Роковой поединок» грушеньки светловой

О. Ю. Юрьева

Иркутск

В творчестве Достоевского не так много женских образов, поведенческий модус которых строится как сугубо конфликтный, хотя все женщины в романах писателя вступают в борьбу: за свою честь,за свою любовь, за семью, родственников, мстят за обиды и унижения.

Женский вариант поединка, будь то схема «женщина-мужчина» или «женщина-женщина», строится по модели, отличной от «мужской». Иными являются и побудительные мотивы к конфликту, и поведение в нем, и переживание последствий. В основе «мужского» варианта – рациональное начало, нарушение интересов, идеологические разногласия.

В основе «женского» варианта – эмоции, возникающие на почве личной неприязни – ревности, ненависти, презрения. Развитие конфликта в «женском» варианте всегда идет по нарастающей – или к апогею – полному разрыву, или к перигею (как правило, через апогей) - к примирению и прощению. Второй вариант – сугубо женский.

«Мужская» модель поединка губительная для женщины. Мужчина в конфликте проявляется как личность, зачастую исчерпывается им. Женщина в конфликте настолько иррациональна, что, если судить о ней по ее поведению и реализации в конфликте, возникает сомнение в ее умственной и психической полноценности. Феномен женской сущности у Достоевского в том и проявляется, что она не раскрывается в конфликте, ее глубины и тайны конфликтом скорее камуфлируются, нежели в нем реализуются. В отличие от мужчины, женщина в конфликте не обретает, а теряет свое истинное лицо. В этом – глубокий смысл: женщина раскрывается в отсутствии конфликта. Скандал, надрыв, истерика как внешние проявления конфликта для женщины зачастую разрушительны.

Сущность женского варианта поединка с кем-либо и чем-либо – в отсутствии целеполагания. Идя на конфликт, женщина плохо представляет, чем он для нее закончится, да это для нее и не важно. Важно – начать, а потом, сообразуясь с тем, что ответит противная сторона, отвечать так, как подскажет сердце и чувство.

И главное – конфликт женщиной строится по образу и подобию ее внутреннего состояния, то есть внутренний конфликт экстраполируется во внешний мир, и вовлекаются в него все, кто в той или иной степени повинен в душевных страданиях героини.

Очень показательным для иллюстрации этих положений является поведение героини «Братьев Карамазовых» Грушеньки Светловой.

В первой же характеристике Грушеньки кроется главное свойство ее натуры – двойственность. Причем можно даже зрительно представить, как произошло это достоевское формирование «человека в человеке». За четыре года до происходящих в романе событий Грушенька – восемнадцатилетняя «робкая, застенчивая, тоненькая, худенькая, задумчивая и грустная» девочка из «честного» семейства «какого-то заштатного диакона».

«И вот в четыре года из чувствительной, обиженной и жалкой сироточки вышла румяная, полнотелая русская красавица, женщина с характером смелым и решительным, гордая и наглая, понимавшая толк в деньгах, приобретательница, скупая и осторожная, правдами иль неправдами, но уже успевшая, как говорили про нее, сколотить свой собственный капиталец» (14; 310-311). Все изменилось кардинально, все величины поменялись на прямо противоположные: робкая – наглая, застенчивая – решительная, задумчивая и грустная – гордая и наглая, тоненькая – полная. «Тоненькая, глупенькая» девочка превратилась в «злую собаку», которая «рада весь свет проглотить».

Округлость, полнота, красота внешних форм Грушеньки — отражение глубинных основ ее души. Но за этой округлой полнотой скрылась и «обиженная и жалкая сироточка», жаждущая мести и реванша. Суть таких внешних кардинальных перемен в том и состоит, что Грушенька не стала другой, она именно спряталась, затаилась, начала играть роль, и этим объясняются все ее поступки и конфликты. Грушенька признается: «Так вот нет же, никто того не видит и не знает во всей вселенной, а как сойдет мрак ночной, всё так же как и девчонкой, пять лет тому, лежу иной раз, скрежещу зубами и всю ночь плачу: "Уж я ж ему, да уж я ж ему", думаю!» (14; 320). «ОН» долго не имел имени, и в этом кроется особый смысл. «ОН» — это Мужчина, обидевший и унизивший Женщину.

Ту, глубоко спрятанную от всех суть Грушеньки разгадал Алеша: «Эта душа еще не примиренная, надо щадить ее... в душе этой может быть сокровище...» (14; 321). Внешняя канва жизни Грушеньки тоже противоречива. Репутация Грушеньки в глазах обывателя весьма низка, но в то же время та, прежняя Грушенька, дочь диакона, проявляется в том, «что к Грушеньке доступ труден, и что кроме старика, ее покровителя, не было ни единого еще человека, во все четыре года, который бы мог похвалиться ее благосклонностью» (14; 311).

В отличие от Настасьи Филипповны, Грушенька не противостоит всему миру. С ним она выстроила вполне выгодные для себя взаимоотношения. Эта «молодая особа», как оказалось, обладает «чрезвычайными способностями», за что многие прозвали ее «сущею жидовкой». Вместе с Федором Павловичем она скупала векселя за бесценок, «по гривеннику за рубль, а потом приобрела на иных их этих векселей по рублю за гривенник» (14; 311), сколотив неплохой капитал.

Но наслаждаться богатством, мужским вниманием, радоваться жизни Грушенька не может, так как ее снедает жажда мести, рождающая злость, но не на весь мир, а на тех, кого она почитает виновным в своей злости — мужчин. Их-то она и готова «проглотить». А том числе и «херувима» Алешу: «Но на тебя глядя, положила: его проглочу, – признается она Алеше. – Проглочу и смеяться буду. Видишь, какая я злая собака, которую ты сестрой своею назвал!» (14; 320). Поэтому ее в этом мире ничто не удерживает – ни деньги, ни любовь, она действительно способна в своей «неистовости» и «ярости» сорвать свой наряд, изувечить себя, свою красоту, обжечь себе лицо и разрезать ножом, пойти милостыню просить, как она заявляет Алеше.

В поступках Грушеньки конфликт «внутреннего» и «внешнего» человека постоянно ощущается.

«Простить мне его или нет? – спрашивает Грушенька Алешу. -

- Да ведь уж простила, - улыбаясь проговорил Алеша.

- А и впрямь простила, - вдумчиво произнесла Грушенька. - Экое ведь подлое сердце! За подлое сердце мое! - схватила она вдруг со стола бокал, разом выпила, подняла его и с розмаха бросила на пол. Бокал разбился и зазвенел. Какая-то жестокая черточка мелькнула в ее улыбке.

- А ведь может еще и не простила, - как-то грозно проговорила она, опустив глаза в землю, как будто одна сама с собой говорила. - Может еще только собирается сердце простить» (14; 322).

Но со своим сердцем, то есть той, внутренней стороной личности, воплощенной в тоненькой робкой девочке, она смириться не хочет: «Поборюсь еще с сердцем-то», - заявляет она, не желая простить пять лет мучений и унижений. Этот поединок с «сердцем», поединок внутреннего и внешнего человека, определяет все взаимоотношения Грушеньки: и с Дмитрием, и с Алешей, и с Федором Павловичем, и со всеми другими. Единственный человек, с кем ее отношения всегда были снисходительно-ровными — Ракитин (что требует особого осмысления).

«Эта женщина – зверь» – говорит Иван Карамазов. «Ужасная женщина», – думает впервые увидевший ее Алеша. «Тигр», «царица наглости», «царица всех инфернальниц, каких можно только вообразить на свете!» – с восторгом говорит о ней Дмитрий. «Эта девушка - это ангел», - восклицает восторженная Катерина Ивановна, чтобы через несколько минут кричать в исступлении: «наглая», «мерзавка», «продажная тварь».

Даже в красоте Грушеньки скрывается нечто двойственное: «Знатоки русской женской красоты могли бы безошибочно предсказать, глядя на Грушеньку, что эта свежая, еще юношеская красота к тридцати годам потеряет гармонию, расплывется, самое лицо обрюзгнет, около глаз и на лбу чрезвычайно быстро появятся морщиночки, цвет лица огрубеет, побагровеет может быть, — одним словом, красота на мгновение, красота летучая, которая так часто встречается именно у русской женщины» (14; 137). Вообще, Достоевский настойчиво подчеркивает русскость Грушеньки: «полнотелая русская красавица» (14; 311). Наверное, именно в этом кроется желание писателя во что бы то ни стало «направить» Грушеньку на путь духовного просветления, спасения. В этой переменчивости, пророчествующей о скорой потере Грушенькой своей красоты, тоже кроется особый смысл. Достоевский писал: «Женский вопрос. В природе все рассчитано на нормальность, все рассчитано на святого и на безгрешного. (Мужчине 30 лет и женщине 30). Красота дается женщине вначале, чтоб привязывать мужчину, ибо нравственная связь еще слаба. Потом и не надо уж красоты, любят женщину, потому что сживутся душами (органическое соединение) (27; 49)». Красивая оболочка не нужна женщине, если мир внутренний уравновешен, если в нем все выстроено и определено законами любви и сострадания, терпения и милосердия. (Может, поэтому в мире Достоевского нет красавиц, любимых автором?)

Поединок с Катериной Ивановной, начавшийся заочно, Грушенька выстраивает, как режиссер выстраивает спектакль, с одной поправкой – сценария нет, есть «идея спектакля», а на сцене идет сплошная импровизация. Грушенька и режиссер, и актриса, а главным зрителем назначен Алеша: «Я это для тебя, Алешинька, сцену проделала. Проводи, голубчик, после понравится» (14; 140). «Нежным», «несколько слащавым» голосом Грушенька говорила с очарованной ею Катериной Ивановной, и Алеша сразу уловил фальшь ее интонаций: «Зачем это она так тянет слова и не может говорить натурально?» – недоумевает он. – «Она делала это очевидно находя в этом растягивании и в усиленно-слащавом оттенении слогов и звуков красоту. Это была конечно лишь дурная привычка дурного тона, свидетельствовавшая о низком воспитании, о пошло усвоенном с детства понимании приличного. И однако же этот выговор и интонация слов представлялись Алеше почти невозможным каким-то противоречием этому детски-простодушному и радостному выражению лица, этому тихому, счастливому, как у младенца сиянию глаз! Катерина Ивановна мигом усадила ее в кресло против Алеши и с восторгом поцеловала ее несколько раз в ее смеющиеся губки. Она точно была влюблена в нее» (14; 137). В порыве восторженных чувств Катерина Ивановна целует руки Грушеньке, радуясь, что та отпустит Дмитрия. «Вы вразумите его, вы откроете ему, что любите другого, давно, и который теперь вам руку свою предлагает...» - уверена Катерина Ивановна. «Вы обещали…» - почти умоляет она. Но из-под маски ангела появляется дьявол:

«Ах нет, ангел-барышня, ничего я вам не обещала, - тихо и ровно всё с тем же веселым и невинным выражением перебила Грушенька. - Вот и видно сейчас, достойная барышня, какая я пред вами скверная и самовластная. Мне что захочется, так я так и поступлю. Давеча я может вам и пообещала что, а вот сейчас опять думаю: вдруг он опять мне понравится, Митя-то, - раз уж мне ведь он очень понравился, целый час почти даже нравился. Вот я может быть пойду да и скажу ему сейчас, чтоб он у меня с сего же дня остался... Вот я какая непостоянная…».

Кульминацией спектакля-поединка становится сцена, когда Грушенька берет руку Катерины Ивановны, чтобы «сквитаться» поцелуями и «рабски угодить». И в мгновение раба превращается в госпожу, у которой недавно рабыня руки целовала: «А знаете чтó, ангел-барышня, - вдруг протянула она самым уже нежным и слащавейшим голоском, - знаете чтó, возьму я да вашу ручку и не поцелую. - И она засмеялась маленьким развеселым смешком.

- Как хотите... Чтó с вами? - вздрогнула вдруг Катерина Ивановна.

- А так и оставайтесь с тем на память, что вы-то у меня ручку целовали, а я у вас нет. - Что-то сверкнуло вдруг в ее глазах. Она ужасно пристально глядела на Катерину Ивановну» (14; 138-140).

Грушенька не позволила Катерине Ивановне осуществить задуманное: «Победить хотела. Зазвала и победила меня барышня» (Черн. 15; 255). «Зазвала меня, победить хотела, шоколатом своим обольстить... Нет, оно хорошо, что так произошло, -- усмехнулась она опять» (14; 316). Причем она не обманывала Катерину Ивановну, всячески демонстрируя, что играет роль и предлагая ей играть свою: говорила  нежным и слащавым голоском, тянула слова, говорила ненатурально, явно демонстрируя «дурную привычку дурного тона» (14; 137)¸и в то же время как подчеркивая театральность, неестественность созданной ею и Катериной Ивановной ситуации.

Она даже предупреждает Катерину Ивановну: «Очень уж вы защищаете меня, милая барышня, очень уж вы во всем поспешаете, - протянула опять Грушенька; «Да вы-то меня может тоже не так совсем понимаете, милая барышня, я может гораздо дурнее того чем у вас на виду». Но Катерина Ивановна не слышит: она слишком хочет верить Грушеньке, слишком хочет быть обманутой, подсознательно желая и подкупить, и уязвить Грушеньку своим великодушием.

Уже в кульминации устроенного Грушенькой спектакля, когда гостья поднесла к губам руку Катерины Ивановны, та «не отняла руки: она с робкой надеждой выслушала последнее, хотя тоже очень странно выраженное обещание Грушеньки "рабски" угодить ей; она напряженно смотрела ей в глаза: она видела в этих глазах всё то же простодушное, доверчивое выражение, всё ту же ясную веселость... "Она может быть слишком наивна!" промелькнуло надеждой в сердце Катерины Ивановны» (14; 139).

Свидетель «злобной и коварной выходки» Грушеньки против Катерины Ивановны, зритель этого спектакля Алеша был поражен, увидев назавтра в Грушеньке совершенно другого человека, «совсем как бы иное и неожиданное существо» (14; 315). «Глаза ее горели, губы смеялись, но добродушно, весело смеялись», «не было этой вчерашней слащавости в выговоре почти вовсе, этих изнеженных и манерных движений... всё было просто, простодушно, движения ее были скорые, прямые, доверчивые» (315). Исчезла актриса, появился человек.

Но та же «жестокая черточка мелькнула вдруг в ее усмешке», когда она заговорила о произошедшем. И оценила она все очень точно, и эту оценку можно распространить на все ее поступки, совершаемые в конфликтных ситуациях: «И дурно оно было и хорошо оно было» (14; 316). Понятно, что дурно, но что – хорошо? Это «хорошо» оправдывается и проясняется лишь в конце романа, когда Катерина Ивановна, поддавшись чувству мести, оговаривает Дмитрия и отправляет его на каторгу. И кто знает эти потемки женской души – не было ли в этом поступке отголосков того унижения, которое перенесла Катерина Ивановна по вине Грушеньки и Дмитрия? Так вновь и вновь оправдывается любимая идея Достоевского: «Все за всех виноваты». Поединок Грушеньки и Катерины Ивановны идет с открытым финалом и открытым «счетом».

Узнавший об этом конфликте Дмитрий удивился, насколько противоречил поступок Грушеньки её недавней реакции на рассказ Дмитрия о Катерине Ивановне: «Но ведь я рыдал, рыдал тогда сам, я стоял на коленках, я молился на образ Кати, и Грушенька это понимала. Она тогда всё поняла, я припоминаю, она сама плакала... А чорт! Да могло ли иначе быть теперь? Тогда плакала, а теперь... Теперь "кинжал в сердце"!» И еще более примечателен окончательный вывод Дмитрия о сугубо женской природе конфликта: «Так у баб» (14; 143).

Истинная причина конфликта и устроенного Гушенькой скандала проста: «Это был характер гордый, не выносящий презрения, один из таких, которые, чуть лишь заподозрят от кого презрение - тотчас воспламеняются гневом и жаждой отпора». 

На эту «супротивность» характера Грушеньки уповает и Федор Павлович: «Засади я его, подлеца, она услышит, что я его засадил, и тотчас к нему побежит. А услышит если сегодня, что тот меня до полусмерти, слабого старика, избил, так пожалуй бросит его, да ко мне придет навестить...Вот ведь мы какими характерами одарены -- только чтобы насупротив делать. Я ее насквозь знаю!» (14; 157-158)

Взбунтовавшийся и потому жаждущий погибели Алеша признается: «Я шел сюда злую душу найти - так влекло меня самого к тому, потому что я был подл и зол, а нашел сестру искреннюю, нашел сокровище - душу любящую...» (318). «Ты мою душу сейчас восстановила» (в Черновиках: «Ты меня к Богу обратила» (15; 255)), - обращается он к Аграфене Александровне, признавая тем самым, что открытая в Грушеньке внутренняя скрытая сущность спасительна не только для нее, но и для всех, кто жаждет спасения. Именно Грушенька должна была стать причиной и «средством» окончательной погибели Алеши. Как замечает Достоевский в черновиках к роману, Алешу «укусило накануне сладострастие к Грушеньке», что окончательно убедило его в принадлежности к карамазовской породе. Но Грушенька «Луковку подала».

Исход поединка с Алешей был, таким образом, предрешен, но именно в нем выразилась истинная сущность натуры и Грушеньки, и Алеши. Жаждущие окончательно погибнуть и погубить, они спасаются друг другом. Вот почему Ракитин стоял и «удивлялся на них: почему все так необыкновенно между ними» (Черн. 15; 257).

ЛюбовьГрушеньки столь же двойственна и противоречива, а потому тоже строится как «двойной» поединок – и с собой, и с любовником-противником. Ожидая приезда поляка-офицера, бросившего ее пять лет тому назад и все эти годы страстно и глубоко переживавшая это и мечтавшая о встрече, Грушенька признается: «Я, видишь, Алеша, слезы мои пятилетние страх полюбила... Я может только обиду мою и полюбила, а не его вовсе!» (14; 322)

Ощущая себя «собачонкой», послушно ползущей к позвавшему ее господину, она в то же время грозит: «нож с собой возьму», собираясь в «новую жизнь» лететь, с восторгом сознает: «Может на смерть иду! Ух! Словно пьяная!» (14; 324)

Любовь Грушеньки всегда неоднозначна: «Я люблю его душой, вот что. Веришь, Алеша, что я люблю тебя, вот что. И не то чтоб позорно как, а как ангела какого люблю». Об офицере в Мокром: «Я того вовсе не так люблю» (Черн. 15; 259).

В чувствах к Мите ярче всего проявилась не только двойственность характера Грушеньки, но и сущность ее взаимоотношений с мужчинами, строящаяся по модели поединка. «Грушенька хоть и любила его часочек истинно и искренно, это правда, но и мучила же его в то же время иной раз действительно жестоко и беспощадно. Главное в том, что ничего-то он не мог разгадать из ее намерений; выманить же лаской или силой не было тоже возможности: не далась бы ни за чтó, а только бы рассердилась и отвернулась от него вовсе, это он ясно тогда понимал. Он подозревал тогда весьма верно, что она и сама находится в какой-то борьбе, в какой-то необычайной нерешительности, на что-то решается и всё решиться не может, а потому и не без основания предполагал, замирая сердцем, что минутами она должна была просто ненавидеть его с его страстью» (14; 329).

Все здесь двоится, все «придвинуто к краю»: любила истинно и искренно и мучила жестоко и беспощадно; любит и ненавидит. Причина – в той внутренней борьбе, которая происходит в ее душе.

Осознать истинность своей любви к Дмитрию Грушенька смогла лишь тогда, когда окончательно освободилась от любви-ненависти к поляку: «Вошел давеча один сокол, так сердце и упало во мне. "Дура ты, вот ведь кого ты любишь", – так сразу и шепнуло сердце. Вошел ты и всё осветил» (14; 396).

Любовь превращает мстительную, постоянно готовую к отпору Грушеньку в великодушную, любящую весь мир и самое себя в этой любви: «Кабы богом была, всех бы людей простила: "милые мои грешнички, с этого дня прощаю всех". А я пойду прощения просить: "Простите, добрые люди, бабу глупую, вот что". Зверь я, вот что. А молиться хочу. Я луковку подала. Злодейке такой как я молиться хочется! Митя, пусть пляшут, не мешай. Все люди на свете хороши, все до единого. Хорошо на свете. Хоть и скверные мы, а хорошо на свете. Скверные мы и хорошие, и скверные и хорошие... Нет, скажите, и вас спрошу, все подойдите, и я спрошу: скажите вы мне все вот что: почему я такая хорошая? Я ведь хорошая, я очень хорошая... Ну так вот: почему я такая хорошая?»

В любви Грушеньки слиты воедино жажда счастья, жажда прощения и жажда страдания и сострадания. Арест и обвинения в адрес Дмитрия произвели на Грушеньку ужасающее впечатление. Осознавая собственную вину в произошедшем, она в исступлении кричит: «Это я, я окаянная, я виновата! – прокричала она раздирающим душу воплем, вся в слезах, простирая ко всем руки, – это из-за меня он убил!.. Это я его измучила и до того довела! Я и того старичка-покойничка бедного измучила, со злобы моей, и до того довела! Я виноватая, я первая, я главная, я виноватая!» «Вместе судите нас! – продолжала исступленно восклицать Грушенька, всё еще на коленях. – Вместе казните нас, пойду с ним теперь хоть на смертную казнь!» (14; 412).

 Как это часто происходит с героями Достоевского, путь к полному нравственному обновлению и воскрешению проходит у них через тяжелую болезнь. Перемены произошли и во внешнем облике Грушеньки. Всех поразил «строгий вид ее, прямой и серьезный взгляд и спокойная манера», даже в поведении ее стали преобладать «манеры как у самого высшего общества». Но это не было перерождение личности, это было возращение человека к самому себе.

Алеша стал для Грушеньки нравственным мерилом, и присутствие такого мерила говорит о том, что та, юная, «внутренняя» сторона ее души жаждала воплощения: «Веришь ли, иной раз, право, Алеша, смотрю на тебя и стыжусь, всеё себя стыжусь...» (14; 317).

Не случайно именно в уста Алеши вкладывал Достоевский  глубокие и прозорливые суждения об истоках драмы Грушеньки: «Ты была натолкнута с детства. Тебя не пощадили» (Черн. 15; 256), кто-то просто прошел мимо, а ведь «Все один за другого виноваты» (Черн. 15; 260). «Я развратная», - говорит Грушенька. «Нет, пройдут годы – найдешь и свое сердце» (Черн. 15; 260). Свое «потерянное сердце» Грушенька обретет, пройдя путь страданий и лишений, освободившись от злобы и отчаяния. Обращает на себя внимание умение Грушеньки трезво и точно оценивать свои поступки. Вообще рефлексия не свойственная для женщин в русской литературе, и только женщины Достоевского думают о своих поступках, оценивают себя («баба я подлая», «злая, как собака», грешная, «стерьва я забубенная яростная», «проклятая я дурра», «низкая я, бесстыжая!», «зверь я, вот что, низкая, неистовая, скверная», «вот я какая непостоянная...»), выносят себе приговор, и в этом — залог их будущего спасения.

Познавательные статьи:



Алгоритмические операторы Matlab

Конструирование и порядок расчёта дорожной одежды

Исследования учёных: почему помогают молитвы?

Почему терпят неудачу многие предприниматели?