Дьёрдь Лукач. Антиномии буржуазного мышления

Но в чём состоит это фундаментальное различие между прошлой и современной философией? … Современная философия ставит перед собой задачу не воспринимать более мир как нечто, возникшее независимо от познающего субъекта (например, как сотворенное Богом), а напротив, понимать его как собственный продукт субъекта. Однако упомянутый переворот — постижение рационального познания как продукта мыслящего духа — восходит не к Канту. Кант лишь сделал из него более радикальные выводы, чем его предшественники. … От методического скепсиса, от «cogito, ergo sum» Декарта через Гоббса, Спинозу и Лейбница ведет прямой путь развития, основным мотивом которого (в различных вариациях) выступает убеждение, что предмет познания может быть познан нами там и постольку, где и поскольку он произведен нами самими. (200)

Наша задача состоит здесь не в том, чтобы набросать историю современной философии — хотя бы в самых общих чертах, — а лишь в том, чтобы попытаться вскрыть связь между основными проблемами этой философии и тем бытийным основанием, от которого отделяются ее вопросы и к которому они стремятся вернуться на уровне понятия. (201)

«Рационализм» как формальная система, направленная на ту сторону явлений, которая постигается и порождается рассудком, а потому может им подчиняться, предсказываться и исчисляться, существовал в самые разные эпохи и в очень разных формах. Но есть принципиальная разница в том, к какому материалу данный рационализм относится, и какая роль ему приписывается в общей системе человеческих знаний и целей. Новизна же современного рационализма заключается в его растущем (по мере его развития) притязании на то, что им открыт принцип связи всех феноменов, с которыми сталкивается человек в природе и обществе. Напротив, любая прежняя форма рационализма всегда была частичной системой. «Последние» проблемы человеческого бытия оставались для нее в недоступной человеческому рассудку сфере иррационального. (202)

Ясно, что этот принцип построения системы должен быть несовместим с признанием «действительности» [Tatsächlichkeit] какого-либо «содержания», которое мыслится как принципиально невыводимое из принципа[Faktizität]. И грандиозность, парадоксальность и трагизм классической немецкой философии заключаются как раз в том, что она уже не превращает, как Спиноза, всякую данность в нечто несуществующее перед лицом монументальной архитектуры рациональных форм, порожденных рассудком, а, наоборот, осознаёт и фиксирует иррациональный характер данности понятийного содержания, и в то же время, выходя за пределы констатации иррациональности и преодолевая ее, всё же стремится выстроить систему. Из предыдущего изложения, надеюсь, уже стало ясно, что означает проблема данности для системы рационализма. А она означает, что данность ни в коем случае не может быть оставлена в своем наличном и определенном бытии [Dasein und Sosein], а должна быть без остатка включена в функционирование рациональной системы разумных понятий, ибо иначе эта данность навсегда останется «случайной». На первый взгляд, тут перед нами совершенно неразрешимая дилемма. С одной стороны, мы имеем случай, когда «иррациональное» содержание растворяется без остатка в системе понятий. Это значит, что систему надо конструировать цельной и ко всему приложимой, то есть

так, как будто иррациональность содержания, данности вообще не существует или существует, самое большее, как задача в вышеуказанном смысле. В этом случае мысль возвращается на ступень наивно-догматического рационализма: она так или иначе трактует голую фактичность иррационального содержания понятий как несуществующую, даже если такая метафизика облекается в формальный тезис о том, что данное содержание «несущественно» [irrelevant] для познания. Другую сторону дилеммы составляет случай, когда мысль вынуждена признать, что данность, содержание, материя вторгается определяющим началом в процесс формования, в структуру и взаимосвязь форм, т. е. в структуру самой системы, но тогда нужно отказаться от системы как таковой. В этом случае система оказывается лишь по возможности обозримой регистрацией и возможно более стройным описанием фактов, связь между которыми, однако, не является больше рациональной и, следовательно, уже не может быть систематизирована, хотя формы ее элементов и являются рациональными с рассудочной точки зрения. (206-207)

Подробное исследование различных форм этого отказа от познания действительности как целого и как бытия увело бы нас слишком далеко за пределы нашей темы. Здесь нам лишь важно было отметить в мышлении буржуазного общества тот пункт, в котором философски проявляется двоякая тенденция его развития. Имеется в виду тот факт, что буржуазия, с одной стороны, всё более овладевает частностями своего общественного бытия, всё более подчиняет их формам своих потребностей, но вместе с тем всё более утрачивает способность постичь общество как тотальность и тем самым теряет свое предназначение руководить этим обществом. Классическая немецкая философия представляет собой своеобразный переходный момент в этом развитии. Она возникает на такой ступени развития класса, когда данный процесс зашел уже так далеко, что все эти проблемы могут быть осознаны именно как проблемы; но вместе с тем она возникает в такой среде, где указанные проблемы могут осознаваться только как чисто теоретические, чисто философские вопросы. (210)

Правда, это ограничение проблемы областью чистого мышления, чему классическая философия обязана своим богатством и глубиной, своей смелостью и плодотворностью для будущей мысли, вместе с тем поставила ей непреодолимую границу в этой чисто мыслительной сфере. А это значит, что классическая философия, безжалостно уничтожившая все иллюзии предшествующей эпохи, оказалась перед лицом своих собственных предпосылок столь же некритической и догматично-метафизической, как и ее предшественники. Речь идет, — а выше мы уже бегло коснулись этого пункта, — о догматическом допущении, что рационально-формалистический способ познания есть единственно возможный (или, в наиболее критической формулировке, единственно возможный «для нас») способ постижения действительности, в противоположность чуждой «нам» данности фактов. Замечательная концепция, согласно которой мысль может понять лишь нечто произведенное ею самой, натолкнулась, как мы показали, в своем стремлении покорить тотальность мира как собственное произведение мысли на непреодолимую границу данности, на вещь в себе. Чтобы не потерять способности познать целое, мысль должна была уйти внутрь себя. (211)

И тут перед нами раскрывается новый, структурный, аспект всего этого проблемного комплекса: чтобы разобраться с иррациональностью в вопросе о вещи в себе, мало попытаться выйти за пределы контемплятивного поведения. Тут обнаруживается, при конкретной постановке вопроса, что сущность практического состоит в упразднении того безразличия формы по отношению к содержанию, в котором методологически отражается проблема вещи в себе. Практическое, как принцип философии, только тогда может считаться действительно обретенным, когда одновременно дается такое понятие формы, которое больше не содержит в себе, как основу и методическую предпосылку своей значимости, чистоту от всякой содержательной определенности, эту чистую рациональность. Принцип практического как принцип изменения действительности должен поэтому быть приспособлен к конкретному, материальному субстрату действий, чтобы, реализуясь, иметь возможность соответствующим образом влиять на них. (215)

Познавательные статьи:



Психологические особенности спортивного соревнования

Приготовление дезинфицирующих растворов различной концентрации

Занятость населения и рынок труда

Социальный статус семьи и её типология