Профетическая  образность  достоевского

вопрошал в конце века Д.Мережковский. Склонный к «мистическим прозрениям» А.Блок, размышляя об итогах первой русской революции, писал: «Революция свершилась не только в этом, но и в иных мирах, она была одним из проявлений… тех событий, свидетелями которых мы были в наших собственных душах. Как сорвалось что-то в нас, так сорвалось оно и в России». Началом не «календарного», а «настоящего Двадцатого века» считала первую русскую революцию и А.Ахматова. Выполняя завет Достоевского о том, что художник должен разделить со своей отчизной любую судьбу, А.Блок прокламировал: «поэт должен быть со-распят с Россией», и эта участь не обошла ни одного из поэтов Серебряного века.

Профетическая образность, проявившаяся в литературе о русской революции, явственно распадается на несколько групп, самые значительные из которых можно обозначить как

Ø символы и архетипы мировой культуры;

Ø Библейская образность;

Ø эйдологические символы Достоевского;

Ø авторские образы.

Причем следует отметить, что образы двух первых групп тоже во многом миметически восходят к творчеству Достоевского, так как закрепились в художественном сознании Серебряного века благодаря художественному функционированию в его произведениях.

Именно профетическая, или прогностическая, образность Достоевского оказала наиболее сильное влияние на образную систему произведений писателей и поэтов, обратившихся в ХХ столетии к осмыслению последствий революции, о которой еще в 1877 году Достоевский пророчески писал: «Предвидится страшная, колоссальная стихийная революция, которая потрясет все царства мира изменением лика мира всего. Но для этого потребуется сто миллионов голов. Весь мир будет залит реками крови». «Бунт начнется с грабежа всех богатств. Начнут низлагать религию, разрушать храмы и превращать их в стойла, зальют мир кровью, а потом сами испугаются». Так в сознании Достоевского идеи социализма характеризуются ярко выраженной антирелигиозной, антихристианской направленностью. Может потому так настойчиво пытается мыслитель «сделать прививку» молодому поколению «русских мальчиков» против заманчивых «чугунных идей», которые все более и более охватывали их умы. Мыслитель страстно разоблачает сущность социализма, показывая, как умело его пропагандисты используют сходство идей всеобщего братства и равенства с христианским учением.

Размышляя о причинах своего увлечения социалистическими идеями, Достоевский писал в «Дневнике писателя»: тогда «понималось дело еще в самом розовом и райски-нравственном свете. Действительно правда, что зарождавшийся социализм сравнивался тогда, даже некоторыми из коноводов его, с христианством и принимался лишь за поправку и улучшение последнего, сообразно веку и цивилизации. Все эти тогдашние новые идеи нам в Петербурге ужасно нравились, казались в высшей степени святыми и нравственными и, главное, общечеловеческими, будущим законом всего без исключения человечества. Мы еще задолго до парижской революции 48 года были охвачены обаятельным влиянием этих идей. Я уже в 46 году был посвящен во всю правду этого грядущего «обновленного мира» и во всю святость будущего коммунистического общества еще Белинским» (23; 130-131). Как видим, Достоевский точно предугадал главный механизм воздействия социалистических идей на сознание людей, в котором доминировали христианские принципы, даже если человек полагал, что в Бога он не верит. Профаническое сближение социализма с христианством стало действительно главной опорой пропагандистов, вбивающих в «слабые головенки» «великие идеи о “свободном труде в свободном государстве” и о коммунизме и об общеевропейском человеке», причем «вся эта дребедень кажется им религией», — с горечью восклицал Достоевский (21; 135). Писатель был убежден: «Оставить славянскую идею и восточную церковь все равно, что сломать всю старую Россию и поставить на ее место новую и уже совсем не Россию. Это будет равносильно революции. Отвергать назначение могут только прогрессивные вышвырки русского общества» (27;195).

Достоевский утверждал, что идеи переустройства мира на «лучших основания» всегда будут волновать умы человечества, и мир действительно нужно переделать, но главный вопрос — какими путями идти к этому переустройству? Эти сомнения определяют и осмысление революции русскими художниками начала ХХ века. «Я социалист, но переменил идеал с эшафота, — признавался писатель. — Великая идея Христа, выше нет. Встретимся с Европой на Христе» (27; 195).

Как писал Н.А.Бердяев, проникнув в глубину, Достоевский «обнажил метафизику русской революционности» и показал, что русская революция «есть феномен метафизический и религиозный, а не политический и социальный»[4]. «Для Достоевского проблема русской революции, русского нигилизма и социализма, религиозного по существу, это — вопрос о Боге и бессмертии. “Социализм есть не только рабочий вопрос или так называемого четвертого сословия, но по преимуществу есть атеистический вопрос, вопрос современного воплощения атеизма, вопрос Вавилонский башни, стоящейся именно без Бога, не для достижения небес с земли, а для сведения небес на землю” (“Братья Карамазовы”). Можно было бы даже сказать, что вопрос о русском социализме и нигилизме — вопрос апокалиптический, обращенный к всеразрешающему концу. Русский революционный социализм никогда не мыслился как переходное состояние, как временная и относительная форма устроения общества, он мыслился всегда как окончательное состояние, как царство Божие на земле, как решение вопроса о судьбах человечества. Это — не экономический и не политический вопрос, а прежде всего вопрос духа, вопрос религиозный. “Ведь русские мальчики как до сих пор орудуют? Вот, например, здешний вонючий трактир, вот они сходятся, засели в угол… О чем они будут рассуждать? О мировых вопросах, не иначе: есть ли Бог, есть ли бессмертие? А которые в Бога не веруют, ну, те о социализме и об анархизме заговорят, о переделке всего человечества по новому штату, так ведь это один же черт выйдет, все те же вопросы, только с другого конца”. Эти русские мальчики никогда не были способны к политике, к созиданию и устроению общественной жизни. Все перемешалось в их головах, и, отвергнув Бога, они сделали Бога из социализма и анархизма, они захотели переделать все человечество по новому штату и увидали в этом не относительную, а абсолютную задачу»[5].

Определяя типологические разновидности сознания русско­го интеллигента, Достоевский выделяет тип «русского скиталь­ца», который отыскал и гениально отметил Пушкин в образе Але­ко. «Тип этот верный и схвачен безошибочно, тип постоянный и надолго у нас, в нашей Русской земле, поселившийся». Достоевский полагает, что «эти русские бездомные ски­тальцы продолжают и до сих пор свое скитальчество», но теперь они не уходят в цыганский табор, на лоно природы, а «ударяют­ся в социализм», в котором ищут тех же «мировых идеалов и ус­покоения», веруя, что на этой новой ниве достигнут «счастья не только для себя самого, но и всемирного. Ибо русс­кому скитальцу необходимо именно всемирное счастие, чтобы ус­покоиться: дешевле он не примирится, — конечно, пока дело только в теории. Это все тот же русский человек, только в раз­ное время явившийся» (26; 137).

Размышляя о различных способах внедрения идей социализма в сознание людей, Достоевский пытается понять, какие типы национального сознания и характера наиболее предрасположены к восприятию, а главное — к воплощению этих идей в жизнь. В интеллигентской типологии наиболее склонен к социалистическим учениям не только герой-идеолог, «русский страдалец», но и «мечтатель». В романе «Бесы» Достоевский показал несколько революционных типов, которые сыграют в истории России ХХ столетия решающую роль: кумир-идеолог (Ставрогин), революционер-практик, одержимый идеей всемирного переустройства (П.Верховенский), теоретик революции, разрушитель «старого мира», выходящий «из безграничной свободы» и заключающий «безграничным деспотизмом» (Шигалев), фанатик революционной идеи, для которого человеческая жизнь — ни своя, ни чужая — ничего не стоят (Кириллов), одержимый идеей революционного мессианизма «народа-богоносца», готовый пожертвовать Россией ради этой идеи (Шатов), тип мрачного, темного, ни во что не верящего исполнителя (Федька-каторжный).

В народной среде Достоевский выделяет «тип из коренника», который писатель считает самым характерным для национальной ментальности; «бессознательно беспокойный собственною типическою своею силою, совершенно непосредственною и не знающею, на чем остановиться. Такие типы из коренника бывают часто или Стеньки Разины или Данилы Филипповичи или доходят до всей хлыстовщины и скопчества» (9; 128). Эти типы становятся особенно заметными в те самые «роковые минуты» истории, которые наступают в жизни всякой нации. «Необъятная сила непосредственная, ищущая спокою, волнующаяся до страдания и с радостью бросающаяся — во время исканий и странствий — в чудовищные уклонения и эксперименты, до тех пор пока не установится на такой сильной идее, которая вполне пропорциональна их непосредственной животной силе» (9; 128).

Такими идеями являются идеи свободы и непосредственно связанные с ними идеи атеизма, выливающиеся в бунт против всех существующих устоев. «Пальнем-ка пулей в Святую Русь» — зафиксирует в 1918 году А.Блок этот сбывшийся прогноз: «Свобода, свобода. Эх, эх, без креста…».

Достоевский очень точно уловил и предсказал главные, опорные точки психологического воздействия социалистических идей на сознание, в котором еще очень прочны были религиозные устои. Именно эти закрепленные в сознании константы христианства были задействованы в революционной пропаганде, что особенно явственно проявилось в художественном творчестве поэтов, принявших идею революции как свой религиозный долг, как некое служение «новому богу». Именно этим обусловлено столь обильное употребление библейской символики в произведениях А.Белого, В.Брюсова, А.Блока, В.Маяковского и других поэтов.

Идеи социализма, провозглашающие «отрицание религии» и необходимость «грабежа всех богатств» во имя всеобщего равенства и братства являются по Достоевскому самоубийственными для нации, во всем склонной доходить «до пропасти», до «самой бездны», склонной к «забвению всякой мерки всегда и во всем», к «отрицанию всего», даже самых «главных святынь сердца своего, самого полного идеала своего». Князь Мышкин в романе «Идиот» размышляет по этому поводу: «Всю Европу дивит в таких случаях русская страстность наша: у нас коль в католичество перейдет, то уж непременно иезуитом станет, то непременно начнет требовать искоренения веры в Бога насилием, то есть, стало быть и мечом! Атеистом же так легко сделаться русскому человеку, легче, чем всем остальным в мире! И наши не просто становятся атеистами, а непременно уверуют в атеизм, как бы в новую веру, никак не замечая, что уверовали в нуль. Такова наша жажда!» (8; 452). Как писал Н.Бердяев, «Достоевский раскрыл, что природа русского человека является благоприятной почвой для антихристовых соблазнов. И это было настоящим открытием, которое и сделало Достоевского провидцем и пророком русской революции»[6].

Достоевский очень точно определяет алгоритм взаимоотношений человека с социалистическим учением: это новая «квазирелигия», установленная новой «квазицерковью» о чем позднее скажет Даниил Андреев. В «Розе мира» мыслитель пишет, что к 30-м годам ХХ столетия «было сконструировано, свинчено и поваплено, то, что долженствовало заменить собою церковь, как водительницу душ, как учительницу жизни, как массовую организацию. Эта квазицерковь приняла от своей предшественницы и ее исконную догматическую неколебимость, и свойственное ей сочетание централизованности с демократизмом, и ее систему сурового внутреннего подчинения, и ее претензии на роль единственного индикатора истины. Постарались имитировать даже то душевное тепло, которое свойственно церкви. Идейное и структурное единство партии охранялось такими же беспощадными мерами, какими некогда, в века своего становления, христианская церковь оберегала свое единство, вступая в борьбу с любой ересью. А исключение провинившегося члена из лона квазицеркви стало таким же страшным наказанием и воспринималось несчастным столь же трагически, как в средние века воспринималось отлучение от церкви.

Мало-помалу квазицерковь выработала и квазикульт»[7].

Предвидя, что социалистическое учение будет внедряться в сознание людей по модели христианского культа, Достоевский попытался синтезировать две, казалось бы, взаимоисключающие идеи, сформулировав идею «русского социализма». Достоевский намеренно берет это, как он сам указывает, «обратно противоположное церкви слово» для разъяснения мысли, сущность которой, «цель и исход» он видел во «всенародной и вселенской церкви», способной воплотить в себе «неустанную жажду в народе русском, всегда в нем присущую» — «великого, всеобщего, всенародного, всебратского единения во имя Христово». Эта жажда, «инстинкт этой церкви», как полагал Достоевский являются «даже почти бессознательными», но в «сердце многомиллионного народа нашего несомненно присутствуют». «Не в коммунизме, не в механических формах заключается социализм народа русского, — настаивал мыслитель: — он верит, что спасется лишь в конце концов всесветным единением во имя Христово. Вот наш русский социализм!» (27;19).

Идея «русского социализма» как «всесветного единения» в произведениях апологетов русской революции начала ХХ века обрела совершенно иное, прямо противоположное звучание, но то, что шла интенсивная эксплуатация именно этой идеи Достоевского, сомнения не возникает — уж очень явственны как смысловые, так образные и лексические переклички и аналогии.

Так, свою статью о творчестве А.Блока и А.Белого «Весть весны» Р.Иванов-Разумник начинает со слов:

«Христианство — и Социализм.

Для одних противопоставление это — кощунственно и плоско, ибо христианство для них — безмерно больше, чем великая вселенская идея, а Социализм — бесконечно меньше, чем религиозное мировоззрение: лишь социально-политическая программа.

Для других сопоставление это — никчемно и “отстало”, ибо Христос для них — безмерно меньше, чем вечный мировой символ, а Социализм — бесконечно больше, чем мировоззрение: вера их жизни и смерти.

Первые — не видят “нового вознесения” человеческого духа за социально-политической схемой исторического социализма. Вторые — заслоняют в своем понимании вечно живую мировую идею мертвым скелетом исторического христианства. И те и другие — не видят за деревьями леса»[8]. Иванов-Разумник убежден, что социализма и христианство — это «две вселенские идеи, две мировые волны, идущие одна вслед за другою, сметающие собою мир старый, выносящие на с собою в мир новый. Исторический социализм — есть и всегда будет тем самым, чем всегда была христианская церковь: социально-культурной силой, которая беспрерывно сменяться будет новыми формами, в связи с изменяющимися историческими условиями. Но все эти многоразличные формы «социализма», «синдикализма», «анархизма» неизбежно нам объединить условной, общей — не боюсь этого слова — религиозной идеей Социализма, новой верой и новым знанием, идущим на смену старому знанию и старой вере Христианства и его многоразличных исторических форм»[9]. Явственно эксплуатируя идею «русского социализма» в ее мессианской сущности, Иванов-Разумник пишет: «И Россия — та страна, где в крови и муках революции совершается это рождение, рождение не голой, отвлеченной идеи, а тела мира нового»[10]. Революцию критик называет «благой вестью», очистительной грозой и бурей».

Те же самые образы и мотивы преобладают в стихах и поэмах А.Белого, посвященных революции:

              Новый Назарет

                       Перед вами!

              Уже славят пастыри

                       Его утро.

              Свет за горами…

В сознании А.Белого идея революционного обновления сливается с идеей второго пришествия, «воскресения Христа»:

                       В глухих

                       Судьбинах,

                       В земных

                       Глубинах,

                       В веках,

                       В народах

                       В сплошных

                       Синеродах

                       Небес

                               Да прибудет

                               Весть:

                              «Христос

                      Воскрес!» —

                       Есть.

                       Было.

                       Будет.

Как указывает критик, в данном ключе явление революции осмысливается и А.Блоком в «Двенадцати», и С.Есениным в поэмах «Товарищ», «Певущий зов», «Отчарь», «Пришествие», «Октоих», «Преображение», «Инония».

Исследуя образную парадигму произведений, посвященных русской революции, можно придти к выводу, что она осмысливалась художниками не как событие национального масштаба, а как апокалипсис, как явление космическое, прочитанное в хилиастическом ключе как начало «последних времен». Внутри этой парадигмы явственно прослеживаются бинарные оппозиции, расстановка которых обусловлена разницей мировосприятия и мировоззрения художников. В то время, как одни увидели в современной им действительности символы и «знамения» разрушения, гибели, смерти, предвещанные в Откровении Иоанна Богослова, другие заметили на горизонте величественных событий контуры «нового неба и новой земли» (Откр. 21, 1). Восприятие событий в Библейском ключе, явившееся общей тенденцией в русской литературе начала ХХ века, закономерно еще и потому, что именно в этой апокалиптической и космопланетарной модели революционные события представлены в творчестве Достоевского, и потому можно утверждать, что и в этом плане русская литература начала ХХ века миметически ориентирована на творческую традицию Достоевского. Грядущие события, как предрекал Достоевский, «изменят лик мира всего». Эта космопланетарная модель восприятия событий определила образную систему произведений А.Белого, А.Блока, В.Маяковского, В.Хлебникова, Н.Асеева и других поэтов, воспевших революцию как акт вселенского воплощения идеи свободы. В революционных событиях поэты увидели воплощение своих заветных чаяний об освобождении народа от вековечного гнета, осуществление надежд на высвобождение творческого потенциала народных масс. В этот процесс должен быть вовлечен весь мир — так на уровне революционного сознания проявлялся мессианский потенциал идеи «русского социализма» Достоевского.

Прозревая в революции природную сущность, Блок, Хлебников, Белый и другие поэты утверждали, что, подобно тому, как человек является самой природой в ее продолжающемся развитии, так и история человеческого общества должна подчиняться той же природной необходимости, что и всякое явление природы. А коль скоро природные законы едины для всего земного шара, то и законы социальных катаклизмов тоже едины. Так формируется образ вселенской революции, покоряющей мир под эгидой идеи вселенского освобождения.

Мотив покорения космических просторов, свершающийся в блеске молний Революции в четырехмерном пространстве – времени является ведущим в поэтическом сознании В.Хлебникова. С футуристическим восторгом славит вселенскую Революцию В.Каменский. Как массовое художественное действо, вовлекающее в игру весь мир, представляется революция В.Маяковскому.

Космопланетарная образная парадигма представлена и в первом произведении, посвященном Октябрьской революции — в поэме А.Блока «Двенадцать». Уже в первой строфе поэмы определяется планетарный масштаб событий, который с движением лирического сюжета все более усиливается, чтобы к концу поэмы приобрести поистине космическое звучание.

              Черный вечер.

              Белый снег.

              Ветер, ветер!

    На ногах не стоит человек.

              Ветер, ветер —

    На всем Божьем свете!

Представлена здесь и внутренняя противоречивость революции, в которой не может быть однозначности: в ней соединяется и «черное», и «белое», и жизнь, и смерть, рождение и гибель.

Но если Достоевский видел в революции историческую катастрофу, то поддержавшие идеи революции художники видели лишь гибель «старого», «страшного мира». Как писал Иванов-Разумник, анализируя эти поэтические опыты, «Россия погибла. Россия рождается.

И “они”, и “мы” — правы, каждые по-своему. Ибо их Россия — не наша, и наша Россия не их». Как полагает критик, погибла имперская Россия, «географическая родина», «великодержавное отечество», и в гибели его «только нарождается, только укрепляется отечество внутреннее, родина духовная, через которых только и может пройти в мир во всякой стране вселенская идея наших дней»[11]. Критик убежден, что через «отсталую», «некультурную», «темную» Россию «воплощается ныне в мир» «новая вселенская идея», «подобно тому, как и двадцать веков назад христианство зародилось в темной, некультурной, отсталой Иудее, а не в передовом, культурном, блестящем Риме».

Великим «соблазном» социалистических идей Достоевский называет «убеждения о безнравственности самых оснований (христианских) современного общества, о безнравственности религии, семейства; о безнравственности права собственности; все эти идеи об уничтожении национальностей во имя всеобщего братства людей, о презрении к отечеству, как к тормозу во всеобщем развитии, и проч. И проч. — все это были такие влияния, которых мы преодолеть не могли и которые захватывали, напротив, наши сердца и умы во имя какого-то великодушия». Особенно привлекало молодые умы то, что все эти идеи казались «величавыми и стоявшими далеко выше уровня тогдашних господствовавших понятий» (23;131). Так, Л.Андреев, И.С.Шмелев, Д.С.Мережковский и многие другие художники начала ХХ века восприняли события февральской революции с восторгом, увидев в ней начало освобождения русского народа, начало новой эры в истории России. Но события октября 1917 года развеяли восторги, и проявилось это в появлении библейской апокалиптической образности в их художественных и публицистических произведениях. Статью, написанную 30 апреля 1917 года, Андреев называет «Гибель» и пишет в ней о «свободной России» как о «юной невесте в белых цветах… не погибнуть бы ей на пороге к брачному торжеству!»[12]. А его роман «Дневник Сатаны» 1918-1919 годов актуализирует «бесовскую» символику революции, заявленную в романе Достоевского «Бесы». Идея революции как национального самоуничтожения стала центральной в таких произведениях, как «Слово о погибели Русской земли» и «Взвихренная Русь» А.Ремизова, «Окаянные дни» И.А.Бунина, «Солнце мертвых» И.А.Шмелева и др. Апокалиптическая символика, связанная с миром Достоевского, определяет образную ткань романа М.Булгакова «Белая гвардия», романов и повестей А.Платонова, стихотворений и статей М.Волошина и других художников.

В уста старца Зосимы Достоевский вложил пророческие слова: «В Европе восстает народ на богатых уже силой, и народные вожаки повсеместно ведут его к крови и учат, что прав гнев его. Но “проклят гнев их, ибо жесток”» (14; 286). Социалистическая теория, отвергающая религию и превращающая в квазирелигию теоретические построения о всеобщем счастье и благоденствии, обрекает нацию на самоуничтожение. Попытавшись «устроиться справедливо лишь умом своим, без Христа», утверждающие, что «идут к единению», теоретики социализма «мыслят устроиться справедливо, но отвергнув Христа, кончат тем, что зальют мир кровью, ибо кровь зовет кровь, а извлекший меч погибнет мечом. И если бы не обетование Христово, то так и истребили бы друг друга даже до последних двух человек на земле. Да и сии два последние не сумели бы в гордости своей удержать друг друга, так что последний истребил бы предпоследнего, а потом и себя самого» (14; 288).

Революционные теории, теории социализма еще и потому опасны и губительны, что, провозглашая «крайнее до идеала развитие личности, а не норму» (20; 193), лишают человека личностного начала, а, следовательно, и ощущения самоценности отдельной человеческой жизни и доводят до убеждения, что «самое высшее распоряжение собой — это пожертвовать даже собой» (20; 194).

«Арифметики — губят, а непосредственная вера спасает…» (7;134). «В красоту русского элемента верь (Соня)», — писал Достоевский в подготовительных материалах к роману «Преступление и наказание».

В «Сне смешного человека» дается иносказательное описание попытки логического, революционного переустройства общества «на новый лад»: «… стали появляться люди, которые начали придумывать: как бы всем вновь так соединиться, чтобы каждому, не переставая любить себя больше всех, в то же время не мешать никому другому, и жить таким образом всем вместе как бы и в согласном обществе. Целые войны поднялись из-за этой идеи. Все воюющие твердо верили в то же время, что наука, премудрость и чувство самосохранения заставят наконец человека соединиться в согласное и разумное общество, а потому пока, для ускорения дела, «премудрые» старались поскорее истребить всех «непремудрых» и не понимающих их идею, чтоб они не мешали торжеству ее. Но чувство самосохранения стало быстро ослабевать, явились гордецы и сладострастники, которые прямо потребовали всего иль ничего. Для приобретения всего прибегалось к злодейству, а если оно не удавалось, — к самоубийству. Явились религии с культом небытия и саморазрушения ради вечного успокоения в ничтожестве» (25; 117). Именно такой «религией с культом небытия и саморазрушения ради вечного успокоения в ничтожестве» стали для русского народа идеи социализма.

Идеи всеобщего счастья и благоденствия, распространяемые «господами чугунных идей», Достоевский полагает самоубийственными для человечества. «Никогда люди никакою наукой и никакою выгодой не сумеют безобидно разделиться в собственности своей и в правах своих. Всё будет для каждого мало, и всё будут роптать, завидовать и истреблять друг друга», — предрекал старец Зосима (14; 275). Устами старца Достоевский предупреждал: «Понимая свободу как приумножение и скорее утоление потребностей искажают природу свою, ибо зарождают в себе много бессмысленных и глупых желаний, привычек и нелепейших выдумок. Живут лишь для зависти друг к другу, для плотоугодия и чванства. Иметь обеды, выезды, экипажи, чины и рабов-прислужников считается уже такою необходимостью, для которой жертвуют даже жизнью, честью и человеколюбием, чтобы утолить эту необходимость, и даже убивают себя, если не могут утолить ее. У тех, которые небогаты, то же самое видим, а у бедных неутоление потребностей и зависть пока заглушаются пьянством. Но вскоре вместо вина упьются и кровью, к тому их ведут» (14; 284-285). Так личностная, индивидуальная духовная деградация ведет к деградации национальной. Иван Карамазов в «Легенде о Великом Инквизиторе» формулирует теорию национального самоуничтожения, неизбежного при осуществлении цели распределения жизненных благ: в этом процессе людям никогда не разделиться и не примириться, они неизбежно придут к «антропофагии» — взаимному уничтожению.

Но даже если предположить, что человечество, получило все знания и блага «совершенно даром, в виде подарка», это не стало бы основой вселенского братства и всеобщего счастья. Конечно, убежден Достоевский, вначале люди бы почувствовали себя счастливыми, «зарытыми в материальных благах: «они, может быть, ходили бы или летали по воздуху, пролетали бы чрезвычайные пространства в десять раз скорей, чем теперь по железной дороге; извлекали бы из земли баснословные урожаи, может быть, создали бы химией организмы, и говядины хватило бы по три фунта на человека, как мечтают наши русские социалисты, — словом, ешь, пей и наслаждайся». Казалось бы, тогда, когда исчезнут материальные лишения, когда не будет более «заедающей среды, бывшей причиною всех пороков», человек наконец-то станет «прекрасным и праведным», а вместо тяжелого труда «займется высшими, глубокими мыслями. Всеобщими явлениями», и настанет «высшая жизнь». Но, как полагает мыслитель, этих восторгов вряд ли бы хватило даже на одно поколение. «Люди вдруг увидели бы, что жизни уже более нет у них, нет свободы духа, нет воли и личности, что кто-то у них всё украл разом; что исчез человеческий лик, и настал скотский образ раба, образ скотины, с тою разницею, что скотина не знает, что она скотина, а человек узнал бы, что стал скотиной. И загнило бы человечество; люди покрылись бы язвами и стали кусать языки свои в муках, увидя, что жизнь у них взята за хлеб, за «камни, обращенные в хлебы». Поняли бы люди, что нет счастья в бездействии, что погаснет мысль не трудящаяся, что нельзя любить своего ближнего, не жертвуя ему от труда своего, что гнусно жить на даровщинку и что счастье не в счастье, а в его достижении. Настанет скука и тоска; всё сделано и нечего более делать, всё известно и нечего более узнавать». Вот тогда-то, как предполагает писатель, «самоубийцы явятся толпами, а не так, как теперь по углам; люди будут сходиться массами, схватываясь за руки и истребляя себя все вдруг, тысячами, каким-нибудь новым способом, открытым им вместе со всеми открытиями» (22;34).

Через несколько десятилетий, когда научные открытия действительно посыплются на человека, как из рога изобилия, мысли Достоевского почти дословно повторит Максимилиан Волошин, уже констатируя тот факт, что все научные открытия отказавшееся от идеи бессмертия человечество обращает не на пользу, а на вред и самоуничтожение. Пресыщенность жизнью, отсутствие высоких стремлений становятся для нации губительными, о чем свидетельствует современная статистика самоубийств в развитых и богатых странах. «В самом деле: что станет делать лучшего человек, всё получивший, всё сознавший и всемогущий? Если вы его оставите в раздробленном на личности состоянии, то вы дальше брюха ничего не получите» (20; 192).

И все же Достоевский верил, что когда-нибудь «с такою же силою, с такою же стремительностью, с такою жаждою самосохранения и покаяния русский человек, равно как и весь народ, и спасает себя сам, и обыкновенно, когда дойдет до последней черты, то есть когда уже идти больше некуда. Но особенно характерно то, что обратный толчок, толчок восстановления и самоспасения, всегда бывает серьезнее прежнего порыва — порыва отрицания и саморазрушения», верил, что «в восстановление свое русский человек уходит с самым огромным и серьезным усилием, а на отрицательное прежнее движение свое посмотрит с презрением к самому себе» (21; 35-36). Эту веру унаследовали и художники начала ХХ века. В самые страшные и отчаянные дни верили художники Серебряного века, что настанут для России лучшие времена, что не может погибнуть велкая страна и великий народ. А.М.Ремизов восклицал: «И одно утешение, одна надежда, буду терпеливо нести бремя дней моих, очищу сердце мое и ум мой помутелый и, если суждено, восстану в Светлый день.

Русский народ, настанет Светлый день.

Слышишь храп коня?

Безумный ездок, что хочет прыгнуть за море из желтых туманов, он сокрушил старую Русь, он подымет и новую, новую и свободную из пропада.

Слышу трепет крыльев над головой моей.

Это новая Русь, прекрасная и вольная, царевна моя.

Русский народ, верь, настанет Светлый день»[13].

К.Бальмонт верил:

    Но в зимах ждет весна твоя,

              Освободительная.

    Придет! Всей тьмы растает рать,

              О, Белокаменная!

    Ты будешь вольная сверкать,

              Вся в зорях пламенная![14]

В «безнадежном» декабре 1918 года З.Гиппиус написала:

Она не погибнет,— знайте!

Она не погибнет, Россия.

Они всколосятся, — верьте!

Поля ее золотые.

И мы не погибнем, — верьте!

Но что нам наше спасенье?

Россия спасется, — знайте!

И близко ее воскресенье[15].

В задачи нашего исследования не входил полный анализ художественного решения проблемы «Россия и революция» в русской литературе начала ХХ столетия. Это тема отдельной обширной работы. Нашу задачу мы усматриваем в том, чтобы концептуально выстроить направления анализа, и основой этой концепции может быть именно миметическое начало литературы о революции и гражданской войне по отношению к традиции Достоевского, показавшего не только философско-психологические основания революционной идеи, но и предоставившего в распоряжение художников богатейший ряд эйдологических символов, ориентированный как на архетипическую и библейскую образность, так и на открытые предшественниками Достоевского символические обозначения и дефиниции образа «русского бунта».

[1] См.: Сараскина Л.И. «Бесы» — роман-предупреждение. – М., 1990; Чернявская В.В. Достоевский и Бунин: взгляд на историю: Идеология смуты в «Бесах» и «Окаянных днях» // Творчество И.А.Бунина и русская литература XIX-XX веков. – Белгород, 1998.

[2] Бердяев Н.А. Мутные лики // Бердяев Н.А. Философия творчества, культуры и искусства. Т.2. М.,1994. С.447-448.

[3] Бунин И.А. Указ.соч. Т. 2. С. 206.                                                                   

[4] Бердяев Н.А. Духи русской революции // Бердяев Н.А. О русских классиках. М.,1993. С.82-83.

[5] Там же. С. 84-85.

[6] Бердяев Н.А. Духи русской революции // Бердяев Н.А. О русских классиках. М., 1993. С.87.

[7] Андреев Д. Роза мира / Сост. И подгот. Текста А.А.Андреевой. М., 1992. С. 434.

[8] Иванов-Разумник Р. Весть весны // Александр Блок, Андрей Белый: Диалог поэтов о России и революции / Сост., вступ. Ст., коммент. М.Ф.Пьяных. М., 1990. С. 582.

[9] Там же. С. 582.

[10] Там же. С. 583.

[11] Иванов-Разумник Р. Указ.соч. С. 586

[12] Андреев Л. Перед задачами времени. Политические статьи 1917-1919 годов / Сост. и подгот. Текста Р.Дэвиса. – Benson (USA), 1985. С. 82.

[13] Ремизов А. Слово о погибели Русской Земли // Под созвездием топора. С. 80.

[14] Бальмонт К.  // Где мой дом. С. 82.

[15] Гиппиус З.Н. Стихотворения. Живые лица. – М., 1991. С. 183-184.