что без Гегеля мир сегодня был бы не таким, какой он есть. Ибо этот философ кроме всего прочего наложил свой отпечаток на таких мыслителей, как Маркс и Энгельс, которые, как известно, основали доктрину коммунизма. А коммунизм, со своей стороны, в значительной мере повлиял на историю XX века. Как и в случае коммунизма, при оценке философии Гегеля мнения ученых разделяются. Тогда как одни считают его одним из величайших мыслителей, другие презирают его как «бумагомарателя» и рассматривают его учение как «сомнительное тайноведение».

Когда 27 августа 1770 года в штуттгартской семье родился Гегель, его родители, как это нередко происходит, наверное, представляли себе, что их маленький Георг Вильгельм Фридрих однажды станет кем-то особенным. Но, вероятно, родители даже не

подозревали, что их сыночек станет известнейшим философом своего времени.

Георг Вильгельм Фридрих Гегель был, судя по всему, довольно серьезным и при этом умным ребенком, если не даже не слишком умным для своего возраста; он был также аккуратным и прилежным. Уже в нежном возрасте 3 лет он посещал немецкую школу, а в 5 — даже латинскую школу. Кроме этого, его отец все время приглашал частных учителей, которые должны были сделать образование сына совершенным. Это им удалось: маленький Гегель был всегда лучшим в классе; уже в школе стало бросаться в глаза, что он чувствует свое призвание к размышлениям. В 15 лет он начал вести дневник, в который заносил на латинском и немецком языках различные высокопарные мысли о религии, счастье, естественных науках и мировой истории, а также цитаты из своих любимых книг — при этом он далеко не всегда мог похвастаться хорошим вкусом.

Не было большого сюрприза в том, что Гегель решил изучать теологию. Собственно говоря, никому ничто другое и не пришло в голову. Закончив гимназию, в 17 лет он покинул отчий дом. Но оставался на родной швабской земле: его приняли в знаменитый Тюбингенский теологический институт. Для учебы он даже получил стипендию от герцога Карла Евгена, вероятно, за свою речь на выпускном экзамене в школе, «Отсталое состояние искусств и наук во время тюркского владычества», в которой хвалил замечательную швабскую школьную систему, созданную под руководством герцога.

В Тюбингенском институте он познакомился с двумя юношами, которые должны были сыграть важную роль в его жизни: будущий поэт Гельдерлин и вундеркинд Шеллинг, который был на пять лет моложе Гегеля, но на пять лет раньше его станет профессором философии. Эти трое стали близкими друзьями; их связывали две вещи: воодушевляла философия и воодушевляла вспыхнувшая в 1789 Французская революция. Правда, Гегель был не особенно революционным — его друзья по институту называли его не иначе как «старик» — и в философию он до поры до времени погружался не слишком глубоко. В то время как его друзья обсуждали Канта, он восторгался Руссо. Один из студентов того времени писал: «В любом случае за четыре года нашего общения метафизика не была темой размышлений Гегеля. Его героем был Руссо... » Когда Гегель стал знаменит, другие студенты также высказывались в том смысле, что «от него мы этого никогда не ожидали »!

В 1793 году, в возрасте 23 лет, Гегель завершает обучение, но удивительным образом решает не занимать пока духовный пост. Предполагают, что от традиционной веры его отдалили строгое принуждение к молитве и богослужению, а также недостойные наказания за малейшую провинность; возможно, этому способствовали и революционные настроения среди студентов. Но, вероятно, он был и несколько обижен, так как при выпуске несправедливо оказался лишь четвертым лучшим учеником.

Но какую-то профессию ему все же надо было выбрать. И тут очень кстати приходит предложе-

ние занять место домашнего учителя в Швейцарии, в семье бернского патриция Карла Фридриха Штейгера фон Чугга, и обучать троих детей. Хотя в его распоряжении оказывается хорошая библиотека, но в целом нынешняя профессия, кажется, не идет ему на пользу; его письма друзьям Шеллингу и Гельдерлину звучат все мрачнее. Опять кстати приходит предложение от Гельдерлина, который занимает похожий пост во Франкфурте, перейти на работу во франкфуртскую семью Гегель. Проходит еще год, и в 1797 году Гегель наконец-то перебирается во Франкфурт. Близость друга Гельдерлина и духовная жизнь во Франкфурте позволяют Гегелю ожить, и он начинает создавать свою философскую систему. Он также начинает более интенсивно заниматься учением Канта, особенно его метафизикой нравов.

При этом Гегель не соглашается с кантовским противопоставлением долга и склонности, которое, так сказать, расщепляет человека на две части. Гегель, напротив, желает «единения всего человека». Этого объединения противоположностей он хочет добиться при помощи диалектики.

Диалектика — довольно неоднозначное понятие, которое возникло еще в Древней Греции; диалектика, собственно, означает «искусство беседы». В более узком смысле под этим термином понимают то, как из утверждения (тезиса) получается противоположное утверждение (антитезис), которые затем на более высоком уровне объединяются (синтез). Поначалу это звучит несколько механистично, по причине чего Кант говорит о диалектике как о «ло-

гике кажущегося». Гегель же хочет объединять не таким очевидным и механистическим образом.

Гегель соглашается с Кантом в том, что диалектическое мышление проистекает из разума; однако противоречия разума, которые Кант считает неразрешимыми, кажутся Гегелю вполне разрешимыми. Для этого нужна лишь новая диалектика (которую он и изобретает), а именно спекулятивная диалектика. Гегель придерживается взглядов, что противоречия разума являются лишь видимыми; они связаны друг с другом, и эта связь разрешает все противоречия. Кант считал, что к противоречиям должно привести принятие разума за область чувственного опыта, — Гегель не согласен. Он считает, что и по ту сторону чувственного опыта возможно разумное понимание в структурах и формах, и это понимание нельзя помыслить никак иначе и поэтому оно должно происходить из «собственного» познания. Таким образом, по Гегелю (спекулятивная) диалектика — не просто риторический прием, а метод, позволяющий двигаться в направлении «абсолюта». Но это даже больше, чем философский метод. Спекулятивная диалектика — это процесс, определяющий становление реальности, даже становление бога. Чуть позже остановимся на этом подробнее.

Под влиянием своего поэтического друга Гельдерлина Гегель сначала показывает — на примере любви — как он понимает диалектику. Во-первых, для любви нужен любящий, который сам себя рассматривает как «тезис». Но этого мало; для любви нужно еще и то, что любят, — «антитезис», в кото-

ром любящий отворачивается от себя и поворачивается к этому другому. Теперь наступает решающий момент: любящий и любимый — это еще не любовь. «Синтез» любви возникает благодаря тому, что любящий отказывается от самого себя в любящем — и как раз в результате этого находит себя на более высоком уровне. И то, что проявляется на примере любви, проявляется и во всем сущем, в реальности за реальностью, в «абсолюте», как его называет Гегель.

Во время всех этих возвышенных мыслей в январе 1799 года ему приходит письмо от сестры: отец умер! Гегель без промедления выезжает в Штуттгарт, чтобы вступить во владение наследством. Его доля составляет более 3000 гульденов — богатство, которое наконец-то позволяет ему подумать об академической карьере и отказаться от работы домашнего учителя. С другой стороны, он пока весьма доволен своим местом во Франкфурте и никуда не торопится. Иначе обстоит дело с его другом Шеллингом: уже в прошлом году, в возрасте 23 лет, тот был назначен профессором Йенского университета!

Шеллинг как раз и оказывается тем, кто расчищает дорогу Гегелю. Он приглашает Гегеля в Йену и даже предлагает жить у него. Весной 1801 года Гегель действительно приезжает в Йену. Вскоре он пишет несколько философских произведений, в конце летнего семестра защищает диссертацию и в свой 31-й день рождения получает право преподавания, после чего с зимнего семестра должен преподавать философию в качестве доцента. Оплата

очень мала, но остается еще наследство. Уж если Гегель хочет сделать академическую карьеру, ему придется потерпеть. Он выдерживает, его авторитет растет. В 1805 году он становится экстраординарным профессором с содержанием в 100 талеров в год.

Время в Йене, вероятно, было самым важным для философии Гегеля, ибо именно там возникает его первое и важнейшее крупное философское произведение, «Феноменология духа». В ней он критикует Канта, так как считает, что кантовская философия знает «только направление эмпирии... подобная философия служит познанию не бога, а людей...» А этого Гегелю, как оказывается, мало. Он хочет, смотрите пожалуйста, сразу познать бога.

Изменения происходят и в личной жизни. Кажется, холостяк обнаруживает, что в мире существует любовь. Правда, этим он создает себе дополнительные проблемы, ибо пускается в аферу аккурат с женой своего домохозяина, и вскоре любовь приносит плоды. Это доставляет ему множество неприятностей.

Но еще до того, как на свет появляется внебрачный сын Людвиг, приходит Наполеон и 13 октября 1806 года захватывает Йену. Гегель в восторге: «Я видел, как по городу проезжал император — мировая душа... им нельзя не восторгаться». Понятие «мировой души» встречается еще у Платона: это принцип, двигающий миром. Несмотря на восторг, Гегель, распихав по карманам последние страницы своего манускрипта, двигает из Йены.

Его квартира разграблена, наследство истрачено, его гонорара не хватает даже на то, чтобы оплатить издание своей книги, — и тут очень кстати приходит предложение от друга и бывшего коллеги по Йене, Нитхаммера, возглавить редакцию «Бамбергской газеты». Гегель соглашается. Однако эта работа не делает его счастливым. Он стонет под «ярмом газеты » и прежде всего под гнетом баварской цензуры. И снова Нитхаммер, который к тому времени становится советником по образованию, помогает ему выбраться из затруднительного положения и выдвигает его на должность ректора гимназии в Нюрнберге. Итак, 15 ноября 1808 года Гегель становится школьным директором. Удивительно, но кажется, что эта профессия даже приносит Гегелю радость. И уж точно он может многому научить, особенно что касается его ясности и манеры изложения.

Проходит год, еще год и еще один — и Гегелю исполняется -40. Еще один холостой философ. Кто так считал — просчитался. Гегель знакомится и влюбляется в дочь нюрнбергского сенатора фон Тухера, Марию. Хотя Мария на 20 лет его моложе, но любви все возрасты покорны. Помолвка происходит в апреле 1811 года, а 16 сентября они становятся мужем и женой.

Несмотря на то что работа ректора требует от Гегеля много времени и сил, он находит возможность разрабатывать свою философскую систему дальше. Уже в 1812 году появляется первый из трех томов его труда «Наука логики». И здесь также речь идет не о той логике, которую изобрел Арис-

тотель; нет, «об обычной логике» в первом томе ничего нет, а речь идет о собственной гегелевой «метафизической логике», о «мыслях бога до сотворения мира». Неслабо.

В своей «логике» Гегель излагает, как самораскрытие духа представляет весь мировой процесс. Философия Гегеля — теологическая философия, или, скорее, философская теология. Для Гегеля предметом философии не является ничто кроме бога, и ему валено «с самого начала поместить бога на вершину философии».

При этом Гегель аргументирует следующим образом: человеческий дух есть подобие божьего духа. Для духа характерной чертой является самопознание. И это самопознание должно было однажды возникнуть. Это происходит в три этапа: диалектически, благодаря синтезу из тезиса и антитезиса. Сначала дух не сознает самого себя, он лишь ощущает бытие. На этой ступени находится бог, мировой дух, в состоянии «бытия-у-себя» — состоянии до сотворения мира. Затем он начинает обнаруживать самого себя благодаря тому, что выходит из самого себя. Мировой дух выходит из самого себя, сотворяя мир. Таким образом, природа, все, что мы видим, есть результат «отчуждения» бога. Теперь бог может увидеть самого себя и познать самого себя. Благодаря этому происходит третий этап, синтез диалектического процесса: бог приходит — через дух человека — совершенным к самому себе.

Это, конечно, сильно. Неудивительно, что другие философы говорят о «сомнительном тайнове-

дении». Сам же Гегель видит свою систему как завершение всей философии вообще; отныне в философии не может быть никакого продвижения вперед.

Тем не менее он производит такое впечатление на академический мир, что в 1816 году, в возрасте 46 лет, ему предлагают должность профессора. 22 октября 1816 года Гегель читает свою первую лекцию в Гейдельберге. Он завершает представление своей системы в «Энциклопедии философских наук». Его признание растет, и в 1818 году он получает приглашение в Берлин возглавить пустующую уже четыре года кафедру знаменитого Фихте.

На новом месте он поначалу настолько малозаметен, что даже разочаровывает людей, предложивших его на эту должность. Профессор Зольгер, который особенно ратовал за Гегеля, писал: «...один из глупейших повторялыциков...» — что даже при самой доброй воле трудно воспринять как комплимент.

Но его лекции пользуются все большей популярностью, а сам он — все большей любовью. Послушать его приходят не только студенты, но и известные личности, офицеры и чиновники.

Когда в 1920 году Шопенгауэр в Берлине свою первую лекцию совмещает во времени с главной лекцией Гегеля, студенты к Шопенгауэру не приходят, и, обиженный, тот отказывается от дальнейших лекций. Но в его записях Гегелю приходится несладко. Шопенгауэр пишет об «анальной мудрости Гегеля», называет его учение «философским шутовством», содержание которого — «пустейший, бессмыслен-

нейший словесный хлам», «напоминающий бред сумасшедшего ». И в пух и прах разносит тезисы Гегеля. Но это мало кого интересует; слава Гегеля непрерывно растет.

Однако и другие коллеги отворачиваются от него, особенно после того, как он в предисловии к своим «Основам философии права » позволяет себе резкие нападки на прежнего коллегу Якоба Фриза, несмотря на то что тот уже был освобожден от своей должности и подвергался полицейскому преследованию. Это даже курьезно, как решительно защищает полицейскую систему прежний восторженный · сторонник Французской революции. При этом он доходит до утверждений, абсурдность которых трудно превзойти: «Что разумно, то действительно, а что действительно, то разумно». В переводе: так как полицейская система существует, она должна быть разумной и, поэтому, справедливой.

Это не прибавляет ему любви у коллег, но зато делает его любимцем государственной власти. Гегель становится полуофициальным прусским государственным философом.

Гегель навязывает разуму и другие непотребные качества. Так, он считает, что разум управляет мировым процессом, значит, в мировой истории все всегда происходило разумно. «Великие» личности мировой истории были как бы инструментами разумного мирового духа и не могли сделать ничего лучше того, что они сделали. То есть история — это рациональный, целенаправленный процесс.

Кьеркегор по этому поводу иронично замечает, что, может быть, судьба и управляет историей, но

господин профессор Гегель не был удостоен чести прозревать планы провидения.

Как положено приличному государственному философу, Гегель преломляет копье и в пользу господствующей религии. «Содержание христианской религии как высшей ступени развития религии вообще целиком и полностью совпадает с содержанием истинной философии ». Само собой разумеется, истинная философия — та, которую увенчала и завершила система Гегеля.

Все это довольно странно, и мы вполне можем задать себе вопрос, как это вообще связано с «философией », с любовью к мудрости; но это никак не повлияет на тот факт, что слава Гегеля распространилась по всей Германии. Считалось за честь посетить лекцию Гегеля, у него много сторонников, и в большинстве немецких университетов преподается философия Гегеля.

Вышеупомянутая книга «Основы философии права» — последнее крупное произведение Гегеля.

В Берлине он ведет насыщенную общественную жизнь, устраивает у себя вечера и сам ходит в гости, путешествует. В 1829 году его выбирают ректором Берлинского университета.

Летом 1831 года Берлин захлестывает эпидемия холеры. Гегель удачно завершает летний семестр и вместе с семьей (у его жены Марии от него два сына) удаляется в небольшой замок в Груновшен Гартен. Осенью эпидемия стихает, и 10 ноября Гегель читает свою первую лекцию в зимнем семестре. Через три дня у него появляются боли в животе. 14 нояб-

ря он умирает — предположительно, не от холеры, как гласит официальный диагноз, а от прободения язвы желудка. 16 ноября, как он и хотел, его хоронят рядом с Фихте.

Гегель часто говорил об «абсолюте». И, конечно, под этим он не в последнюю очередь подразумевал бога. Мы уже рассмотрели несколько доказательств существования бога. Но к этой теме можно еще кое-что добавить. Ведь он все еще считается творцом вселенной.

Иди это вовсе не обязательно для бога? Есть ли боги, которые не имеют ничего общего с сотворением мира? В любом случае бог (или боги) связан(ы) с понятием религии. Или в этом тоже есть сомнения? Может быть, есть религии, которые не знают никаких богов?

Очень интересно познакомиться с различными представлениями, которые мы объединяем одним понятием «религии». Религиозны мы или нет — раз уж мы философы, мы обязаны знать несколько альтернативных религиозных представлений, чтобы найти для себя «правильное»...

Абсолютно божественный

То, чему человек поклоняется, говорит о его внутреннем существе. И.В. фон Гете

Есть несколько основных потребностей, без удовлетворения которых, по-видимому, человеку не обойтись. Сильнейшей из всех основных потребностей является, как и у всех живых существ, потребность в питании. Но от нее не сильно отстает еще одна основная потребность, характерная для человека, — поиск смысла. Он словно заложен в биологическую программу: наш мозг так построен, что мы не можем не искать во всем смысловые взаимосвязи — и находить их во всяких неожиданных местах.

Попытки поиска происхождения и смысла человеческой жизни, а соответственно, и религия, так же стары, как само человечество. Согласно тому, что мы сегодня знаем, ни в прошлом, ни в настоящем не было и нет ни одной культуры, полностью обходящейся без религии.

Как только отмирает одна религия, сразу развивается другая (или другие). Очень хорошо можно наблюдать это в западных индустриальных обществах: влияние христианской религии убывает на глазах — традиционным религиозным нормам противостоят индивидуальная свобода, подъем обще-

го уровня образования и рациональные естественнонаучные модели описания окружающего мира. Но одновременно налицо грандиозный прирост числа сторонников других религий (как, например, религиозного буддизма) или новых религиозных течений (например, сайентологии). Общий принцип ясен. Большинство людей стремятся к чему-то абсолютному, что объяснило бы мир, кажущийся все более относительным и бессмысленным, придало бы ему смысл. Центральное понятие, которым обозначается такой абсолют, — это бог. Правда, существование этого слова скрывает от нас тот факт, что есть весьма различные представления о «боге».

Самые ранние представления людей были анимистичны: различные процессы в природе воспринимались как спиритуальные доброжелательные или враждебные силы. Затем безличные «силы» в какой-то момент персонифицировались. В политеических религиях имеется множество различных божеств, причем каждое из них имеет свой характер, особые божественные свойства и отвечает за определенный аспект жизни. В античном мире политеизм был самой распространенной формой религии. Великие древние культуры основаны на политеизме: в Египте, Древней Греции и Древнем Риме существовало почти необозримое количество божеств. Но в большинстве случаев уже существовал божественный «шеф», как, например, Зевс.

В монотеизме, то есть когда верят в одного бога, как в исламе, иудаизме и христианстве, бог это творец мира. Других богов не существует. Но разница не только в количестве. Представление об одном

боге полностью отличается от представлений политеизма. Если есть только один бог, то когда-нибудь он может превратиться в неперсонифицированный прапринцип, а затем и полностью стать рациональным или мистическим представлением о мире. Но до этого нам еще далеко. В монотеистической религии бог, поначалу представляемый как личность, обычно обладает такими качествами, как бесконечность, вечность, неизменность, всеведение, всемогущество, а вдобавок еще и добротой. Бросается в глаза, что наряду с этими нечеловеческими свойствами есть и некоторые вполне человеческие: бог (не она и не оно!) обладает волей, испытывает любовь, гневается, если его не слушаются, и даже ревнует.

Существуют три религии, основывающиеся на представлениях из Ветхого Завета: ислам, иудаизм и христианство. В исламе монотеизм выражен сильнее всего. Бог один и только один: Аллах (а Мухаммед — его пророк). Бога запрещено изображать в каком-либо виде.

В иудаизме ситуация довольно похожая — с той разницей, что есть еще и избранный народ (разумеется, собственный). Иегова требует исполнения прежде всего одной заповеди (первой из десяти заповедей): «Да не будет у тебя других богов пред лицом Моим!»

В христианстве положение несколько меняется: присоединяется Иисус Христос. Иисус молился богу Ветхого Завета, Иегове. При жизни Иисуса, предположительно, считали пророком; однако уже через 100 лет он «сделал большую карьеру» и под-

нялся до сына божьего. Но поскольку так же верили в одного бога, пришлось добавить новую идею — учение о триедином боге, о троице. Бог Ветхого Завета в христианстве становится Богом-отцом; Иисус Христос, сын его, ставший человеком, — это проявление бога в бренном мире. Номером третьим стал Святой Дух, который должен представлять имманентное присутствие бога в творении. О происхождении этого святого духа шел длительный спор: в то время как в западной церкви он произошел от отца и сына (святой дух, а не спор), в восточной церкви источником святого духа считается только бог-отец.

Итак, в христианстве мы имеем дело с тремя персоналиями, но с одним богом — три персоналии триединства суть лишь три ипостаси или три аспекта одного бога.

То, что бог представляется похожим на человека, не само собой разумеется, как часто думают люди на Западе. Для религий Азии и также для философий, которые там превратились в религии, гораздо правильнее не использовать слово «бог», так как с ним сразу же ассоциируется представление персонифицированного божества. В азиатских религиях скорее можно говорить о «божественном существе», что подразумевает представление о неперсонифицированном или надличностном абсолюте.

В индуизме высшее божественное существо называется «брахма». Брахма — это вечная, абсолютная реальность; при этом изменчивый мир — это лишь поверхностное явление, иллюзия, майя. В народной вере есть три формы проявления божествен-

ного: Брахма, создающая сила; Вишну, охраняющая сила; Шива, разрушающая сила. Но Брахма — не бог-творец в смысле приведенных выше монотеистических религий; мир вечен и никем не создан.

В буддизме также нет персонифицированного бога и уж точно нет бога-творца. Божественное существо соответствует космическому порядку. Ведь изначально буддизм был вовсе не религией, а философией. Но в народных верованиях сам Будда и бодхисаттвы почитаются как богоподобные космические существа.

Китайские религии тоже основываются на философиях: в даосизме божественное равнозначно закону вселенной; в конфуцианстве — закону традиций. Но и китайцы не обошлись без богов; в их народных верованиях имеется большое количество божественных существ, к которым можно при необходимости обратиться.

Очевидно, людям требуются сверхчеловеческие фигуры, которым можно вверить руководство своей судьбой, которые говорят, что нужно делать и чего делать не надо, дают смысл жизни, создают порядок и к которым можно обратиться за помощью.

Естественно, философы не могли удовлетвориться тем, чтобы просто принимать бога как данность: тот, кто философствует, не может ограничиться тем, что уже знает истину, но постоянно находится в поисках мудрости.

Правда, избавиться от представлений, полностью пронизавших собственную культуру, нелегко. По-

этому в монотеистических религиях философия долгое время оказывалась лишь «служанкой богословия ».

Великие мыслители запада вплоть до XIX века были христианскими мыслителями. Многочисленные курьезные и сложные умопостроения свидетельствуют о том, что не так просто свести под одну крышу представление о персонифицированном боге и поиск мудрости — и чем более продуманным было здание философии, тем больше отдалялся философски промысленный бог от Бога в Библии.

В первую очередь возникают следующие вопросы: почему мир такой отвратительный, если бог такой замечательный? Что все это должно означать? Что, собственно, хочет от нас бог? Откуда взялся бог?

Как только людей перестали таскать в пыточную камеру или на костер при первом сомнении в существовании христианского бога, среди философов сразу же естественным образом распространился атеизм. Атеисты либо оспаривают существование бога, либо считают веру саму по себе бессмысленной, например, потому, что слово «бог» не имеет ясного значения.

Но многое ли нам известно доподлинно? Некоторые философы все-таки не захотели просто сказать, что бога нет, а уточнили, что узнать это невозможно. Такую точку зрения называют агностицизмом. Уже Иммануил Кант показал, что человеческое познание имеет узкие границы, перешагнуть которые (трансцендировать) наш опыт не

может, и что поэтому трансцендентная метафизика невозможна в принципе.

Правда, есть еще уловка, позволяющая спасти бога и при этом не запрещать мышление, — пантеизм. Пантеизм — это учение, согласно которому все сущее и бог нераздельны. Все божественно, каждое живое существо, каждый камешек... все.

Уже слышны слова согласия! Но только что мы выиграем, заменив слово «мир» на слово «бог»?

Может быть, немного больше уважения перед чудом окружающего нас мира...

Иммануил Кант

Разумное использование опыта имеет свои границы. Он хотя и может научить нас, что нечто построено так или эдак, но никогда — что это не могло бы быть иначе. Иммануил Кант

Из всех философов нового времени Кант, наверное, самый известный. Несмотря на это, понять философию Канта нелегко: он отвергал наглядные примеры, так как они, по его словам, сделали бы его сочинения слишком объемными, — и писал восьми-сот-страничные талмуды с предложениями по полстраницы. Однако в обществе господствует мнение, что Кант произвел революцию в философии, — притом что другие философы его времени видели в его идеях лишь «царство бесконечных химер».

Иммануил Кант родился 22 апреля 1724 года в 5 часов утра в Кенигсберге в бедной семье ремесленников, чьи предки происходили из Шотландии. То есть, согласно действующему сегодня в Германии закону о гражданстве, по которому гражданство определяется по «крови», один из значительнейших немецких философов вообще не был немцем — не то чтобы это было очень важно, но все же интересно. Отец Канта был шорником, как и все его

предки — наследственным ремесленником, и ничто не предвещало того, что сын станет одним из знаменитейших философов в истории человечества.

Родители Канта были достаточно религиозны, и юный Иммануил, как и все его братья и сестры, которые не стали философами, воспитывается под влиянием пиетизма. Однако Кант и впоследствии не ощущает это как недостаток и говорит: «Мои родители дали мне воспитание, которое с моральной стороны не могло быть лучше».

Особенно многому он научается от своей матери; она гуляет с ним и показывает ему красоты природы, рассказывает о строении неба... И удивляется его понятливости. Мать с детьми часто посещала молитвы д-ра Шульца, священника. И тот скоро обращает внимание на способного юношу и устраивает так, что мальчик попадает в кенигсбергскую гимназию.

Кант семь лет учится в школе, которая, как он скажет впоследствии, принесла ему не слишком много. По существу, речь в школе идет преимущественно о религии: каждый урок начинается с молитвы, с утра изучается катехизис, а все остальные предметы целиком привязываются к Библии. В этой набожности Кант не находит ничего приятного, и тем меньше, чем старше он становится; позже в беседе с товарищем он скажет, что его переполняют ужас и страх, когда он вспоминает об этом юношеском рабстве.

В 16 лет Кант сдает выпускные экзамены и через некоторое время поступает в университет. Он начинает с изучения богословия, но вскоре слушает и

другие предметы: математику, физику, латынь и, конечно, философию. Но самыми важными для него являются естественнонаучные исследования, что проявляется в том, что первые его одиннадцать сочинений (за исключением диссертации) посвящены естественнонаучным темам.

Его родители не могли полностью финансировать обучение, и Канту приходится самому зарабатывать — он дает частные уроки знакомым; поправить свое финансовое положение ему помогают и выигрыши на бильярде. Однако когда в 1746 году умирает отец (мать уже девять лет как умерла), материальное положение не позволяет ему продолжать образование.

Он становится домашним учителем в аристократических семьях в пригороде Кенигсберга. Профессия не слишком ему нравится, несмотря на то что он испытывает большое уважение перед педагогикой. Однажды он сказал, что целенаправленно заниматься с детьми — большое искусство, однако он, к сожалению, никогда не мог этому искусству научиться. По крайней мере, эта деятельность оставляет ему время для естественнонаучных исследований. При этом он достигает удивительных успехов; размышляет о возникновении вселенной, о развитии земли и человека, и его мысли прямо-таки революционны. Так, он разрабатывает теорию о том, что спиральные туманности — это удаленные галактики (что впоследствии подтвердилось), и предвосхищает — правда, очень осторожно — эволюционную теорию. Но он не решается опубликовать эти мысли под своим именем, и они появляются в

1755 году анонимно под заголовком «Всеобщая естественная история и теория неба».

В1749 году появляется его первая публикация на математическую тему, которая делает его известным в кругу специалистов. Другие сочинения также повышают его авторитет. Когда в 1755 году он, наконец, возвращается в университет и подает свою магистерскую диссертацию «Об огне», его уже знают. Всего через несколько месяцев он защищает докторскую диссертацию (первое сочинение на философскую тему) и становится доцентом.

Сначала он ведет только четыре курса: логику, метафизику, математику и географию. Кант умеет овладевать вниманием студентов. Он умен, обладает обширными знаниями во многих областях, приправляет свои лекции юмором и анекдотами. Но прежде всего он побуждает к самостоятельному размышлению и предостерегает своих студентов от любого пустого повторения чужих слов. Особенно достойны упоминания его лекции по географии; он может так наглядно описать чужие страны, словно провел в каждой из них долгое время, а на самом деле он за всю свою жизнь не выезжал из родного города дальше пригородов.

Но его цель — стать профессором философии. Место как раз вакантно, и он подает заявку — безуспешно. Его вторая попытка через три года тоже не увенчается успехом, и он еще на несколько лет остается плохо оплачиваемым экстраординарным доцентом — правда, причина еще и в том, что он за это время отвергает четыре предложения из других университетов.

С детства Кант отличался скорее слабой конституцией, поэтому он устанавливает для себя строгие правила жизни, чтобы поддержать свое здоровье, — и успешно: за свою жизнь он лишь однажды консультируется у врача (хотя, может быть, он как раз поэтому оставался здоровым?). Он даже описывает очень интересные методы сохранения здоровья, среди прочего определенные дыхательные техники и упражнения в концентрации, которые сделали бы честь любому йогу. Но некоторые идеи весьма своеобразны: например, он запрещает проветривать свою спальню, поскольку твердо убежден, что от света, свежего воздуха и пыли появляются клопы.

В 1764 году — Канту уже 40 — ему представляется долгожданная возможность стать профессором в Кенигсберге, и ему даже не нужно бороться за место. Но, к сожалению, ему предлагают не желанную кафедру философии, а кафедру поэтического искусства. Кант благодарит и отказывается.

15 лет ему приходится проработать экстраординарным доцентом, пока мечта, наконец, осуществляется: в 1770 году он становится профессором логики и метафизики.

До сих пор Кант не думал о женитьбе, да он и не мог себе этого позволить. Теперь же ему, ординарному профессору, эта мысль приходит в голову. Дважды у него были перспективные возможности, но с одной дамой он медлит до тех пор, пока она не уезжает, а с другой — пока она не выходит замуж. Правда, Кант этим особо не огорчается; он считает, что неженатые мужчины дольше остаются молодыми.

Как философ Кант ставит четыре основных вопроса философии:

• Что я могу знать?

• Что мне нужно делать?

• На что я могу надеяться?

• Что такое человек?

Однако Кант считает, что, в принципе, последний вопрос содержит в себе все остальные, так как первые три вопроса базируются на четвертом.

В первые 11 лет своей профессорской деятельности Кант публикуется удивительно мало. Но в своем кабинете он работает над произведением, которое часто рассматривается как революция в западной философии. Оно выходит в свет в 1781 году, когда Канту уже 57: «Критика чистого разума».

Содержащее более восьмисот страниц произведение Канта очень трудно понять — не в последнюю очередь из-за стиля, — поэтому книга поначалу не привлекает большого внимания. Но когда через два года выходят разъяснения, «Пролегомены», труд потрясает основы западной философии.

Сразу поясним: «критика» в этом контексте не имеет ничего общего с «критизированием», а означает у Канта «исследование»; под «чистым разумом» Кант понимает разум, который основан не на опыте, а на внеопытных принципах (а priori).

Такими принципами являются время и пространство; они заданы человеческому рассудку, и весь опыт, то есть чувственные ощущения, базируется на

них. Действительность, «вещи в себе», принципиально непознаваема; не имеет смысла даже спрашивать об этом. Таким образом, Кант подчеркивает ограниченность и относительность познания, но на этом не останавливается: определенные формы восприятия существуют a priori — это пространство и время. И на них можно выстроить систему метафизики. Человеческий дух — не пассивный приемник чувственных восприятий, он «конструирует» мир; человек сам есть творец своего мира.

В следующей критике (то есть анализе) — в «Критике практического разума » — Кант показывает следствия практических поступков: изначально не задано, что есть «хорошо» и что есть «плохо», но человек должен самостоятельно, исходя из благоразумия, определять свои собственные законы поведения {максимы). При этом Кант приходит к понятию «категорического императива», который гласит: «Поступай только согласно той максиме, которую ты желал бы видеть всеобщим законом».

Правда, собственные максимы Канта не слишком глубокомысленны; когда однажды его слишком поздно привозят домой после прогулки, он разрабатывает максиму, что никогда не нужно позволять увлечь себя на прогулку. Вообще его приверженность правилам доходит до педантизма и даже становится невротической. Он точнейшим образом распределяет свое время. В Кенигсберге это становится притчей во языцах, люди, так сказать, проверяют по нему часы: «Семи еще нет: еще не прошел профессор Кант».

Летом Кант встает в пять утра, работает в кабинете, затем читает лекции. Во второй половине дня он устраивает продолжительную трапезу с друзьями, во время которой они беседуют на самые различные темы — но только не на философские! Точно в 10 Кант отправляется в постель. Он даже разрабатывает специальную и непреложную систему заворачивания в одеяло. Все должно иметь свое место: письменные принадлежности, бумага, стул, — если что-то даже ненамного отклоняется от привычного порядка, Кант прямо-таки приходит в отчаяние. Сегодня мы назвали бы это неврозом навязчивых состояний.

Но, судя по всему, это никак иначе не сказывается на его ясном мышлении. Он сохраняет остроту ума и продолжает разрабатывать новые идеи. При этом философ проявляет удивительное мужество. В 1793 году появляется его сочинение «Религия 6 пределах одного только разума » — вопреки сопротивлению прусской цензуры: ему было запрещено публиковать свой труд в Берлинском ежемесячнике. Но почти 70-летний Кант не дает себя запугать и издает свой труд в Йене. В ответ он получает от короля Фридриха Вильгельма II предупреждение против подобных провинностей в будущем.

Церковь тоже не в восторге, хотя Кант и пытается спасти религию от выводов из своих критик (по-видимому, проявились остатки его религиозного воспитания). Однако это «спасение» христианской религии — палка о двух концах: он показывает, что доказательство бога, бессмертия и других подобных представлений никогда не может быть основано на

разуме; однако практическое значение религии для нравственности делает ее ценной и необходимой для совместной жизни в обществе.

Только возраст и слава избавляют его от преследования — и он даёт прусскому министру культуры обещание ничего более не писать о религии: «Даже если все то, что говорится, — правда, то вовсе не обязательно открыто провозглашать все истины».

Через два года Кант завершает свою преподавательскую деятельность. Он постепенно стареет и чувствует, что больше не справляется со своими утомительными обязанностями. Хотя и продолжает каждый день писать, но память постепенно ослабевает, и он начинает все фиксировать на маленьких листочках.

Его престарелый слуга Лампе, прослуживший у Канта 40 лет, начинает выпивать и транжирить имущество Канта, ссорится со служанкой и перестает быть надежным помощником, в связи с чем в конце концов приходится его уволить. Но Кант не мелочится и выплачивает ему приличную пенсию. Конечно, для пожилого философа это означает большую перестройку всей жизни, особенно учитывая то, что он ненавидит перемены. Поэтому он даже записывает на листочке: «Мне нужно полностью забыть Лампе! »

Кант ослабевает на глазах как телесно, так и духовно. В последние месяцы своей жизни он даже не может написать свое имя и не узнает старых друзей.

12 февраля 1804 года Кант умирает. Его последние слова: «Это хорошо».

Кант показал, что вещи существуют не просто так. По крайней мере, не все. Он считал, что пространство и время существуют a priori и служат тому, чтобы упорядочивать и структурировать наши чувственные впечатления. Мы также не можем познать сами вещи, какие они есть сами по себе: вещи всегда зависят от чувственного восприятия и от нашего восприятия пространства и времени. Кант считал, что то, что мы можем познать, есть лишь проявления вещей.

Вам кажется, что это сильно надумано? Или, может быть, вы находите, что Кант перегнул палку уже в том, что посчитал, что пространство и время заданы изначально?

Все-таки удивительно, как много существует между людьми недопонимания. Это в значительной мере свидетельствует в пользу того, что есть не один мир, а что каждый конструирует сбой собственный мир. Возможно, это кажется Вам голой теорией. Давайте поэтому вместе поразмышляем, на самом ли деле очевидно, что мир таков, каким кажется, или действительно каждый для себя его каким-либо образом конструирует. (Если правдой окажется второй вариант, мы хотим поблагодарить вас уже за то, что вы «сконструировали» эту книгу...)

Конструируя мир

Великолепие мира всегда адекватно великолепию духа, который его наблюдает. Хороший человек находит здесь свой рай, плохой уже здесь наслаждается своим адом.

Генрих Гейне

Мы весьма склонны к тому, чтобы воспринимать привычные вещи как данность. А что же для нас более привычно, чем наше восприятие?

Мы видим, слышим, осязаем, ощущаем вкус и запах, не задумываясь об этом. Например, мы видим цветок — но как мы это делаем? Как попадает цветок в наше сознание?

Поначалу можно подумать, что это простой вопрос. Лучи света от цветка падают на сетчатку глаза, активируются чувствительные клетки и доносят до нас образ цветка. Правда, такое представление довольно наивно. В головном мозге происходит значительно большее. «Информация» от чувствительных клеток поначалу ничего не означает. Мы можем закрыть глаза и тем не менее «видеть» цветок. Но мы можем и открыть глаза, все вокруг себя видеть, но ничего не воспринимать — а именно в том случае, если поражены определенные области нашего мозга.

Наверное, нейропсихология — это та наука, которая имеет наибольшее значение для философии. Ведь нейропсихология изучает связи между созна-

нием и процессами в нервной системе. При этом, к сожалению, интереснейшие факты обнаруживаются при изучении поражений головного мозга, например при несчастных случаях или инсультах.

Феномены, которые могут при этом возникать, проливают свет на механизмы функционирования нашего восприятия. Восприятие человека с поражением головного мозга может быть настолько изменено, что мы хотя и можем констатировать изменение, но представить себе этого уже не можем. Ибо при подобных поражениях затрагивается не перцепция (то есть деятельность органов чувств), а когнитивная способность (то есть само познание).

Вернемся к нашему примеру с цветком. Человек с полностью здоровым зрением после инсульта может ослепнуть. Зрение функционирует, как и прежде; чувствительные клетки генерируют импульсы и посылают их в головной мозг, но мозг ничего не может сделать с этой информацией. Этот вариант еще довольно просто себе представить.

Но могут происходить и более своеобразные вещи (все зависит от точного места поражения): например, пациент может видеть форму цветка, но не его цвета. То есть у него развивается цветовая слепота, но такая, которую нам очень трудно себе представить. Вероятно, он видит мир словно в черно-белом кино — это мы еще можем понять, — но не из-за зрения: у такого пациента отсутствует само представление о цвете; даже когда он закрывает глаза, он не может представишь себе цветной образ.

Но и это еще не все. При поражении определенного региона пациент воспринимает только правую

сторону цветка. Это совершенно не похоже на то, как если бы мы закрыли один глаз; ведь даже в этом случае у нас нет никаких сомнений в существовании правой и левой стороны, как и тогда, когда открыты оба глаза. Однако для подобного пациента больше не существует «левой» стороны; у него нет больше даже понятия об этом. Если предложить ему нарисовать цветок, он нарисует только половину цветка. Здесь уж точно наше мышление бессильно представить себе такое.

Что же мы вообще можем себе представить? Можем ли мы по крайней мере представить себе все, что видим? Попробуйте представить себе лист бумаги только с одной стороной и с одним краем. Это бессмыслица? Такое невозможно увидеть?

Возможно! Так называемый лист Мебиуса обладает как раз этими свойствами. Очень интересно смастерить такой лист и изучить его свойства. Это просто: возьмите лист бумаги и отрежьте от него длинную полоску. Сведите концы полоски вместе, предварительно повернув один из концов на 180° вокруг продольной оси, и склейте их — у вас получится лист Мебиуса.

Проведите пальцем вдоль края: при этом вы коснетесь каждой точки края, не отнимая пальца от бумаги; у листа Мебиуса только один край. То же самое справедливо и для поверхности. Проведите карандашом линию вдоль поверхности бумаги, и вы вернетесь к исходной точке, не отрывая карандаша от бумаги; при этом линия пройдет по каждому участку поверхности — ибо у листа Мебиуса только

одна поверхность. Разрежьте бумагу по центру вдоль —=· у вас получатся не два кольца, как можно было бы ожидать, а только одно.

После такого отступления вернемся опять к нашей теме — восприятие.

Человек также может терять чувство времени или движения или чувство пространства. Без сомнения, Канту было бы очень интересно узнать это. Действительно ли пространство и время заданы a priori?

«Встроены» ли эти формы восприятия в наше сознание и после инсульта просто «удаляются »? Или мы «учимся » этим восприятиям?

Если мы рассмотрим примеры, противоположные описанным выше случаям поражения головного мозга, может быть, мы ближе доберемся до сути. Противоположные случаи встречаются у людей, чей головной мозг полностью в порядке, но которые с рождения страдают от нарушения деятельности какого-либо органа чувств, например, люди с врожденной слепотой или глухотой. Это, конечно, не прибавило бы нам знаний, если бы современная медицина не нашла возможности в некоторых случаях восстанавливать функцию органов чувств.

Что произойдет, если слепой или глухой от рождения вдруг сможет смотреть или слушать? Действительно ли с восстановлением зрения или слуха он сможет видеть или, соответственно, слышать? Сначала в голову приходит именно такая мысль.

Удивительно, но оказывается, что это не так. Слепые от рождения, к которым внезапно вернулась способность к зрению, сообщают, что их затопляет

поток непонятных раздражителей. О «зрении», каким мы его понимаем, не может быть и речи.

Некоторые из этих людей никогда не смогут действительно видеть. Другие хотя и усваивают с течением времени простые формы зрения, такие как распознавание форм или цветов, но пространственное восприятие остается для них недоступным.

Итак, по-видимому, восприятию мы, по крайней мере частично, «обучаемся».

Какие последствия имеет этот вывод для нашего мышления? Если мы должны учиться воспринимать, означает ли это также, что мы можем научиться воспринимать? Можем ли мы научиться воспринимать больше или более интенсивно? Или мы даже можем научиться и овладеть совершенно иными формами восприятия, подвергая себя воздействию нового опыта? Но не основывается ли опыт на восприятии? Что вообще приводит к тому, что мы становимся способны обучаться восприятию?

Все эти вопросы имеют исключительно большой интерес для философии. Но можно ли ответить на них только посредством мышления — это кажется нам все более сомнительным. Сегодня мы наталкиваемся на границы собственной способности мышления.

Совпадают ли эти границы с границами философии?

Людвиг Витгенштейн

Цель философии — логическое прояснение мыслей. Философия — не теория, а деятельность. Л. Витгенштейн, Трактат 4.112

Некоторые люди представляют себе настоящего философа неким эксцентричным человеком и при этом вспоминают Диогена в бочке или дискутирующего на рыночной площади Сократа. Но не только античность может похвастаться такими — в хорошем смысле — эксцентриками. «Величайший мыслитель XX века», Людвиг Витгенштейн, был исключительно необычным человеком и кем угодно, но только не кафедральным философом. В поисках мудрости он овладевал самыми различными профессиями: был инженером, школьным учителем, садовником, архитектором, привратником, лаборантом, санитаром, профессором философии и автором хотя и немногих, но оказавших большое влияние книг. На трудах Витгенштейна построена большая часть философии XX века.

Семья Витгенштейн была одной из самых богатых в Австрии. В их доме появлялись многие значительные представители общества и культуры; так, например, регулярными гостями в доме Витгенштейнов были Малер и Брамс.

В1889 году у Карла и Леопольдины Витгенштейн было уже семь детей: четыре мальчика и три девочки. И ожидался восьмой. 26 апреля неравенство между мальчиками и девочками еще более усугубилось: в Вене родился Людвиг Йозеф Иоганн.

Через несколько лет Людвиг, как и его собратья до него, смог насладиться домашним воспитанием частных учителей по разработанному самим отцом семейства учебному плану. Насколько этот план был разумен, молено спорить. В любом случае поощрялись творческие способности и музыкальность. Брат Людвига Пауль, который был на два года старше, стал известным пианистом. После того как он потерял одну руку на войне, такие великие композиторы, как Равель и Штраус, писали для него концерты для одной руки. Людвиг тоже был музыкальным ребенком; он хотя и не освоил по-настоящему ни один инструмент, но мог наизусть просвистеть целые партитуры и даже думал о том, чтобы стать дирижером. Рано стали проявляться и его технические способности: еще ребенком он усовершенствовал конструкцию швейной машины. Однако учебный план отца не слишком хорошо послужил для подготовки к школе. Когда в 1903 году 14-летний Людвиг должен был начать посещать постоянную школу, он с первого раза не сдал вступительные экзамены ни в гимназию, ни в реальное училище.

Хотя детство Людвига Витгенштейна и проходило под знаком наилучшей материальной обеспеченности, счастливым это детство назвать трудно. Позже сам Людвиг напишет, что, будучи ребенком и юношей, он постоянно находился на грани само-

убийства. С его братьями дело обстояло не лучше: из четырех братьев Витгенштейн трое покончили с собой! Вероятно, отчаяние Людвига было вызвано еще и тем, что он, с одной стороны, был воспитан в строгих католических традициях, а с другой стороны, был гомосексуалистом.

Людвиг попытался сдать вступительные экзамены в Линце и был принят в местное реальное училище. (Кстати, один из его сверстников по школе в будущем станет очень известен, хотя слава его печальна. Это Адольф Гитлер.)

Витгенштейн не был хорошим учеником. Хотя он закончил училище, как и положено, через три года, в 1906 году, но аттестат не позволил ему исполнить свое желание изучать физику у Больцмана в Берлине. Тогда он записался в Берлинский технический институт на инженерный факультет. Правда, это образование он прекратил уже после трех семестров, чтобы изучать в Англии машиностроение и приложить свои усилия в новейшей области конструирования летательных аппаратов.

Людвиг был сыном миллионера, и по нему это было видно. Так, говорят, что он был очень разборчив в своих галстуках; бывало, сорил деньгами. Когда он с другом отправился в Исландию, его сопровождало такое количество багажа и прислуги, что все остальные путешественники над ним просто потешались. Другой анекдот рассказывает, как он опоздал на свой поезд в Манчестер, к месту учебы, и запросто арендовал частный поезд!

Во время учебы у него проснулся интерес к математике, особенно к логике. Что же было более ес-

тественным, чем посетить в Йене известнейшего логика того времени, Готлоба Фреге. Собственно, Витгенштейн собирался учиться у Фреге, но тот посоветовал ему отправиться в Кембридж к Бертрану Расселу. Это Витгенштейн и сделал в 1911 году — и начал изучать в Кембридже философию и логику. Он понимал Рассела с полуслова. И Рассел был прямо-таки в восторге от Витгенштейна, называл его «совершенным примером гения»! Последующие годы в Англии были для Витгенштейна очень плодотворными и счастливыми.

В 1914 году, когда он был в отпуске дома, в Австрии, началась война. Витгенштейн записался добровольцем. Но философия не отпускала его. Всегда, когда у него выдается свободное время, он пишет книгу, «Логико-философский трактат», «Tractatus logico-philosophicus ».

Трактат — единственная книга, изданная при его жизни (1922). И это очень необычная книга, что заметно с первого взгляда. А именно, все предложения расположены в многоуровневой нумерации; есть основные предложения (или основные афоризмы, их семь: 1, 2, 3,...), предложения второго уровня (1.1,1.2...), предложения третьего уровня (1.1.1, 1.1.2...) и т.д. Форма структурирует мысли настолько, насколько это возможно. Но за этой почти «безжизненной» формой скрываются глубокие и выстраданные мысли.

Образ мыслей Витгенштейна виден уже в первом предложении (еще не пронумерованного) предисловия: «Эту книгу, пожалуй, поймет лишь тот, кто уже сам продумывал мысли, выраженные в ней, или

весьма похожие». И в том же направлении указывают последние слова Трактата:

«6.54. Мои предложения поясняются тем фактом, что тот, кто меня понял, в конце концов уясняет их бессмысленность...

7.0 чем невозможно говорить, о том следует молчать».

В Трактате речь идет, грубо говоря, о том, чтобы определить круг вещей, о которых возможны осмысленные высказывания. Метафизика, да и практически вся предыдущая философия в этот круг не входит. Метафизические ответы, да уже и сами вопросы, собственно, лишены смысла. Это не означает, что Витгенштейн считал неважными «высшие материи », как это часто неправильно понимается: нет, он лишь считал, что о них невозможны осмысленные высказывания. Метафизические высказывания касаются не свойств вещей — вещи непостижимы, но могут проявляться. Они проявляются даже в самом Трактате; например, невысказываемое проявляется благодаря тому, что ясно очерчивается, что есть высказываемое. Витгенштейн считает, что «цель философии — логическое прояснение мыслей ».

Трактат очень увлекает читателя. Но в некоторых смыслах он все-таки не доходит до сути вещей. Прежде всего Витгенштейн вообще не принимает во внимание многозначность языка. То есть в действительности анализ языка не может все прояснить и как раз не может прояснить мысли. Но Витгенштейн считает, что «решил все [философские] проблемы

Запада», хотя и осознает, что, если это на самом деле так, это лишь «показывает, насколько мало было сделано для решения этих проблем».

В 1918 году он попадает в итальянский плен, но ему удается переслать манускрипт своей книги Расселу. Через год он возвращается в Вену. Витгенштейн сильно изменился. Свое миллионное состояние он раздаривает братьям и сестрам и решает стать учителем в народной школе. Осенью 1919 года он поступает на учительские курсы, которые в то время длились всего полгода. После окончания курсов, в 1920 году сначала несколько месяцев работает садовником в семинарии Клостернейбург и подумывает стать монахом; но в сентябре все-таки впервые в своей жизни занимает место учителя. За первым местом последовали и другие. Профессия учителя не была для него удачной. Постоянно возникала напряженность в отношениях с родителями, учениками и коллегами. После того как в 1926 году, на третьей по счету учительской должности, против него начинают дисциплинарное разбирательство, он сдается. Снова некоторое время работает садовником в монастыре «Милосердных братьев», снова размышляет о жизни монаха. Но аббату удается отговорить Витгенштейна. В ответ Витгенштейн вступает на стезю архитектора и строителя, проектирует и строит виллу для своих сестер. Даже внутреннюю отделку он выполняет сам. Дом удостаивается похвалы известных архитекторов.

В 1929 году дом готов, и Витгенштейн отправляется в Кембридж. Он узнал, что может представить

свой Трактат в качестве диссертации — тем более что в комиссии его друзья Мур и Рассел. Мур пишет в своем докладе о диссертации: «Трактат» — это произведение гения, в остальном же он полностью соответствует требованиям, предъявляемым к диссертациям».

Витгенштейн начинает вести в Кембридже исследовательскую и педагогическую работу, семинары по языковедению, логике и математике. В этот период появляются так называемые «голубая книга » и «коричневая книга» (названные так по цвету своих обложек) — книги, предназначенные не для печати, а для целей преподавания. По этим книгам можно увидеть, что Витгенштейну уже стало понятно, что он ни в коем случае не решил своим Трактатом все философские проблемы.

Тем временем его сверстник Гитлер вознесся до диктатора и «присоединил » Австрию. Люди с еврейской кровью вынуждены были все больше опасаться за свою жизнь. Дедушка Витгенштейна как раз был евреем. Сам Витгенштейн еще в 1938-году успешно похлопотал о британском гражданстве и устроил так (при помощи взятки), чтобы у его сестер в Вене в паспортах появились печати «немец по крови » (что бы это ни значило); таким образом сестры были в некоторой мере защищены от Нюрнбергского расового закона.

Осенью 1939 года Витгенштейн становится профессором в Кембридже. Даже его противники говорили: «Если бы мы отказали Витгенштейну в кафедре, это было бы равносильно тому, что отказать Эйнштейну в кафедре физики ». Но прежде чем Вит-

генштейн приступил к профессорской деятельности, началась вторая мировая война.

Во время войны Витгенштейн работает в больницах; сначала как привратник и лаборант в госпитале Гая, затем в медицинской лаборатории больницы в Ньюкасле.

В конце концов завершается и эта ужасная война, и Витгенштейн начинает читать лекции в качестве профессора. Правда, эти «лекции» проходят довольно необычно: Витгенштейн просто ходит между рядами и думает вслух. Его студенты получают возможность сопереживать рождению новых идей. Они всегда могут задать вопрос и увидеть, как мысли в результате его получают новое направление. Не замечательный ли это способ — демонстрировать философию не как учение, а как деятельность?

Однако для Витгенштейна работа британского педагога скорее в тягость; так, например, ему ненавистны обязательные застольные разговоры преподавательского состава, поэтому он обычно обедает в своей комнате. Но недолго. Ибо уже через два года, в 1947-м, он оставляет профессуру и перебирается в Ирландию, в избушку на берегу моря. В Ирландии он оканчивает и свое второе большое сочинение, «Философские исследования».

Эта работа служит доказательством того, что Витгенштейн был настоящим философом. Ибо он почти полностью отвергает положения своего первого труда, Трактата. Это далеко не так просто, как кажется. Признать свои собственные мысли неверными и, как следствие, заново переопределить

все свое мышление — какой другой философ справился бы с этой задачей?

Конечно, у Витгенштейна были серьезные причины полностью пересмотреть свой первый большой труд. Основной проблемой Трактата было то, что для достижения своей цели — проведения строгого логического анализа языка — ему пришлось крайне односторонне рассматривать сущность языка. А язык сам по себе неоднозначен и не становится таковым даже при самой остроумной аргументации. Язык по своей сути гораздо более сложное, многозначное и многоплановое явление. Согласно тезисам Трактата, не только метафизические высказывания лишены смысла, но и вопросы, стихотворения, оценочные суждения и т.д. — что, говоря простым языком, представляется просто чепухой. Трактат ни в малейшей степени не соответствует многообразию возможностей языка. В конце концов, раннее воззрение Витгенштейна неприменимо даже к тому небольшому разделу языка, для которого Трактат на первый взгляд и задуман: для констатации фактов и научных высказываний. При чтении уже первых страниц Трактата бросается в глаза, что Витгенштейн не озабочен обоснованием основных положений своей системы.

Теперь и сам Витгенштейн все это видит. И его новая философия в значительной мере отмежевывается от прежней. Единственное, что остается — это допущение, что вся философия есть философия языка. Однако в «Философских исследованиях » он размышляет об обиходной речи, о «многообразии речевых игр». Витгенштейн видит в речи, в языке

197

причину большинства философских проблем. Ибо слова — инструменты для философа, и различные высказывания, подобно инструментам, выполняют самые разные функции. Конечно, есть также предложения, которые должны отражать факты. Но есть и совершенно иные предложения, например, такие, которые используются в вопросах, в поэзии, при передаче информации и так далее. Теперь Витгенштейн говорит о речевых играх и считает, что все люди играют в свои собственные речевые игры. «Речевая игра » поэта отличается от «игры » ученого, богослова или гостя на вечеринке. Все зависит от контекста. Без контекста, без «правил игры», понять речевую игру невозможно. Таким образом, задачей философии является изучение речевых игр и описание применения философского языка. Выдвижением новых теорий философские проблемы не решаются, а решаются изучением лежащих в их основе недоразумений и «излечиванием» их подобно врачу: «Философ обращается с вопросом, как с болезнью».

После «Философских исследований » жизнь Витгенштейна вступает в завершающую стадию. Он узнает, что болен онкологическим заболеванием. И возвращается в Кембридж, чтобы умереть там в кругу своих друзей.

«Смерть не есть событие нашей жизни. Смерть мы не переживаем. И со смертью мир не изменяется, но прекращается», — писал Витгенштейн в Трактате. 29 апреля 1951 года его мир прекратил свое существование.

Витгенштейн был так называемым «лингвофилософом», это значит, что он считал, что философские проблемы в общем и целом связаны с языком.

Речь настолько естественна для нас, что требуется некая философская жилка, чтобы вообще начать размышлять об этом явлении, которое кажется нам лишь само собой разумеющимся.

Но мы ведь решили философствовать. И поэтому давайте поразмышляем о том, что же кроется за нашей речью.

Речевые игры

При ближайшем рассмотрении всякая беседа — лишь беседа с самим собой. Кристиан Моргенштерн

Представьте себе на мгновение, что мы вдруг перестанем владеть речью — нет! Подождите немного... Итак, представьте себе, но лишь после того, как дочитаете до конца этот абзац, представьте себе, что нет больше речи. Не просто лишь то, что все люди онемеют. Не будет ни письменной, ни знаковой речи. Вы не сможете пользоваться речью в мыслях, не сможете в словах обрисовать себе свое будущее... Можете ли вы себе такое представить? Попробуйте.

Мы исходим из того, что ваша попытка оказалась неудачной. То, что вам не удалось представить подобное, связано не с тем, что вам не хватает фантазии или что вам неохота, — это связано с тем, что вы — человек. Вы не можете думать иначе, чем в той или иной степени мысленно пользуясь речью. Как только вы попытаетесь сознательно мыслить в образах, чувствах, осязательных восприятиях, вы сразу же заметите, что все увиденное, прочувствованное, осязательно воспринятое пытаетесь переводить в слова. Мир без речи — это не человеческий мир.

Конечно, мы имеем в виду не только произнесенную речь, но и письменную речь, и язык глухонемых, и язык, который могут выучить слепо-глухие люди,

такие как Хелен Келлер. Под речью мы подразумеваем любое средство коммуникации, использующее произвольные символы с заданными значениями.

Мир, каким мы его знаем, человеческая культура и техника — все сформировано речью. Откуда взялось это чудо — речь? Существовали ли в доисторические времена люди без речи?

Согласно современным воззрениям, речь появилась одновременно с возникновением человеческого вида — быть человеком означает обладать речью в какой-либо форме. Предки человека, около 6 миллионов лет назад отделившиеся от линии, приведшей к современным человекообразным обезьянам, еще не умели пользоваться огнем и инструментами. Только 1 миллион лет назад человекоподобные предки (гоминиды) начали изготавливать инструменты — и, возможно, тогда стали возникать первые проявления речи. Примерно 30 тысяч лет назад появился сегодняшний человек, а с ним — техника, культура и искусство. Это удивительное развитие можно понять только в том случае, если допустить, что в это время очень сильный прогресс произошел и в способности к речи.

Наиболее вероятно, что развитие речи было связано со специализацией определенной части левого полушария, так называемого центра Брока. До тех пор, пока не произошло этой специализации, человеческая коммуникация вряд ли сильно отличалась от коммуникации животных. Когда появился современный homo sapiens, чья гортань была гораздо лучше приспособлена для речи, произошло интенсивное развитие речи.

Все эти сведения хотя и довольно интересны, но они не сильно приближают нас к пониманию чудесного феномена речи, они лишь поясняют, что речь является чем-то сугубо присущим человеку.

Возможно, нам лучше обратить внимание на то, как овладевает речью ребенок. Интересно, что этот процесс одинаков у детей всех культур. Каждый ребенок овладевает речью без руководств и наставлений. Но он должен ее слышать; речь не является его врожденным свойством. Сначала ребенок познает возможности своих органов речи и пробует всевозможные звуки — это так называемая фаза лепета. Примерно с года он начинает образовывать первые «фразы». Конечно, это фразы из одного слова, которое, однако, имеет значение целого предложения: например, ребенок, произнося «дада», хочет нам сказать, чтобы ему дали его любимого мишку. Спустя еще полгода начинается «фаза двух слов». Теперь ребенок связывает предметы с их свойствами или деятельностью. Например, он говорит «делать пипи» или «мокрый мишка». Его словарный запас быстро увеличивается. Примерно в два года начинается многословная фаза; речь становится все более сложной. К пубертатному периоду развитие речи в основном завершается — хотя, разумеется, словарный запас и стиль речи могут улучшаться в течение всей жизни.

Но как же детям удается овладеть речью, если изначально они ничего не знают и не посещают никаких уроков? Нас не может удовлетворить представление о том, что все объясняется имитацией, которая поддерживается поощрением. Скорее дело в

том, что ребенок начинает использовать свой мозг для того, для чего он по большей части создан, — для создания и упорядочивания взаимосвязей, для отражения мира, то есть для мышления.

Невозможно представить себе все, что можно выразить при помощи речи, даже если ясно, что не все поддается выражению средствами языка. Мы можем описывать чувства, образы, звуки, запахи и так далее, но эти описания все время будут содержать один недостаток. Для простоты примера: мы никогда не сможем описать слепому какой-либо цвет, как бы мы ни были находчивы и красноречивы.

Хорошо — но сколько всего мы можем сказать! Мы можем выразить все, что можно осознанно помыслить. Мы даже можем говорить о понятиях, не имеющих никакой реальности: о летающих лошадях, говорящих планетах, эльфах и феях, духах и божествах... придумайте себе все, что хотите!

Это ли не удивительно? Как мы можем мыслить то, чего (вероятно?) не существует, чего мы никогда не видели?

Трюк языка заключается в том, что его объектами являются не чувственно воспринимаемые предметы, а всего лишь символы, которые при помощи других символов мы можем изменять и которыми можем манипулировать. Речь — это жонглирование символами. И с помощью такого «циркачества» мы можем делать вид, как будто нечто есть на самом деле. Мы можем символически предвосхищать будущее и благодаря этому планировать свои поступки.

м- При этом появляется следующая проблема: мы так привыкли к этому обращению с символами, что путаем его с реальностью (в чем бы эта реальность ни состояла на самом деле). Мы представляем себе что-то (и мысленно описываем это для себя словами), перерабатываем мысли (опять же при помощи слов) и верим, что то, что получается в итоге, есть «истина». И что самое удивительное — довольно часто это оказывается правдой! Но чем сложнее и абстрактнее становятся символы, тем больше возникает несоответствий с реальностью: возникают философские и религиозные «проблемы». Может быть, эти проблемы есть не что иное, как иллюзии? Может, в конце концов, все философские проблемы есть языковые проблемы?

Некоторые философы, например Витгенштейн, придерживались как раз этой точки зрения. Разумеется, эти проблемы неразрешимы, ибо, чтобы огласить их «решение», пришлось бы опять использовать языковые символы...

Вернемся к вопросу о том, сколько всего мы можем выразить в словах. Отвлечемся от проблем, которые возникают, когда мы хотим привести в соответствие словесные высказывания и «действительность», — ведь тем не менее мы можем сказать бесконечно многое. Или?..

На самом ли деле можно создать бесконечное число предложений? Не нам с вами, и даже не всем людям, которые жили и будут жить когда-либо, а принципиально. Можно ли создать бесконечное число предложений?

Представьте себе следующее: мы пишем совсем простую компьютерную программу. Программа распечатывает все возможные буквы нашего (или иного) алфавита во всех возможных последовательностях, которые можно разместить на листе бумаги, на котором помещается 2000 символов. Первый лист был бы пустым, так как компьютер распечатал бы только пробелы. Второй лист начинался бы с буквы «а», за которой следовали бы 1999 пробелов, на третьем листе «а » стояла бы на втором месте, на четвертом — на третьем месте, и так далее. Когда-нибудь на листе появилась бы вторая буква, затем третья. Наконец, лист был бы весь заполнен буквенной мешаниной. Среди мешанины случайно появлялись бы слова — русские, немецкие или принадлежащие языку, который давно исчез или на котором будут говорить через 10 000 лет. Также — спустя много триллионов страниц — буквы случайно сложатся в стихотворение Пушкина или Гете. Более того, на многих миллионах страниц будет напечатано одно и то же стихотворение со всеми возможными опечатками. Так как будут перебраны все комбинации, на распечатанных листах появятся все страницы всех книг, которые были или будут когда-либо написаны, на всех языках, со всеми возможными опечатками. Появятся и все мысли всех людей, которые жили, живут и будут жить. И даже эти строки. И даже то, что вы сейчас думаете...

Но когда-нибудь же программа закончит свою работу — когда переберет все комбинации всех букв. Мы даже можем рассчитать, сколько для этого понадобится страниц.

Для простоты допустим, что мы используем 100 различных фонетических символов. На одной странице должно поместиться 2000 символов. То есть для каждой позиции на странице есть 100 различных возможностей.

Тогда для всей страницы будет 100 х 100 x 100x... (мы должны будем перемножить 100 две тысячи раз) возможностей; математически это число выражается как 100²⁰⁰⁰, это 10 с 4000 нулей. Это будет количество страниц, на которых будут записаны все возможные для речевого выражения мысли. Подобную компьютерную программу может написать любой начинающий программист. Но сколько программе понадобится времени и бумаги?

По сегодняшним оценкам наша вселенная существует около 15 миллиардов (15 000 000 000) лет, что составляет 473 040 000 000 000 000, или свыше 400 триллионов, секунд. Если бы наша программа со времен зарождения вселенной каждую секунду распечатывала бы по миллиону страниц, то до сегодняшнего дня она не произвела бы и 100¹² страниц — лишь ничтожно малую часть от общего числа возможных страниц. Но и в этом случае вся вселенная давно бы уже заполнилась бумагой...

Мы можем помыслить лишь конечное число мыслей. Но это число неимоверно велико.

Поэтому лучше начинайте прямо сегодня!

Будда

Не враждебностью искореняется в этом мире враждебность. Она искореняется не-враждебностью.

Будда

Третьим из великих восточных философов, о котором мы хотим рассказать в нашей книге, является Сиддхартха Гаутама, названный Буддой — «Просветленным». Его учение — единственное из восточных, получившее заметное распространение у нас на Западе; и то только начиная с прошлого века. Как и даосизм, буддизм изначально являлся философским учением, которое со временем перемешалось с народными представлениями и стало своего рода религией. Здесь же мы будем говорить только о философском учении Будды.

Древняя Индия была обителью философии еще в большей степени, чем античная Греция. Уже за тысячу лет до Будды индийская жизнь была пронизана философским учением Вед, древних священных писаний. Среди прочих в них входили Упапишады, в которых изложено учение о единстве всех явлений и о постоянной реинкарнации.

В Индии, примерно 2500 лет назад, поблизости от города Капилавасту (сегодняшний Непал) жил князь по имени Суддходана Гаутама. Его супруга

Майя забеременела и через положенный срок родила сына, который получил имя Сиддхартха.

Юный принц Сиддхартха рос вместе с другими детьми из благородных семей, не знал нищеты, голода и страданий — в противоположность большинству бедного населения его страны.

Среди всех юношей Сиддхартха был лучшим в верховой езде, стрельбе из лука и фехтовании. Считалось, что ни один из его сверстников не может победить его, что, конечно, очень радовало его отца, надеявшегося, что сын станет известным воителем. С другой стороны, вскоре стало ясно, что Сиддхартха был очень одарен и в науках, а обучался необычайно быстро: говорят, что еще в молодом возрасте он выучил все известные при дворе своего отца языки. (Мы можем исходить из того, что таких языков было больше, чем один.) К этому можно добавить его склонность к медитациям и изучение священных писаний.

В отличие от физических способностей, духовные интересы сына меньше радовали отца, ибо он хотел видеть сына не великим мудрецом, а известным воителем. Но до настоящего спора между отцом и сыном дело не доходит. Все-таки у Сиддхартхи есть все качества, необходимые военачальнику и князю, а знание ему не повредит, думает отец. А когда Сиддхартха влюбляется в прекрасную царевну Яшодхару и в конце концов женится на ней — Сиддхартхе было около 22 лет — князь счастлив без меры. Они справляют шумную свадьбу, и Суддходана считает, что теперь-то уж сын выберет путь, который сделает его преемником князя на троне.

Поначалу все так и выглядит. Сиддхартха участвует в придворной жизни, упражняется в воинских искусствах и вместе с женой Яшодхарой производит на свет сына Рахула.

Но заканчивается все иначе, чем могла себе представить семья. Однажды Сиддхартха отправляется в Капилавасту. На пути в город он испытывает важнейшее переживание в своей жизни. Сиддхартха, знавший до сих пор лишь прекрасное и приятное, сталкивается с суровой реальностью. Сначала он видит истощенного старика, затем встречает смертельно больного, который корчится в муках; наконец, его путь проходит мимо лежащего на помосте разлагающегося трупа. Сиддхартха глубоко поражен, у него словно пелена с глаз упала: все преходяще и ничто не вечно.

Погруженный в свои мысли, он, возвращаясь домой, встречает странствующего отшельника и понимает: это и его путь тоже.

Вскоре — Сиддхартхе 29 лет — он рано утром покидает свою семью, свою прекрасную жену, своего маленького сына и уходит, чтобы научиться у отшельников искусству самоотречения и за майей.

Итак, Сиддхартха становится аскетом. Первым делом он сбрасывает свои богатые одежды и остригает волосы. Он бродит по лесам, пока не встречает йогов.

Он постится, учится переносить жару и холод, голод и жажду. Он учится контролировать свое дыхание, свое тело и свой разум. Он становится до того худым, что остаются только кожа да кости и выпа-

дают оставшиеся волосы. Но просветления ему это не приносит.

Тогда он прекращает жизнь отшельника и обращается к учению брахманов. Но их догмы и кастовая система отталкивают его и также не могут удовлетворить его потребность в истинном познании. Сиддхартха оставляет своего учителя и говорит на прощание: «Не трудитесь — вы не сделаете людей лучше».

Он продолжает путешествие и однажды опускается на землю под смоковницей, приняв твердое решение не вставать с места и медитировать до тех пор, пока не достигнет просветления. Долго сидит он там, в дождь и бурю, под раскаленным солнцем, ночью и днем.

Наконец, он прозревает цепочку причин и следствий. Он прослеживает всю цепочку до самого конца. Наконец — через семь лет странствий — он находит то, что искал.

Его терзает лишь один последний вопрос: должен ли он, познав причину страдания в мире, попытаться передать эти знания — или его путь каждый должен пройти сам по себе? Сможет ли он сообщить другим людям то, что невозможно высказать словами?

Как мы знаем, Сиддхартха решил попытаться передать знания. Он отправился в большой город Варанаси (Бенарес), где в парке обратился с речью к своим первым ученикам. Эта знаменитая первая проповедь дошла до наших дней. Она обозначает начало буддизма.

«Вы, ищущие, знайте, что все бытие подчинено страданию. Рождение есть страдание, смерть —

страдание, разлука с приятным — страдание, необладание желанным также ведет к страданию. Источник страдания — это стремление к вечной жизни и желание удовлетворить свои чувства.

Прекращение вожделений приводит к прекращению страдания.

Путь к прекращению вожделений есть срединный путь, приводящий к покою, познанию, просветлению. Знайте, вы, ищущие, что срединный путь есть восьмеричный путь: правильное понимание, правильное намерение, правильная речь, правильное поведение, правильная жизнь, правильное усилие, правильное отношение, правильное сосредоточение.

Это, о ищущие, и есть благородная истина о страдании.

Это, о ищущие, и есть благородная истина о прекращении страдания.

Это, о ищущие, и есть благородная истина о пути, который ведет к прекращению страдания.

Это, о ищущие, и есть благородная истина о восьмеричном пути».

В этом все учение Будды, просто, понятно, практично, как только этого можно желать от философского учения. На слушателей речь произвела потрясающее воздействие. Каждого, кто слышал его учение, оно затрагивало до глубины души. За Просветленным следовало все большее число учеников и наделяло его различными почетными именами, как, например, «Святой» или «Великий».

Сам Будда, конечно, отвергал подобное почитание своей персоны, что видно и из следующего дошедшего до нас диалога.

Ученик обратился к Будде: «О мудрейший из мудрых! »

Будда улыбнулся: «Это большие, смелые слова. Ты, наверное, познал всех великих людей прошлого, что так меня называешь?»

Ученик, разумеется, ответил отрицательно.

«Но тогда ты, по крайней мере, полностью изучил мой дух? »

«Нет».

«Почему же тогда ты произносишь такие большие слова? Для чего это преувеличение?»

Кстати, отказ от почитания Будды как святого хорошо выражается и в одном — часто понимаемом неверно — высказывании дзен-буддизма: «Если встретишь Будду, убей его!» Конечно, под этим не имеется в виду какое-либо насилие, а лишь то, что важны не учение и учитель, а собственные усилия и личная ответственность.

Сиддхартхе Гаутаме, Будде, исполнилось 35 лет. Он ходил по стране и рассказывал о своем учении. Вскоре за ним следовали тысячи людей, и учение непрерывно распространялось.

Будда даже вернулся домой — через 32 года после своего исчезновения, в 60-летнем возрасте. Его отец Суддходана был еще жив, увидел он и свою жену Яшодхару и сына Рахула. Они приняли учение Будды о страдании и освобождении от страдания.

Однако Будда скоро покинул родной город, перед уходом прочитав проповедь собравшимся жителям.

В этой речи он — правда, скорее против своего желания и в ответ на многочисленные просьбы своих учеников — определяет некоторые правила для повседневной жизни:

«Имейте сострадание и цените даже малейшую жизнь. Давайте, что можете дать, и принимайте без стыда то, что вам дают, но ничего излишнего. Всегда говорите правду и будьте умеренны в плотских вещах».

Эти правила не являются законами в том смысле, в каком ими являются, например, Десять заповедей, пренебрежение которыми влечет за собой наказание со стороны внеземных сил, — буддизм подчеркивает личную ответственность. Нарушение этих правил жизни не является «грехом», но, по опыту, затрудняет освобождение от страдания и просветление. Ничто не долговечно, нет никакого бога, нет творца, нет бессмертной души, учит Будда.

Но это не означает, что все не связано друг с другом и хаотично, — совсем напротив: все вещи взаимосвязаны, одно следует из другого.

Эти взаимосвязи отражены в известном «колесе жизни». Незнание и «неспасенность» порождают желания — причину всей жизни и страданий — и тем самым закладывают основу для следующей жизни и страданий. В утробе матери возникает новое живое существо, формируется его облик и индивидуальность, благодаря восприятию оно входит в

контакт с окружающим миром. Из этого соединения с миром возникают новые желания. Круг замыкается.

На 80-м году жизни во время странствий Будда заболевает и осознает, что ему приходит пора умирать. Он садится на свою постель и произносит своим ученикам последнюю проповедь:

«Ничто не существует в видимом и невидимом мире. Не пытайтесь выразить словами то, что нельзя выразить. Кто спрашивает, уже ошибается, и кто отвечает, ошибается также. Не надейтесь на помощь богов, ибо и они не вечны. Рассчитывайте только на самих себя.

Не давайте ввести себя в заблуждение: жизнь есть долгая борьба со смертью. Однако есть конец страданиям; но вы его не найдете, если не прогоните из своего сердца ваши страсти и желания.

Питайте только добрые чувства и преодолевайте гнев».

Его последними словами были: «Смотрите на тело Будды; как и все остальное, оно преходяще». Затем он закрыл глаза, лег на кровать и умер.

Для буддистов весь мир — лишь проявление чего-то другого. И это еще довольно позитивная формулировка. Чаще мир обозначается как «иллюзия». Для большинства людей это выглядит слишком оторванным от реальности. Ведь мир вотон, мы его видим. Но даже не принимая во внимание то, что эта аргументация в действительно-

сти бессмысленна (ибо, конечно, мы видим мир, даже если он является иллюзией, иначе это была бы очень плохая иллюзия!), мы, когда обсуждали учение Канта, уже выяснили, что здесь все не так просто.

Но как бы мы ни философствовали о мире, является ли мир иллюзией или нет, все равно остается личность, «Я», дух, который размышляет о мире. А может, и это тоже иллюзия?

Иллюзия «Я»

Кем я окажусь, если меня рассмотреть во взаимосвязи со всей вселенной?

Людвиг ван Бетховен

«Я мыслю, следовательно, существую », — гласит известное выражение философа Рене Декарта. Что же такое это «Я», которое думает и существует?

Поначалу все кажется ясно и понятно. «Я» — это слово, при помощи которого личность обозначает саму себя. Но что же стоит за этим «Я »?

Я имею тело, душу и дух. Кто же это такой, кто все это имеет? Существует ли «Я» без тела, души и духа?

Может быть, мы могли бы подойти к решению этого вопроса прагматически. Что можно отнять от меня, не потеряв при этом Я? Начнем с волос — разумеется, их можно остричь, и при этом «Я» не распадется. То же самое справедливо для конечностей, для внутренних органов (если их функцию будут выполнять аппараты), да, возможно, и для органов чувств.

Можно ли удалить мозг так, чтобы не исчезло «Я»? Можно трансплантировать органы, части тела, волосы — но можете ли вы себе представить, что в случае повреждения вашего головного мозга вы решите пересадить себе другой мозг? Останется ли

«Я» «собой» без мозга? Может быть, я — это мозг? Может быть, я — это нервные клетки, нейротрансмиттеры, кровеносные сосуды и электрические импульсы?

А как обстоит дело при общем наркозе, во время которого сознание выключено? Равнозначно ли «Я» и сознание?

После пробуждения от наркоза я, возможно, скажу: я был без сознания. Значит, можно представить себе «Я» без сознания? Вряд ли, ибо «Я» — это понятие, которое подразумевает сознательную деятельность — мышление «Я».

Но где же было «Я» во время наркоза? Является ли «Я» вообще чем-то постоянным? Поначалу кажется именно так: я был «Я» ребенком, подростком, два года назад, два месяца назад, два дня назад, два часа назад, две минуты, секунду назад, сейчас. Но действительно ли «сейчас-Я» то же самое «Я», что и «десять-лет-назад-Я»? Ведь я по-другому выглядел, у меня были другие мысли и чувства, чем сейчас.

При рассмотрении «извне» вопрос становится еще сложнее. Как мы можем узнать, есть ли у кого-либо сознание, есть ли у него «Я »? По отношению к людям ответ на этот вопрос кажется нам сам собой разумеющимся. Но что в отношении животных? В отношении компьютеров?

Допустим, компьютер так запрограммирован, что составляет предложения от первого лица, например: «Я себя сегодня отлично чувствую. Спасибо,

что включил меня!» Этого будет достаточно, чтобы мы признали за компьютером настоящее «Я»? Естественно, нет. Ну а если компьютер будет так запрограммирован, что сможет «говорить» с человеком, то есть сможет осмысленно отвечать на вопросы любой сложности? Для этого, конечно, потребуется большой банк данных, но такие программы уже разрабатываются.

И все-таки лишь немногие люди склонны признать, что компьютер обладает «Я». В конце концов, мы ведь знаем, как возникают ответы компьютера.

Математик Алан Тьюринг интенсивно занимался вопросом о самостоятельном мышлении машин; он предложил тест, в котором речь идет о том, чтобы определить, «говорит» ли испытуемый с компьютером или с человеком. При этом испытуемый сидит за клавиатурой перед монитором. Монитор же соединен с другим монитором и другой клавиатурой, перед которой сидит человек, либо с компьютером. Испытуемый должен задавать собеседнику вопросы и попытаться решить, идет ли речь о человеке или о машине. Если он принимает компьютер за человека, то тем самым признает, что компьютер обладает сознанием.

Конечно, даже сегодня компьютерная техника еще не настолько развита, чтобы компьютер (соответственно, программа) смог провести более или менее интеллигентного человека, хотя уже существуют интересные наработки в этом направлении, например программа ELIZA, которая симулирует психотерапевта.

Но примечательно, что большинство людей в принципе не готовы признать за машиной сознание, даже если она может разумно отвечать на вопросы. Как компьютер может (сегодня) разумно отвечать на вопросы? Не может, но при помощи небольшого трюка мы провели эксперимент (кстати говоря, очень занимательный эксперимент). Мы соединили два компьютера, причем таким образом, чтобы то, что набиралось на клавиатуре одного компьютера, появлялось на экране другого, и наоборот. А испытуемому мы говорили, что у нас есть совершенно новая, удивительная компьютерная программа, с которой можно беседовать. Испытуемого сажали за один из компьютеров. Соединительный кабель к другому компьютеру в соседней комнате был хорошо замаскирован. За второй машиной сидел один из нас. Таким образом, беседа всегда происходила между двумя людьми! При этом мы не пытались симулировать ответы компьютера, а «говорили» с испытуемыми точно так же, как и обычно.

Короткий пример:

Испытуемый: Привет, компьютер.

«Компьютер»: Привет, человек!

И.: Я слышал, у тебя есть разум.

К.: Да-да, что-то вроде. А как обстоят дела в твоем чердачке?

И.: Прекрати бесстыдные выходки, глупый компьютер.

К.: Спокойствие, о мудрый человек! Ты считаешь меня разумным?

И.: Нет, ты глуп, как хлеборезка.

К.: Ты только представь, что этот компьютер соединен с другим компьютером, за которым тоже сидит человек.

И.: Бред.

Особенно интересно было то, что каждый раз во время разговора мы точно описывали испытуемому, как на самом деле проходит эксперимент, но из более чем 30 человек ни одному не пришла в голову идея, что так может быть на самом деле.

С другой стороны, никто не был готов признать, что «компьютер » отвечает разумно. Итак, даже если бы компьютер мог разумно общаться, большинство людей отказали бы ему в сознании.

Ну а если встроить компьютер в манекен человека, который внешне не отличить от настоящего человека? Вместо монитора он будет разговаривать «голосом », и даже рот будет открываться. Если тогда он сможет еще выдавать разумные предложения (что, кстати, можно сказать не о каждом человеке), вы признаете за ним наличие сознания? Пока вы не знаете, что перед вами машина, вы наверняка признаете его разумным (ибо для вас все выглядит так, словно это человек).

Тогда сознание зависит от внешнего вида? Кажется, что так и есть, но многие люди признают сознание и у животных, хотя те и не могут разговаривать.

Нет, все-таки так быть не может. Ведь если в собачью шкуру облачить машину, которая сможет по-

вторить все движения, звуки, манеру поведения собаки, то многие люди все равно скажут, что машина лишь имитирует животное. Ей не хватает «внутреннего света» сознания, «души».

Тогда, может быть, «Я» — это иллюзия? Или то, что мы называем «сознанием», есть нечто большее, чем «просто» взаимодействие химических и физических процессов в нашем мозге?

Разумеется, человек есть нечто большее, чем только сумма составляющих его атомов. Но больше ли он, чем сумма всех взаимодействий между всеми его атомами, всеми его клетками? Являются ли в конечном итоге сознание и «Я» лишь эпифеноменами (сопутствующими явлениями) головного мозга и его обменных процессов?

Или есть что-то, что выходит за рамки физико-химических процессов? Независим ли «дух» от мозга? Может быть, в нем заключена тайна «Я»? Если это так, можем ли мы вообще говорить о «Я »? Имеет ли смысл использовать языковые символы, которые предполагают наличие «Я »?

А может быть, все есть «Я»? Может, это мировое сознание? В медитации может возникнуть именно это ощущение— нет никакого «Я», есть только вселенная. А слово «Я» обозначает лишь определенный аспект этой вселенной, определенное место: вот город, вот собака, там стоит дерево, здесь я?

Одно из известнейших изречений Будды гласит: «Тат твам аси — ты это я». «Ты» и «я» есть лишь две стороны одной медали.

Лишь обе стороны вместе составляют единое целое. Если создать эту целостность, многие «проблемы» исчезнут сами собой.

Возможно, проблема «Я» и сознания — это та проблема философии, из которой получаются все остальные проблемы.

Пофилософствуйте на эту тему!

Фридрих Ницше

Тому приказывают,

кто не может повиноваться самому себе.

Фридрих Ницше

Без сомнения, Фридрих Ницше (1844—1900) — это философ, чаще других обреченный на недопонимание читателей. Из его цитат, наверное, самой известной является: «Ты идешь к женщинам? Не забудь плетку!» Из его философии все запомнили понятие «сверхчеловека», а про его жизнь обычно знают только то, что он сошел с ума. Гораздо меньше известно то, что он был очень робок в общении с женщинами, что он был еще музыкантом и композитором, глубоко презирал антисемитизм и являлся очень оригинальным мыслителем, оказавшим сильное влияние на многие великие умы XX века, среди которых Зигмунд Фрейд, Жан-Поль Сартр, Райнер Мария Рильке, Роберт Музиль, Стефан Цвейг, Томас Манн, Герман Гессе, Жак Деррида.

Если дедушка и отец священники, кем станет сын? Понятно, что когда 15 октября 1844 года в семье Ницше родился первый ребенок, их старший сын, родители думали, что фамильная традиция будет продолжена, тем более что мать тоже происходила из семьи священников. При крещении отец дал сыну

имя Фридрих Вильгельм, так как день его рождения совпал с днем рождения прусского короля Фридриха Вильгельма IV, которого отец считал своим благодетелем.

Вслед за первым ребенком появились еще двое: Элизабет, которая впоследствии внесёт свою лепту в создание образа философа Ницше, нелепо исказив его высказывания, и Йозеф, доживший только до 2 лет.

Когда Фридриху было 5 лет, его отец умер и семья переехала в Наумбург, в дом бабушки, где жили еще две сестры его матери. А после того как от болезни умер его младший брат Йозеф, Фридрих остался единственным мужчиной среди пяти женщин.

Маленький Фриц был смышленым ребенком и первым в классе почти по всем предметам, за исключением математики и правописания. В то время он был еще очень религиозен. Свидетели сообщают, что «он мог произнести цитату из Библии или духовных песен с таким выражением, что окружающие плакали ». Неудивительно, что он получает прозвище «маленький пастор».

Довольно рано можно было увидеть, что из мальчика выйдет нечто особенное. Уже в 10 лет он пишет стихи и сочиняет музыку, в 14 получает стипендию для обучения в известном интернате Шульпфорта и начинает писать свою автобиографию. Хотя автобиография по большей части представляет собой только заумную не по годам болтовню, нельзя не заметить большие литературные задатки. И вообще языки, особенно древние, греческий и латынь, вызывали у него восторг.

Поэтому неудивительно, что, начав в 1864 году учебу в Бонне, он наряду с богословием выбирает классическую филологию. Правда, богословие он выбрал только для того, чтобы успокоить свою мать; с религией к этому времени он уже не в ладах. Вскоре он даже отказывается от посещения церкви. Через год его учитель филологии, знаменитый Ф.В. Ричль, получает приглашение в Лейпциг, и Ницше сразу же следует за ним.

Время, проведенное в Лейпциге, становится для Ницше важным периодом, как в хорошем, так и в плохом смысле. Предполагают, что там он заразился сифилисом, который считается причиной его последующих страданий и в конечном итоге сумасшествия. Но изменения касаются и интеллектуальной стороны: учителя вскоре признают Ницше гением и о нем идет слава как о выдающемся молодом филологе. У него самого, напротив, появляются первые сомнения в филологии, которую он через некоторое время называет «побочным выродком богини философии от какого-то идиота или кретина ». И он знакомится с двумя людьми, чье влияние оказывается решающим в его жизни. С первым из них он знакомится не лично, а через его произведения: в антикварном магазине он наталкивается на книгу Шопенгауэра «Мир как воля и представление ». Ницше в восторге: «...здесь я увидел болезнь и исцеление, изгнание и приют, ад и рай...» Шопенгауэр производит на него сильное впечатление. Его понятие «воли » определит мышление Ницше. И даже то, что Шопенгауэр называет музыку высшей формой выражения искусства, импонирует Ницше,

который считает так же. Ибо Ницше всецело увлечен Вагнером, вторым важным для него человеком, также оказавшим большое влияние на его жизнь. В 1868 году в Лейпциге он лично знакомится со своим кумиром, и между ними завязывается дружба. Их представления совпадают: оба любят музыку и Шопенгауэра. Не в последнюю очередь Вагнер играет для Ницше роль отца, которого тому так долго не хватало, — да Вагнер и на самом деле того же года рождения, что и отец Ницше!

Через год Ницше должен отправляться на военную службу. По закону — на целый год, но дело оборачивается иначе. Во время упражнений верхом Ницше получает тяжелую травму, но, сжав зубы, скачет дальше, пока не добирается до казармы. Там он без сил сваливается с лошади и на месяц попадает в госпиталь. В связи с таким «геройским мужеством» его повышают в звании и досрочно демобилизуют.

В 1869 году он близок к защите диссертации. Но по ходатайству своего учителя он, не защитив диссертацию, отправляется в университет Базеля профессором классической филологии. Таким образом, в возрасте 24 лет Ницше — даже не закончив полностью своего обучения — становится экстраординарным профессором.

Это особенно примечательно еще и потому, что к тому времени он уже почти распрощался с филологией, что видно из его письма другу Эрвину Роде: «...еще на прошлой неделе я хотел написать тебе и предложить вместе изучать химию, а филологию послать туда, где ей и надлежит быть — среди хлама

наших предков...» Но так далеко, чтобы отклонить предложение стать профессором, Ницше все-таки не заходит.

И в Базеле все налаживается. Его уважают коллеги, на его лекции охотно приходят студенты. Через год он уже становится ординарным, то есть полноценным, профессором.

Случаю было угодно, чтобы Вагнер тоже перебрался в Швейцарию: он был изгнан из Германии из-за своих леворадикальных взглядов. Вагнер устраивает себе усадьбу в Трибшене близ Люцерна, на берегу Фирвальдштетского озера. Там он живет вместе с Козимой фон Бюлов, законной женой его друга и дочерью Ференца Листа, в свободном браке и создает свой собственный мир: повсюду курится ладан, он облачается в удивительные, им самим придуманные одеяния, в доме стоят бюсты Вагнера, на стенах висят картины маслом, также изображающие гения, в саду бродят ягнята, украшенные ленточками, — короче говоря, полный паноптикум. Ницше все чаще посещает Вагнера, и их взаимная дружба усиливается.

В 1870 году начинается Франко-прусская война. Ницше не должен в ней участвовать, ибо благодаря своей профессуре уже стал гражданином Швейцарии. Но он отправляется добровольцем как медицинский санитар. Однако, как и в первый раз, его пребывание в войсках длится не слишком долго. Он одновременно заболевает дизентерией и дифтерией — на этом война для него заканчивается. И через два месяца он уже снова читает лекции.

Наряду с преподаванием Ницше пишет книгу — «Рождение трагедии из духа музыки». В этой книге уже проглядывает его философия, тогда как от традиционных филологических представлений он полностью отказывается. Вкратце речь в книге идет о том, что в Древней Греции трагедия возникла из двух противоположных принципов. Это «аполлоновский принцип», который определяет прекрасный, но нереальный мир кажущегося, и «дионисийский принцип», который представляет творческий процесс, первобытную силу. Упадок трагедии был связан с «сократическим духом», рациональностью и разъяснением. Вот так. Позже сам Ницше называл эту книгу «невозможной» и «плохо написанной». Однако тогда еще он думал иначе. Книга выходит — и становится для Ницше катастрофой. Правда, друг Вагнер ее хвалит: «Я еще ничего не читал прекраснее, чем ваша книга!» Возможно, это лишь характеризует все остальное, что прочитал Вагнер — кто знает. В любом случае у всех остальных книга признания не получает. Даже его бывший учитель Ричль пишет в дневнике: «Книга Ницше «Рождение трагедии» = остроумное похмелье».

Итог: Ницше полностью теряет свою славу серьезного ученого. В следующем семестре у него почти не остается студентов. А в 1872 году происходит и еще одна большая перемена: Вагнер отправляется в Байрет, чтобы заложить здание своего театра.

Через четыре года байретский фестивальный театр открывается. Ницше присутствует на первых постановках, но их с Вагнером дружба рушится. Еще

и раньше Ницше провоцировал своего эгоцентричного товарища, на все лады расхваливая в одном из писем ненавистного Вагнеру Брамса. Особенно же их спор разгорается при обсуждении христианских мотивов Парсифаля. Вагнер, некогда почитавший Шопенгауэра и покидавший Германию из-за своих леворадикальных взглядов, полностью изменил позицию. Теперь его взгляды скорее склоняются к крайне правым и он снова находит связь с христианством. Ницше глубоко разочарован. В этот год Ницше и Вагнер были вместе в последний раз.

Одновременно серьезно ухудшается здоровье Ницше. Он отъезжает еще до окончания фестиваля, чтобы отдохнуть в одиночестве среди баварских лесов. Там он и начинает писать следующую книгу, «Человеческое, слишком человеческое — книга для свободных умов». Эту книгу можно рассматривать как начало его зрелого творчества; здесь всплывают многие из тем, которые он будет разрабатывать в следующих произведениях. В этой книге он утверждает, что «вещь в себе », то есть нечто, что должно существовать независимо от воспринимающего сознания, достойна лишь «гомерического хохота». Согласно Ницше, добро и зло «сами по себе» не существуют. И прежде всего добро в христианском понимании: он язвительнейшим образом критикует «рабскую мораль» христианства. Книга выходит в 1878 году и, как и все его произведения, при жизни философа остается практически без внимания.

В 1879 году здоровье Ницше так ухудшается, что он вынужден оставить профессуру в Базеле. Его постоянно мучают сильнейшие головные боли, зре-

ние падает. От какой же болезни страдал Ницше? Эксперты расходятся во мнениях. Распространенное мнение, что Ницше болел сифилисом, основывается прежде всего на его последующем сумасшествии — возможном симптоме далеко зашедшей стадии сифилиса. Но о более ранних стадиях, характеризующихся, например, высыпаниями на коже, у Ницше ничего не известно. Против этой гипотезы говорит и еще один факт: головные боли и проблемы со зрением беспокоили Ницше не только в последние годы жизни; еще ребенком его часто из-за этого освобождали от занятий в школе. Один из самых известных сифилитиков, возможно, вообще не был таковым. Но что же тогда? Доподлинно это неизвестно; может быть, опухоль, может быть, наркотики, может быть, наследственное заболевание...

Следующие 10 лет Ницше живет как свободный философ. Он много путешествует, посещает Венецию, Геную, Рапалло и Ниццу, Силь Мария —в поисках климата, который уменьшил бы его страдания. Несмотря на прогрессирующий недуг, он беспрестанно пишет.

В 1881 появляется «Утренняя заря», в своей основе похожая на «Человеческое, слишком человеческое». В1882 году — «Веселая наука ». В ней впервые встречается известное «Бог умер», а в конце книги появляется фигура Заратустры. Эта книга — действительно прелюдия к самому известному произведению Ницше «Так говорил Заратустра », первые три тома которого были написаны в следующем году.

Но прежде чем мы обратимся к этой книге, нужно упомянуть кое-что важное из его личной жизни. А именно: он знакомится с 21-летней Лу Саломе, очень интеллигентной и интересной русской девушкой. И влюбляется в нее. К сожалению, его друг Пауль Ре тоже влюбляется. И как раз ему Ницше поручает передать красавице свое предложение руки и сердца. Неудивительно, что посланец не достигает цели. Но далее если бы Ницше преодолел свою необычайную робость, это бы ни к чему не привело. Лу нравятся оба друга, но она не хочет выходить замуж ни за кого из них. Заканчивается вся история плохо. Интриги ревнивой сестры Ницше разрушают в конце концов дружбу не только с Лу Саломе, а и с его другом Ре.

Но вместо того чтобы впасть в глубокую депрессию, Ницше погружается в работу. За десять дней возникает первый том Заратустры. Следующие три тома он пишет за столь же короткое время.

При оценке книги о Заратустре мнения сильно расходятся. Некоторые почитают книгу как откровение. Другие — заметим, кстати, что и мы тоже — считают, что произведение отличается почти невыносимой надменностью, напыщенностью и отсутствием чувства юмора. Небольшой пример: «Из всего написанного люблю я только то, что пишется своей кровью. Пиши кровью — и ты узнаешь, что кровь есть дух... Я хочу, чтобы вокруг меня кружили кобольды, ибо я мужествен... Вы смотрите вверх, если пытаетесь возвыситься. А я смотрю вниз, так как уже возвышен », и т.д.

Но все-таки необходимо признать, что Заратустра побуждает читателя задуматься о привычном, о «нормальном» — таким образом, это книга, побуждающая к философствованию.

Философия Ницше в Заратустре построена прежде всего на двух основных идеях: «вечное возвращение» и «сверхчеловек». Уже в начале книги звучат вполне однозначные слова: «Я говорю о сверхчеловеке. Человек есть нечто, что должно превзойти». Собственная цель жизни — это «воля к власти». Путь к сверхчеловеку проходит через три ступени: «верблюд», «лев» и «ребенок». В начале находится унаследованная вера, человек повинуется, учится и терпит; затем наивная вера разрушается и возникает «нигилизм », благодаря которому дух освобождается и познает: бог мертв, нет абсолютных истин, морали и религии. Затем, наконец, с преодолением нигилизма, возникает освобожденный от всех моральных обязательств, сам собой управляющий «сверхчеловек».

Сам Ницше называет своего Заратустру пятым евангелием и сильно разочаровывается, когда и это произведение не вызывает резонанса в обществе — уж точно меньше резонанса, чем остальные четыре Евангелия...

Произведения Ницше, содержащие такие понятия как «мораль господ» и «сверхчеловек», были употреблены национал-социалистами и интерпретированы в политических целях — при этом Ницше глубоко противны немецкий национализм, антисемитизм и биологизм. Он писал: «Я, конечно, мало способствовал возникновению энтузиазма за «не-

мецкую сущность», но еще меньше я способствовал желанию поддерживать чистоту этой «господской» расы. Напротив...»

Тем трагичнее то, что в 1885 году его сестра выходит замуж за д-ра Ферстера, неудавшегося учителя и ярого антисемита, и принимает его взгляды. Именно она впоследствии взяла на себя издание последних трудов Ницше, при этом добавила совершенно неадекватные дополнения и исказила текст, что значительно способствовало возникновению извращенного образа Ницше.

После Заратустры дела у Ницше идут все хуже. Хотя он и пишет еще пару хороших книг, таких как «По ту сторону добра и зла » или «Генеалогия морали», но постепенно даёт о себе знать приближающееся безумие. Совершенно отчетливо это видно в его последнем произведении, «Esse Homo», в котором можно найти такие заголовки, как «Почему . я так мудр», «Почему я пишу такие хорошие книги», «Почему я — это судьба »и так далее. В 1889 году наступает окончательное помрачение. В Турине он бросается на шею истерзанной кляче и заливается слезами. Письма друзьям он подписывает именами «Ариадна»или «Распятый».Через некоторое время его мать начинает ухаживать за ним в лечебнице, а затем эту роль выполняет его сестра. До самой смерти его разум остается во мраке. Постепенно к нему приходит известность, но сам он осознать это уже не может. Умер Ницше 25 августа 1900 года в Веймаре.

Ницше был не только философом, он был еще эстетом. Эстет — это человек, который изучает пре-

красное и восприятие прекрасного. Ницше считал, что благодаря искусству познание можно превратить в нечто прекрасное — и это должно стать высшей целью искусства.

Но люди постоянно спорят, что же такое искусство. «Искусство начинается с мастерства», — гласит известная немецкая поговорка, настолько же известная, насколько и поверхностная. Конечно, искусство связано с мастерством — но как это поможет нам разобраться в искусстве и уж тем более в прекрасном? Никак.

Можете ли вы точно сказать, что для вас искусство или почему вы считаете что-то прекрасным? А может, нам вообще не следует об этом рассуждать, так как красота и искусство — это «дело вкуса»?

Мы, вероятно, еще можем себе представить, какой вкус у шоколада или соли. Но что же такое «художественный вкус»? Давайте попробуем разобраться в этих вопросах.

О вкусах спорят

Прекрасно все, на что мы смотрим с любовью. Кристиан Моргенштерн

«О вкусах не спорят», — гласит пословица. Не верьте ей! О вкусах можно великолепно не только спорить, но и философствовать.

Например, Ницше был большим любителем искусства. Он не только считал, что «без музыки... жизнь была бы ошибкой», но и что человек искусства благодаря своим творческим силам может противостоять ужасам мира. Искусство, считал Ницше, может любое познание превратить в нечто прекрасное.

Другие считали, разумеется, иначе. Но бросается в глаза, что многие известные философы одновременно были ценителями искусства.

Направление философии, занимающееся искусством, называется эстетикой (от гpeч. aistanesthai — воспринимать).

Один из основных вопросов эстетики — существует ли нечто объективно прекрасное и каковы критерии красоты? Или же каждый раз красота чего-либо зависит от зрителя, слушателя, читателя?

Вопрос о сущности прекрасного, как и многие философские вопросы, довольно стар. Тем удивительнее, что понятие «эстетика » существует лишь с

1753 года, когда его ввел в обиход философ Александр Готлиб Баумгартен. Однако обширную эстетическую теорию развил еще Платон.

Между тем каждый философ имеет собственное представление о том, что есть прекрасное и какая от него польза.

Вплоть до XIX века эстетика была тесно связана с моральными понятиями. Что хорошо, то и прекрасно. И искусство служило тому, чтобы совершенствовать человека и по возможности приближать его к Богу.

Гегель считал, что искусство является одной из основ духовного развития человека. При этом он строго различал между природной и искусственной красотой — и утверждал, что созданное человеком произведение искусства выше, чем природная красота.

В XX веке Анри Бергсон заново определил эстетику. В первую очередь он противопоставил ее естественным наукам. Как эстетика, так и естествознание — это инструменты познания, но со многих точек зрения эстетика превосходит естествознание. При помощи произведений искусства можно интуитивно более непосредственно и глубоко познавать реальность, чем используя понятийный аппарат естественнонаучного мировоззрения. Нечто подобное высказывал раньше и Ницше.

Затем появились философы, ориентированные в сторону марксизма и психоанализа, которые потребовали для эстетического рассмотрения практическую цель — одни хотели, чтобы им наглядно продемонстрировали социальный и экономический

контекст, другие искали терапевтическое воздействие. В любом случае оба направления отвергали принцип современного искусства «L'art pour l'art» («Искусство ради искусства»).

Ученый-семантик А.Э. Ричарде внёс в эстетику свежую струю, очертив различие между символически-информативной и эмотивной знаковыми системами. По Ричардсу искусство является эмотивным языком, при помощи которого упорядочиваются и разъясняются познания и мировоззрения, но который — в отличие от обычного языка — не использует символы.

Но давайте начнем еще раз с самого начала и поразмышляем о нескольких важных вопросах эстетики. Что такое красота? Связана красота с предметом или с человеком, его наблюдающим? Может ли что-то быть прекрасно «само по себе»? Что есть искусство и что есть произведение искусства? Действительно ли искусство начинается с мастерства?

Сначала по второму вопросу: либо нечто объективно прекрасно, либо это зависит от «вкуса» наблюдателя, воспринимается что-то как прекрасное или нет. За и против каждой из версий можно привести свои аргументы.

Допустим, что нечто может быть прекрасно по своей природе. Тогда должны существовать вещи, которые каждый человек будет воспринимать красивыми — возможно, за исключением людей с нарушенным «эстетическим чувством». Есть ли такие вещи, которые каждый считал бы прекрасными?

Возможно, нечто подобное можно сказать о розе. Или о ландшафте. Но доказать их прекрасность можно было бы, только опросив много тысяч людей из различных стран и групп. Однако даже если мы выберем этот путь для определения красоты, то необходимо решить, какой процент опрошенных должен назвать объект красивым: простое большинство, абсолютное большинство, две трети, 90 %, 99 %? Очевидно, что это неудовлетворительный метод. Очень сложно найти нечто, что казалось бы прекрасным хотя бы половине всех людей всех культур.

Но возможно, вещь прекрасна или нет сама по себе, просто способность к определению этого свойства по-разному развита у различных субъектов (зрителей, слушателей и так далее). Например, никого не удивит, если слепой не посчитает розу красивой, а глухой не воспримет симфонию Мендельсона; с другой стороны, они также не назовут розу или симфонию некрасивой.

Со многих точек зрения кажется справедливым то, что ощущение прекрасного зависит от степени развития соответствующей способности. Музыкант скорее будет ощущать красоту музыки, чем человек, далекий от музыки. Тогда как музыканта фуга Баха приведет в экстаз, немузыканта она, возможно, заставит скучать, и он скорее предпочтет послушать народный оркестр. Еще отчетливее это видно на примере произведений современных авторов. Современное искусство часто доступно только тем людям, которые долго им занимаются.

Итак, очевидно, что наши знания как-то связаны с нашей способностью считать что-либо красивым. Чем

более дифференцированно мы воспринимаем, тем более сложные вещи сможем ощущать как прекрасные. В таком случае красота заключена как в воспринимаемом, так и в воспринимающем. Это означает:

• нет ничего, что красиво само по себе;

• можно научиться ощущать что-либо как красивое;

• красота — это определенная, различающаяся от человека к человеку степень сложности произведения искусства;

• нет сложных некрасивых вещей. Тогда как постоянный однотонный звук каждый назовет некрасивым, в отношении любого «хаотичного шума» нельзя утверждать, что кто-нибудь — обладающий достаточно развитым восприятием — не посчитает его необычайно прекрасным.

До сих пор теория выглядит замечательно. Конечно, есть люди, которые считают, что их вкус так развит и утончен, что они однозначно могут отличить прекрасное от некрасивого. Но возможно, их вкус все-таки еще не настолько развился и утончился, чтобы понять красоту вещи, которую они записали в разряд неэстетичных...

Однако есть два момента, которые плохо согласуются с этой теорией. Во-первых, один человек может полностью по-разному оценивать две вещи одинаковой сложности. Например, кому-то нравится одна фуга Баха и совсем не нравится другая. Таким образом, не от одной лишь степени сложности зависит красота. К этому должно добавиться еще что-

то — и мы почти догадываемся, что это последнее даже ближе находится к сущности прекрасного. Во-вторых, даже между совершенно различными культурами и между по-разному воспитанными и образованными людьми бывают удивительные совпадения в ощущении прекрасного.

Кажется, что определенная часть ощущения красоты, так сказать, «встроена » в наш мозг. Наше восприятие явно предпочитает определенные гармонии и пропорции. Они совпадают с «конструктивными особенностями» природы. Например, что касается лица и тела человека, то независимо от культуры и воспитания люди считают красивыми определенные пропорции. С биологической точки зрения это вполне понятно: это те пропорции, которые сигнализируют о здоровье и «нормальности» обладателя, а вместе с тем и о потенциальном здоровье и «нормальности» потомства. Интересно, что эти пропорции встречаются и в других природных сферах, как у растений, так и у животных. Уже в античности было известно так называемое «золотое сечение», геометрическая пропорция, которая воспринимается очень гармонично и непротиворечиво. Правило построения золотого сечения гласит: отношение большего отрезка к целому равно отношению меньшего отрезка к большему.

В математической записи АС/AB = СВ/АС. (Кстати, это отношение постоянно и составляет примерно 0,618.)

В искусстве золотое сечение играет очень большую роль.

Но даже если определенная часть того, что мы называем красотой, определена биологически, то это точно не самая важная часть.

Вышеупомянутый А.Э. Ричардс еще в 1929 году описал психологические эксперименты, которые ясно показали, что — независимо от уровня образованности испытуемого — на эстетическое восприятие влияют воспитание, традиционное мнение и другие условности. Он показал также, насколько традиции и мода определяют эстетический вкус и насколько сильно этот вкус может меняться: еще 300 лет назад пьесы Уильяма Шекспира считались «варварскими», а готическое искусство — «вульгарным»; сегодня мнения полностью переменились.

Итак, у нас есть уже три аспекта. Определенная часть того, что мы ощущаем как красоту, имеет биологическую основу. Другая часть зависит от того, соответствует ли сложность воспринимаемого объекта восприятию воспринимающего. И наконец, третья часть: воспитание, традиции, мнения, мода, условности и т.д. — короче говоря, все, что мы ассоциируем с воспринимаемым объектом.

Возможно, этот третий аспект и есть самый важный. Если мы связываем произведение искусства, музыкальную пьесу, литературное произведение с приятными воспоминаниями, мы будем считать их красивыми. При этом, конечно, «приятные воспоминания» нужно понимать в самом широком смысле. Так, например, даже музыкально малообразо-

ванный человек может воспринимать произведения современной музыки как прекрасные, если он ассоциирует с ними новшества, необычность, позитивные отличия от окружающего мира и принадлежность к определенной социальной группе.

Что ж, теперь уже можно кое-что объяснить и кое-что понять. Прекрасная теория... не так ли?

Карл Раймунд Поппер

Я должен рассказать вам о научном методе. Проблема заключается в том, что никакого научного метода нет. Карл Поппер на лекции в Кембридже

Карл Поппер — это имя большинству людей, даже «образованных», часто ни о чем не говорит. Уже это удивительно, если подумать, что он, по выражению одного из лауреатов Нобелевской премии, является «величайшим теоретиком науки из всех живших когда-либо »; в действительности подобным образом высказывались многие лауреаты Нобелевской премии. Если же вы подумаете, что речь идет о философе «не от мира сего» или о специалисте, который имеет значение только для других подобных специалистов, то ошибетесь.

Из всех философов XX века Поппер, вероятно, оказал наибольшее влияние на мировую науку; и в противоположность другим философам учение Поппера не только революционно, но и имеет важное практическое значение, прежде всего для представлений о том, что такое наука. Но и во многих других областях тоже.

Карл Раймунд Поппер родился 28 июля 1902 года в одном из самых оживленных в то время городов Европы — в Вене. Его родители были протестанта-

ми, и Карл был воспитан в духе протестантизма. Но родители пришли в христианство и крестились уже во взрослом возрасте. Этого не стоило бы упоминать, если бы до этого они не были иудеями и если бы через несколько лет сумасшедший пейзажист из Браунау* не стал диктатором Германской империи. Но, разумеется, в начале века об этом никто не догадывался.

Карл Поппер с юных лет обладал разносторонними интересами, в том числе и политическими. В 14 лет он был восторженным марксистом; эта фаза длилась три года, затем он отвернулся от марксизма и стал увлеченным социал-демократом.

Тем временем по Европе прокатилась Первая мировая война и принесла с собой разорение и смерть. В России была свергнута царская власть и провозглашена первая коммунистическая республика. (Что, как известно, тоже не принесло людям особого счастья...)

Однако война закончилась, и наступившее время (а особенно город Вена) предлагало необычайно много возможностей для интересующихся искусством, наукой, философией или политикой — а Карл Поппер интересовался всем.

Он начал изучать естественные науки и философию, одновременно продолжал участвовать в работе социал-демократической партии и вместе с психоаналитиком Альфредом Адлером работал в его консультации для социально незащищенных детей.

* Имеется в виду Адольф Гитлер. — (Примеч. пер.) 244

Как будто этого было недостаточно — Поппер еще занимался в музыкальном объединении Арнольда Шенеберга (основоположника додекафонии, двенадцатитоновой музыки).

Из его работы с Альфредом Адлером до наших дней дошла следующая история, которая уже указывает на критический склад ума Поппера. В 1919 году он рассказывал Адлеру об одном ребенке из консультации. Адлер сразу же сказал, что у ребенка типичный случай комплекса неполноценности, хотя никогда в жизни не видел этого ребенка. Поппер удивился и спросил: «Почему вы так уверены?» Адлер самоуверенно ответил: «Потому что в своей практике я встретил не меньше тысячи таких случаев! » Тогда у Поппера невольно вырвалось: «Но ведь этот случай — тысяча первый! »

Эта история показывает, что уже у 17-летнего Поппера формируется аналитический склад ума, разоблачавший самообоснованность замкнутых систем мышления (в которых интерпретация какой-либо теории уже служит доказательством ее верности), таких как психоанализ.

Закончив обучение, Поппер сначала работал школьным учителем математики и физики, что, однако, не повредило его разносторонней деятельности. Благодаря контакту с так называемым «Венским кружком», очень влиятельной философской группой, представлявшей воззрение логического позитивизма (согласно которому научное познание возникает при помощи наблюдения и верификации, то есть подтверждения дальнейшими наблю-

дениями и экспериментами, а все метафизические представления отбрасываются как бессмысленные), Поппер заинтересовался философской областью теории науки. С самого начала он был оппонентом (господствовавших тогда) воззрений Венского кружка.

Свои аргументы он изложил в своей первой книге «Две основные проблемы теории познания». Эта книга была написана между 1930 и 1933, но опубликована только в 1979 году, 46 (!) лет спустя. Его второй (и, возможно, важнейшей) книге повезло несколько больше, она была напечатана уже в 1934 году, хотя сокращена наполовину. Однако эффект книга произвела только через 25 лет, в английском переводе.

Основная идея, призванная революционным образом изменить прежние представления о процессе научного познания, пришла Попперу в голову во время изучения теории относительности Эйнштейна.

Традиционное представление о науке, научных закономерностях и научном прогрессе выглядит примерно следующим образом. Люди наблюдают то, что происходит в мире. При этом они замечают регулярные, повторяющиеся события, которые затем трактуются как закономерности. Из того, что так было в прошлом, делается вывод («индукция»), что так же будет и в будущем, — и здесь мы встречаемся с первой логической проблемой (о которой несколькими веками раньше уже писал шотландский философ Юм). А именно: из того, что в прошлом все подчинялось одному правилу, вовсе не следует,

что в будущем это тоже должно быть так. Причем это было совершено ясно большинству ученых, но казалось, что это не имеет большого практического значения. Хотя закон природы, полученный при помощи индукции, с логической точки зрения спекулятивен, но каждое новое наблюдение, подтверждающее («верифицирующее») этот закон, делает его все более вероятным.

Вот здесь-то и зарыта собака. Очередное подтверждение ни в коем случае не делает теорию более вероятной с логической точки зрения (только с психологической). Этот момент труднее всего поддается объяснению; лучше поясним на примерах. Допустим, перед вами стоит большой шоколадный торт и вы начинаете ложкой его есть. Первый кусок вкусный, второй еще вкуснее, и так до десятой ложки ваше удовольствие все нарастает. Однако, вероятно, вам вполне понятно, что из этого ни в коем случае не следует то, что и следующие два фунта торта также приведут ко все более возрастающему наслаждению!

Возьмем другой пример: раньше люди считали, что Солнце вращается вокруг Земли. И миллионы «наблюдений» подтверждали эту теорию. Сегодня тоже можно провести наблюдения, которые будут согласовываться с этой теорией — ведь солнце каждый вечер заходит на западе и каждое утро восходит на востоке. Но теория благодаря этим наблюдениям не станет ни более истинной, ни более вероятной.

Что же следует из этих мыслей? Поппер показал, что теорию принципиально невозможно доказать

(«верифицировать»), а можно лишь опровергнуть («фальсифицировать»). Потому как между этими двумя возможностями существует логическая асимметрия: никогда не станет возможным при помощи наблюдений окончательно доказать какое-то общее утверждение, однако одно-единственное наблюдение может опровергнуть общее утверждение. Утверждение «всем живым существам нужен воздух для дыхания» никогда не удастся доказать, так как никогда не удастся изучить все живые существа; но его легко опровергнуть, найдя хотя бы одно живое существо, которое обходится без воздуха (и такое есть на самом деле).

Отсюда также следует, что в науке не бывает абсолютных истин, а лишь функционирующие теории.

До сих пор, возможно, это звучит еще слишком теоретически и занудно, но это воззрение имеет далеко идущие последствия, и не только для науки.

До Поппера ученые пытались подтвердить свои теории, а когда появлялись наблюдения, противоречащие теориям, они улучшали свои теории. Но все сводилось к тому, чтобы доказать теорию, и никому не приходила в голову мысль попробовать свою собственную теорию опровергнуть. (Так еще и сегодня обстоит дело со многими людьми — а также со многими учеными.)

Однако Поппер ясно показал, что таким образом научный прогресс происходить не может и что все научные шаги были сделаны совершенно другим способом. Каждый, кто заинтересован в познании — а ученые являются таковыми по определению, — должен стремиться к тому, чтобы опровер-

гнуть свои теории. И только когда он попытался это сделать и ему это не удалось, он может утверждать, что его теория, кажется, функционирует (а не то, что она истинна!).

Пример: свет — так гласила теория — в вакууме распространяется строго прямолинейно. И в действительности проводились наблюдения, которые подтверждали эту теорию — но ведь и искали только подтверждение. Теория считалась хорошо доказанной и такой могла бы и остаться.

Но затем Эйнштейн со своей теорией относительности (которая, кстати, не основывалась на наблюдениях и индукции) предсказал, что свет вблизи от больших масс должен отклоняться — высказывание, полностью противоположное всем предыдущим наблюдениям. Эйнштейн совершенно осознанно подвергал свой прогноз критике и изучению — одно-единственное противоречащее наблюдение опровергло бы его теорию. Наконец, стало возможным проверить его слова. А именно, во время солнечного затмения можно видеть звезды, располагающиеся рядом с Солнцем (большой массой). И ученые установили, что предсказания Эйнштейна соответствуют действительности. Его теория стала более достоверной не благодаря тому, что проводили максимально возможное число наблюдений, которые, кстати, совпадали с предыдущими представлениями, а благодаря тому, что попытались ее опровергнуть. С другой стороны, теория прямолинейного распространения света рухнула из-за одного единственного наблюдения.

В случае других известных теорий, например психоанализа, напротив, опровержение принципиально невозможно, так как теория невосприимчива к критике: кто не верит психоаналитическим высказываниям, тот страдает комплексом «отрицания», что опять же подтверждает теорию...

Как можно себе хорошо представить, те, кто разрабатывал ненаучные (в попперовском смысле) теории, не были готовы следовать за ходом мыслей Поппера и, возможно, дать рухнуть своим теориям. Вместо этого они мигом изобретали собственные теории познания, которые хотя и не могли опровергнуть систему Поппера, но помогали им сохранить их собственные представления.

Однако, как уже было сказано, теория познания Поппера имеет практическое значение не только в научной области в узком смысле слова. В качестве практического примера можно назвать народное хозяйство: организации следят за тем, что у них получается, а не за тем, что у них не получается, хотя как раз это могло бы привести к повышению эффективности и успеху.

Метод фальсифицируемости можно применить и в политике: вряд ли кто действительно может сказать, как сделать людей счастливыми. Но в отношении того, как уменьшить их несчастья, собственно, мнения довольно едины.

Наконец, Поппер в своей философии приходит к еще одному важному результату, на который до сих пор обращают слишком мало внимания. А имен-

но: он задает вопрос, как вообще возникают теории, приводящие к новым знаниям. И сам дает ошеломительный и революционный ответ: нет никакой логики творчества — ни в искусстве, ни в науке! Приемлем любой путь к новым теориям, до тех пор пока эти теории фальсифицируемы и подвергаются проверке. Совершенно безразлично, как возникают теории: благодаря интуиции, теоретическим размышлениям или индукции! Чем смелее новая теория, тем больше ее возможное познавательное значение — и тем больше возможностей ее опровергнуть.

После таких длинных комментариев попперовской теории науки вернемся все же к его жизни.

В Германии тем временем к власти пришел Гитлер, и Поппер мог предвидеть, что за этим последует. Он эмигрирует почти на другой конец света, в Новую Зеландию.

Восемь лет, с 1937 по 1945, он проработал там профессором философии. За это время самостоятельно выучил древнегреческий, чтобы читать Платона в оригинале. Поппер хотя и считал Платона одним из величайших философов всех времен и народов, однако относился к нему очень критично и видел в нем философского первопроходца, подготовившего почву для тоталитарных режимов.

Когда в 1937 году Гитлер «позвал» Австрию «домой в рейх», это послужило для Поппера поводом написать свое второе большое произведение «The open society and its enemies » ( «Открытое общество и его враги») — критику Платона и Маркса и решительную защиту демократии. В этой книге он пока-

зывает, что любая утопия или доктрина всеобщего блага неизбежно приводит к нетерпимости и подавлению. (Кстати, все эти выводы вытекают из его теории познания!) Он завершает книгу в 1943 году — еще бушует Вторая мировая война и исход еще до конца не ясен, — а публикует в 1945. До этого времени Поппер не был широко известен, теперь же о нем впервые разносится большая слава. Тема книги непосредственно волнует многих людей.

В 1946 году Поппер возвращается в Европу — но не в Австрию; он переезжает в Англию. Там он пользуется заслуженным признанием. Но его новаторская теория науки еще не воспринята людьми; английский перевод его книги «Логика исследования» еще не готов. В 1947 году он становится профессором в Лондоне. Как сообщает его ученик и впоследствии критик Пауль Фейерабенд (о котором мы рассказывали в начале книги), Поппер начинает свои лекции так: «Я профессор по научным методам, но у меня есть проблема: не существует никаких научных методов. Правда, есть пара эмпирических правил, и они довольно полезны».

Только еще через 12 лет его важнейшее произведение переводится на английский язык. «The Logic of Scientific Discovery » выходит в свет в 1959-м — через 25 лет после того, как была написана! Только теперь философ получает полное признание в научном мире — одновременно и признание в обществе: в 1965 году королева жалует ему дворянский титул. В 1969 году он уходит на пенсию, но это не означает покой.

Поппер публикует еще много важных сочинений (в том числе совместно с лауреатом Нобелевской премии и нейропсихологом Джоном К. Эклсом он пишет «Человеческое Я и его мозг »); выходит (1979) и его первая книга, написанная еще в 1933 году.

17 сентября 1994 года Карл Поппер умер в Кройдоне близ Лондона.

Поппер любил дискутировать с людьми о своих идеях. Но независимо от того, насколько логичными были его аргументы, ему никоим образом не удавалось переубедить всех и каждого. Разумеется, это не удастся никому.

Тогда можно сделать вывод, что дискуссия — это глупость. Но философы как-то не могут с этим согласиться. Разве дискуссия — не часть философствования? Давайте поразмышляем на эту тему.

Имеет ли дискуссия смысл?

Невозможно дискутировать с тем, кто не пытается найти истину, а считает, что уже нашел ее.

Ромен Роллан

На вечеринке ли, или на ток-шоу — мы дискутируем везде (и обо всем). Происходит обмен мнениями, защищаются определенные взгляды, провозглашаются истины. Правда, результат от подобных дискуссий увидеть довольно трудно. С чем это связано?

Может быть, многие люди просто не в состоянии «правильно» дискутировать? Какой должна быть «правильная » дискуссия? Каких результатов мы хотим достичь?

Или дискуссии принципиально не могут привести ни к какому результату? Может быть, дискуссия бессмысленна изначально? Ведь есть же люди, которые как раз это и утверждают (и усердно дискутируют на эту тему). Те, кто не видят смысла в дискуссиях, — может, они не могут придумать аргументы, или они не могут выразить свои мысли, или они уже и так знают истину?

Наконец, можно поставить под сомнение и то, что общепринятые дискуссии ни к чему не приводят. Возможно, нужно задать вопрос: к какому же

вообще результату должна приводить дискуссия. Истина? Познание? Победа в споре? Согласие? Понимание? Или только повод к размышлениям?

Прежде чем мы продвинемся дальше и рассмотрим, каким образом можно применить попперовскую теорию познания в дискуссии, попробуем создать небольшую классификацию «дискутирующих» и «недискутирующих» типов. (Конечно, об этой типологии можно долго спорить.)

Недискутирующие типы

Мудрый

Мудрый не боится дискуссий. Он считает, что обладает некоторыми знаниями, но понимает также, что не сможет выразить в беседе свои мысли — такое тоже может быть: попробуйте обсудить со слепым, почему красный цвет вам кажется более красивым, чем голубой. Поэтому мудрый и не вступает в дискуссию, но это не означает, что он ничего не говорит.

Скромный

Скромный тоже избегает дискуссий не из страха перед обсуждением. Но он знает, что ничего не знает, и не видит большого смысла навязывать окружающим людям свое незнание.

Псевдомудрый

Псевдомудрый — это самый распространенный недискутирующий тип (тогда как мудрый тип, как

известно, самый редкий). Псевдомудрец добродушно улыбается, потому как это производит впечатление мудрости; он не дискутирует, просто потому что мудрые не должны дискутировать. И ему не приходят в голову никакие разумные аргументы. Если вы спросите его, почему он не участвует в дискуссии, он приведет вам довод, который мы указали выше как причину, по которой мудрый человек не дискутирует: он знает нечто, но не может донести это до окружающих — те просто «еще не доросли до этого». Псевдомудреца очень трудно распознать, поэтому сегодня так много «мудрецов».

Ищущий гармонию

Ищущий гармонию тип, может быть, охотно поучаствовал бы в дискуссии, но не делает этого, поскольку воспринимает дискуссию как нечто негармоничное. Возможный выигрыш от дискуссии не идет ни в какое сравнение с диссонансом, который она может вызвать. Для него дискуссия означает спор. Он также видит, что дискуссии чаще подчеркивают различия, вместо того чтобы укреплять общие черты.

Боязливый

Боязливый тип имеет свои твердые представления, но он достаточный реалист, чтобы понимать, что его представления могут оказаться и не очень крепкими. С другой стороны, он вовсе не хочет в этом убеждаться. Он не дискутирует, поскольку боится, что это может пошатнуть его мировоззрение.

Дискутирующие типы

Философ

Философ (то есть тот, кто любит истину, а не тот, кто ее уже нашел) дискутирует, поскольку считает дискуссию наилучшим (или по крайней мере хорошим) способом получения знаний. С одной стороны, он узнает ход мыслей собеседника и силу его аргументов — ведь вполне возможно, что тот что-то знает, чего сам философ еще не знает; с другой стороны, в дискуссии он пытается фальсифицировать (опровергнуть) свою собственную теорию, чтобы определить ее правдоподобность. Если его представления не выдерживают дискуссии, он охотно от них отказывается.

Активист

Активист убежден, что знает что-то важное, и хочет сообщить это всем остальным и убедить их. Не из эгоизма, а потому, что он искренне верит в важность этого знания и, кроме того, верит, что всем остальным тоже станет намного лучше, если они ему поверят. Чем больше возражений приводится против его теории, тем больше он в ней уверен и тем более рьяно он бросается в спор.

«Всегда прав »

Человек этого типа просто хочет быть первым во всем; он дискутирует, чтобы «победить». Никогда и ни за что он не даст себя убедить; ведь тогда теряется весь смысл дискуссии. Он дискутирует, так как ему доставляет моральное удовлетворение

демонстрировать свой интеллект себе и окружающим.

Ищущий гармонию

Ищущий гармонию дискутирующий тип вынужден дискутировать; он не может вынести диссонанс различных «мнений». Он всем сердцем верит в логику и является неисправимым оптимистом; он убежден, что различные мнения можно объяснить различными предпосылками или ошибками в рассуждениях. Он дискутирует, так как хочет добиться консенсуса.

Крайнему же представителю ищущего гармонию типа полностью безразлично, откуда берутся разные мнения; он хочет любыми способами привести их к общему знаменателю, поэтому готов к компромиссам.

Боязливый

Боязливый дискутирующий тип ввязывается в дискуссию по тем же самым причинам, которые побуждают боязливого недискутирующего типа от дискуссии воздержаться. Участвуя в обсуждении, он хочет стабилизировать свое мировоззрение. Нередко в конце дискуссии на передний план выходит слово «терпимость».

Что ж, вероятно, многие из нас охотно причислили бы себя к мудрому типу, но к сожалению... Однако мы можем искать истину; ведь, в конце концов, мы решили философствовать. Давайте поближе рассмотрим дискутирующий тип «философ».

Можно ли представить философа без дискуссии и без беседы? Разумеется, можно любить мудрость, не размениваясь на бесполезные обсуждения. Но беседа с инакомыслящим, по крайней мере, является хорошим методом для проверки силы своих и чужих аргументов. При этом для философа — если он заинтересован в новых знаниях — смысл заключается как раз не в том, чтобы протолкнуть свое «мнение».

И здесь в игру вступает теория познания. Ведь Поппер показал, что новые знания добываются не верификацией (то есть подтверждением) теорий, а их фальсификацией (то есть опровержением). У большинства людей вызовет недоумение предложение самим опровергнуть свои собственные аргументы; в конце концов, мы придерживаемся того или иного воззрения именно потому, что имеющиеся в наличии аргументы свидетельствуют как раз в пользу нашего воззрения. Это хотя и звучит довольно разумно, но на практике имеет «закавыку», на которую мы и «вешаем» свои воззрения.

Воззрения в большинстве случаев возникают благодаря «верификации». Обычно к тому времени, когда мы слышим о какой-то конкретной теме, например о проблеме генных технологий, о ней уже существует определенное мнение; назовем это мнение «теория А». Вся последующая информация верифицируется с точки зрения этого мнения. Информация, подтверждающая собственное воззрение, укрепляет человека в его мнении; противоречащие же воззрения встраиваются в «теорию А»: либо ис-

точник информации недостоверен, либо он перегружен своей идеологией, либо сам получил неверную информацию.

Если же искать не подтверждающие факты, а опровергающие, то довольно быстро появятся новые знания. Это, разумеется, не означает, что в таком случае будет просто принята противоположная точка зрения. «Противник» приводит аргументы, которые могут быть более или менее обоснованными, но в любом случае указывают на проблемы и слабые места «теории А»; на те слабые места, которые человек со своей собственной позиции может и не увидеть.

Прежде чем дискутировать с другим человеком, часто имеет смысл сначала подискутировать с самим собой. Здесь тоже можно очень многое почерпнуть из попперовской методики. Вероятно, вам уже приходилось перед каким-либо обсуждением собирать аргументы в защиту своей точки зрения и вести при этом внутренний диалог, в котором вы искали ответы на возможные нападки.

Смените перспективу: попытайтесь активно найти аргументы в защиту противоположной точки зрения — и попытайтесь воздержаться от того, чтобы сразу же их опровергать. Сыграйте роль адвоката дьявола, попробуйте найти все доступные вам аргументы противоположной стороны. Тогда станет действительно ясно, в чем заключены сильные и слабые стороны обеих сторон — и вы сможете не только сформировать себе более обоснованное мнение, но и лучше атаковать позицию оппонента. Вероятно, вы сможете также лучше разобраться в его

позиции и в результате отнестись к нему с большим пониманием.

В дискуссии не имеет смысла нападать на слабые места в аргументации собеседника, ибо такие места будут просто опускаться или корректироваться, что только усилит его позицию. Гораздо лучше отыскать наиболее сильное место в его защите и атаковать там.

Исключительно успешная стратегия заключается в том, чтобы сначала даже поддержать позицию противника, истолковав все сомнительные моменты в его пользу, обойдя вниманием очевидные пробелы. Если же затем аргументацию противника, явленную во всей своей убедительнейшей силе, опровергнуть, то скорее всего от нее останется только пустое место.

Как сказал современник Сократа Протагор: «По любому вопросу можно спорить как за, так и против — даже о том, что по любому вопросу можно спорить и за, и против».

Возможно, это и есть «философствование»...

Послесловие

Вместе с нами вы совершили небольшое путешествие в мир философии и при этом, надеемся, обнаружили для себя что-то увлекательное и интересное. Если это раздразнило вашу любознательность и вы сами, на свой страх и риск, захотите предпринять дальнейшие философские экспедиции, тогда мы вас поздравляем. Очевидно, вы обнаружили в себе философа!

В увлекательную страну философии ведут многие пути. Вы можете, например:

• изучать труды знаменитых философов;

• задавать вопросы;

• медитировать.

Если вы хотите узнать побольше о том, что думали известные философы, то легко можете достать себе необходимый материал для самостоятельных путешествий и открытий. Кроме философов, о которых мы кратко рассказали в этой книге, есть еще много других, не менее интересных: Сенека, Чжу-ан-цзы, Эпикур, Фома Аквинский, Декарт, Спиноза, Кьеркегор, Хайдеггер, Деннет, Деррида ...

Мировоззрения некоторых философов поначалу могут привести в ужас своей почти непреодоли-

мой сложностью. Но не давайте себя запугать. Не застывайте в благоговении, а подумайте, например, о том, что мысли соответствующего философа были, вероятно, ему самому не до конца понятны, если он не смог выразить их более простыми словами... И давайте волю собственному мышлению: только самостоятельное размышление действительно приносит удовольствие!

Хорошее вступление в философию, напрямую связанное с повседневной жизнью, может заключаться в том, чтобы задавать вопросы. Конечно, не вопросы типа «Что сегодня показывают?» или «Сколько времени?», но и не обязательно стандартные философские вопросы, такие, как «Что такое человек?», «Есть ли бог?», «Нужно ли нам бояться жизни после смерти?». Самые лучшие вопросы — такие, которые тянут за собой другие вопросы и, прежде чем человек сам это заметит, втягивают его в философию.

Например: «Как нужно поступить, если есть возможность спасти от смерти либо лучшего друга, либо сто совершенно незнакомых людей? » Как много вопросов возникает при «ответе » на этот вопрос! Например: не бессмысленно ли задавать такие гипотетические вопросы? Что такое дружба? Какова цена жизни человека? Может ли быть одна жизнь более ценной, чем другая? Для кого? Действительно ли сто жизней в сто раз ценнее, чем одна жизнь? Или только в два раза? В тысячу раз? Нужно ли постоянно помнить об общем благе? Если да, то для кого (для чего)?

Парочкой таких вопросов, произнесенных в компании, вы быстро сможете превратить скучную вечеринку в интересное философское обсуждение. (Кроме того, этот метод замечательно подходит для того, чтобы избежать дальнейших приглашений на скучные вечеринки...)

Далее еще несколько таких вопросов.

• Что бы вы сделали, если бы вам осталось жить только одну неделю (месяц, год)?

• Что произошло бы, если бы все люди вдруг приобрели абсолютную память?

• Что бы вы сделали, если бы были богом?

• Имеет ли смысл страдание?

• Как бы изменилась (ваша) жизнь, если бы не было музыки (живописи, искусства)?

• Что бы вы сделали, если бы смогли отправиться на десять (20, 30...) лет назад в прошлое?

• Какие советы вы бы дали самому себе в прошлом?

• Изменилась ли бы жизнь людей, если бы была обнаружена жизнь на других планетах? Если бы была установлена связь с инопланетным разумом?

• Что произошло бы, если бы изобрели прибор для чтения мыслей? Что было бы, если бы прибор действовал и в отношении животных?

• Смогут ли однажды компьютеры думать (чувствовать)? Что это изменило бы?

• Как проходила бы жизнь, если бы человек с детства знал время (причину) своей смерти?

• Какие мысли возникали бы у людей, если бы не было чувств?

Это всего лишь несколько предложений для следующей вашей «философской вечеринки». Но лучше всего будет, если вы сами придумаете свои собственные вопросы!

Изучение философского наследия и постановка вопросов — хорошие способы проникнуть в мир философии. Но у нас есть для вас еще и «тайный вход»— медитация. Нас не удивит, если вас это удивит.

Что общего у медитации с философией? А может, вы даже спросите: что вообще такое медитация?

В медитации нет ничего особенно таинственного. Знаете ли вы это или нет, но вы наверняка уже медитировали в своей жизни. Например, когда, будучи ребенком, вы были так погружены в игру с конструктором, что не слышали, как вас звала мама. Или когда вы погружались в созерцание захода солнца или очаровательной картины и полностью забывали про время.

Медитация — это состояние, в котором сознание сконцентрировано на одной вещи, а все остальные мысли полностью прекращаются. Конечно, вы спросите: «Но ведь если мысли прекращаются, то медитация не может иметь ничего общего с философией, не так ли? Это что, философия, лишенная мыслей? »

В самом деле, здесь что-то не так. Философствовать без мыслей — это было бы непросто. И тем не менее есть две причины, позволяющие медитации быть не таким уж плохим методом философствования.

С одной стороны, «безмолвствование» мыслей имеет то преимущество, что впоследствии вы сможете гораздо более четко воспринимать свои собственные мысли. Контраст между «мысленным молчанием» и мышлением увеличится. А вы приобретете новый опыт, что всегда хорошо для философа. С другой стороны, оказывается, что «молчат» только осознаваемые мысли. Но, разумеется, медитация не прекращает работу мозга. Далеко не так. Наш головной мозг состоит из двух половин (полушарий). Одно полушарие, как правило левое, кроме всего прочего отвечает за логическое, языковое, линейное (то есть протекающее по накатанной дорожке) и сознательное мышление. Второе же полушарие, обычно правое, работает, напротив, образно, эмоционально, параллельно (то есть одновременно по нескольким направлениям) и бессознательно.

Во время медитации относительная тишина устанавливается только в левом полушарии. Неорганизованное метание мыслей несколько успокаивается. Сознательное, языковое мышление отступает на задний план — на передний план выступает бессознательное, неязыковое мышление.

Во время медитации мы философствуем не словами, а образами. Мы действительно можем «философствовать правым полушарием»! Впечатления, взгляды, познания и опыт медитации не только образуют основу для последующего философствования, но вы можете философствовать во время самой медитации. Однако необходимо заметить: чтобы рассказать об этом, вам придется, так сказать, «перевести» эту «правополушарную философию»,

облачить в слова. А это нелегко, как установил еще Лао-цзы, когда пытался выразить словами философию даосизма.

Если вы захотите философствовать правым полушарием, будет мало пользы от разговоров об этом. Вам нужно самому медитировать.

Есть много методик медитирования. Мы хотим представить вам очень простую методику. Ведь медитация — это совершенно естественно и довольно несложно.

Попробуйте следующее: сядьте удобно и расслабленно, закройте глаза. Понаблюдайте некоторое время за своим дыханием. Начните мыслить вместе с дыхательными движениями — вы вдыхаете и думаете «вдох... », вы выдыхаете и думаете «выдох...», вы вдыхаете и думаете «вдох...», вы выдыхаете и... вы уже поняли, что вам нужно подумать. Мы уверены, что вы сейчас думаете: «Да ведь это страшно скучно! » И вы совершенно правы! Это скучно, очень скучно, неинтересно, безрадостно и невероятно изнурительно. Особенно для сознательного мышления. Когда вы начнете думать: «Вдох... выдох... вдох... выдох...», ваше сознание сначала попытается встрять всякими своими мыслями. Но если вы будете постоянно возвращаться к скучному «вдох... выдох...», когда-нибудь вашему сознанию надоест — и оно прекратит докучать вам своими непроизвольными мыслями. Наступит тишина, вы в состоянии медитации. И ваше правое полушарие начинает философствовать...

Какой бы из трех путей вы ни выбрали (а может быть, вы используете все три одновременно? Или

найдете совершенно иной путь?) — самое важное, чтобы этот путь доставлял вам удовольствие. Если ваш философский путь не приносит радости, то вам нужно испробовать что-нибудь другое. И это мы говорим совершенно серьезно. Философия в нашем понимании неотделима от радости, удовольствия и интереса. Или, другими словами: что мудрого в безрадостной философии?

Философствование приносит удовольствие. Но не только. Философствование может провести вас через темные периоды жизни, дать вам понять, чего же вы на самом деле хотите, показать вам, куда ведет ваша дорога, помочь вам открыть новые перспективы и справиться с кризисными ситуациями, открыть вам новый смысл жизни и сделать для вас более доступным весь ваш жизненный потенциал.

А это уже кое-что.

СОДЕРЖАНИЕ

Теория суха....................................................................5

Зачем философствовать?................................................7

Диоген.....................................................................................12

О пользе непочтительности.....................................20

Пауль Фейерабенд..................................................................26

Что такое наука?.....................................................36

Лао-цзы...................................................................................43

Высказать невысказываемое.....................................50

Сократ.....................................................................................58

Что такое истина?..................................................68

Аристотель.............................................................................75

Дилемма демократии...............................................84

Конфуций...............................................................................92

О справедливости................................................... 102

Жан-Поль Сартр..................................................................106

Насколько человек свободен? .................................. 114

Артур Шопенгауэр...............................................................123

О пользе пессимизма............................................... 132

Платон...................................................................................138

Краткая история бога............................................ 149

Георг Вильгельм Фридрих Гегель.......................................154

Абсолютно божественный..................................... 167

Иммануил Кант....................................................................174

Конструируя мир................................................... 184

Людвиг Витгенштейн............................................................189

Речевые игры...........................................................200

Будда.....................................................................................207

Иллюзия «Я».........................................................216

Фридрих Ницше...................................................................223

О вкусах спорят.....................................................235

Карл Раймунд Поппер.........................................................243

Имеет ли дискуссия смысл?.................................... 254

Послесловие...............................................................262

270

Научно-популярное издание

Алеша А. Шварц, Рональд П. Швеппе ВВЕДЕНИЕ В ФИЛОСОФИЮ

Ответственный редактор Г. Щелокова Технический редактор Э.Соболевская

Корректор И. Мокина Компьютерная верстка К. Парсаданяна

ООО «Издательство Астредь» 129085, г. Москва, пр. Ольминского, За

ООО «Издательство ACT» 667000, Республика Тыва, г. Кызыл, ул. Кочетова, 28

Наши электронные адреса: www.ast.ru

E-mail: astpub@aha.ru E-mail редакции: magistr@astrel.ru

При участии ООО «Харвест».

Лицензия № 02330/0056935 от 30 04 04.

РБ, 220013, Минск, ул. Кульман,

д. 1, корп. 3, эт. 4, к. 42.

Открытое акционерное общество

«Полиграфкомбинат им. Я. Коласа».

220600, Минск, ул. Красная, 23.

Эта книга поможет вам значительно расширить свой кругозор. Вы познакомитесь с величайшими философами Востока и Запада, освоитесь с мыслями на такие философские темы, как справедливость или свобода воли, а также узнаете, что самостоятельно мыслить — это просто и очень занимательно. В этой книге вы прочитаете не только о том, что философ Диоген жил в бочке, попросил Александра Македонского не загораживать ему свет и слонялся по Олимпийским играм, чтобы высмеивать атлетов, но и о том, какая польза от непочтительности, к которой призывал Диоген. Вы узнаете все то, что всегда хотели узнать о Боге, науке, красоте, истине или свободе — разумеется, с небольшой толикой юмора.

Это необычное введение в философию одновременно является подсказкой, как начать новую счастливую жизнь, которой вы сами будете управлять.

Алеша А Шварц — родился в 1961 году, дипломированный психолог, философ

и автор целого ряда книг. Глубоко занимается НЛП, нейрофилософией

и исследованиями головного мозга

Рональд П. Швеппе — родился в 1962 году Много лет занимается восточной

философией

Оба авюра живут в Мюнхене (Германия) и сообща пишут популярные книги,

переведенные более чем на дюжину языков (теперь и на русский!)

Смысл этой киши в том, чтобы помочь вам Открыть радость, приносимую философией. Ибо философия — ни в коем случае не сухая теория Можно повторить за Блезом Паскалем: «Потешаться над философией — это и есть настоящее философствование».

Познавательные статьи:



Техника нижней прямой подачи мяча

Комплекс физических упражнений для развития мышц плечевого пояса

Стандарт Порядок надевания противочумного костюма

Общеразвивающие упражнения без предметов