Владимир Даль - великий Луганчанин-Врач.

В Луганске, на бывшей Английской улице, носящей теперь имя Владимира Даля, стоит небольшой старинный одноэтажный дом. На этом доме висит мемориальная доска, надпись на которой гласит: "В этом доме в 1801 году родился выдающийся писатель и лексикограф Владимир Иванович Даль".
Действительно, прославленный составитель знаменитого Толкового словаря живого великорусского языка Владимир Даль родился 10 (22) ноября 1801 года в Украине, в городе Луганске, на Английской улице, в небольшом одноэтажном домике, окруженном казармами, халупами, землянками первых заводских рабочих чугунолитейного завода.
Здесь прошло его детство, здесь зародилась любовь к отчему краю, которую он пронес через всю жизнь, выбрав себе, впоследствии, литературный псевдоним Казак Луганский.
Кем же был на самом деле этот человек, именем которого решением ЮНЕСКО был назван 2001 год? Который составил самый полный словарь русского языка. Который вошёл в сотню Великих украинцев. Который был назван самым великим Луганчанином. Имя которого носит крупнейший в Луганской области Восточноукраинский национальный университет.
И который является автором знакомой всем с детства сказки про Курочку Рябу.
Виссарион Белинский в 1845 г. писал про Даля, что "после Гоголя это до сих пор решительно первый талант в русской литературе".
Энциклопедический Словарь Брокгауза (1890—1907 гг.) называет Даля дилетантом-самоучкой и утверждает, что главное значение его - как собирателя-этнографа.
Большой Советский энциклопедический словарь характеризует Даля как консерватора с народническо-романтическим настроением и русификаторско-шовинистическим оттенком в духе официальной народности николаевской эпохи, активно поддерживавшего реакционную политику царского правительства.
Исследователь жизни и творчества В. И. Даля, российский ученый Андрей Седов определяет его личность так: «Владимир Иванович Даль по отцу датчанин, по матери - француз, по рождению - украинец, по вероисповеданию - лютеранин (лишь в конце жизни принял православие), по мировоззрению – демократ».
Так кто же он на самом деле – наш великий земляк Владимир Иванович Даль?
За свою довольно долгую и насыщенную жизнь Владимир Даль сменил немало занятий. Сначала он был профессиональным моряком, потом стал военным врачом, особенно преуспев, как хирург и офтальмолог, а, кроме того, и как незаурядный инженер-мостостроитель.

Каковы же были те обстоятельства, благодаря которым на Луганской земле смог родиться такой многосторонне одарённый человек, которым по праву гордится наш край?
Отец Владимира Даля, датчанин Иоганн Христиан Даль, ученый, владевший многими языками, в своё время был приглашен российской императрицей Екатериной II в Петербург и определен придворным библиотекарем. Однако в этой должности он пробыл недолго и после отъезда в Германию и окончания медицинского факультета Йенского университета вернулся в Российскую империю врачом.
В Петербурге он женился на Марии-Юлии Христофоровне Фрейтаг - наполовину немке, наполовину француженке, свободно владевшей пятью языками. Её мать, бабушка Владимира Ивановича, Мария Ивановна Фрейтаг, из рода французских гугенотов де-Мальи, занималась русской литературой. Известны её переводы на русский язык произведений Геснера и Иффланда.
Благодаря личной дружбе со строителем Луганского чугунолитейного завода Карлом Гаскойном и по его личному приглашению Даль-старший очутился в только строящемся тогда украинском городке – будущем Луганске. С 16 августа 1798 года он служит старшим лекарем Донецкого округа и Луганского литейного завода, при котором создал первый лазарет для рабочих.
В Луганском областном архиве хранится присяга на верность государю-императору Павлу Петровичу доктора Ивана Матвеевича Даля (имя Иван Матвеевич было получено Иоганном Христианом Далем вместе с российским подданством в 1799 году, через год после приезда в Луганск).
Здесь также находится его рапорт правлению завода о тяжелом положении "работных людей". В нём излагаются факты, свидетельствующие об антисанитарных условиях быта рабочих, нищете и распространенности среди них инфекционных болезней. С этими фактами доктор Иван Даль боролся по всей мере своих сил.
В многодетной семье Даля воспитанием детей занималась мать Юлия Христофоровна, свободно говорившая на пяти языках, хорошо знавшая литературу. Неудивительно, что учителей, кроме математика и художника, не нанимали.
Летом 1814 года в возрасте тринадцати с половиной лет Владимира Даля отвезли из Николаева учиться в Петербургский морской кадетский корпус.
Обучавшемуся за казенный кошт Далю пришлось испытать и всю тяжесть казарменной дисциплины, муштры и ограничения личной свободы. В своей шутке-прибаутке автор знаменитого словаря, будучи уже в преклонных годах, писал: «Как Даля Ивановича в мундир нарядили, к тесаку прицепили, барабаном будили, толокном кормили, книг накупили, тетрадей нашили, ничему не учили, да по субботам били. Вышел молодец на свой образец».

2 марта1819 года В.И. Даль выпущен мичманом в Черноморский флот, двенадцатым по старшинству из восьмидесяти шести. Через несколько дней он оставил Петербург и отбыл в Украину, к месту службы в Николаев.»
От своего выбора Даль не отступится все последующие 53 года, вплоть до кончины.
Прибыв в родной Николаев, В. Даль с 1819 по 1824 год служил на Черноморском флоте мичманом на фрегате «Флора». Но служба не могла отвлечь его от раз и навсегда выбранного главного занятия в жизни.
«Охотясь» на слова, веселый и общительный мичман никогда не разлучался с тетрадью, в которую записывал толкования разных слов, пословиц и поговорок. Иногда, закинув за спину охотничье ружье и положив в карман тетрадь, Даль выходил в степь, которая начиналась сразу за городом. Там он сидел на вершине одинокой могилы и, всматриваясь в линию горизонта, где голубое небо сливалось с волнующимся морем украинского степного разнотравья, прислушивался к далекой песне, которую душистый ветер доносил с чумацкого тракта.
Возможно, под влиянием тех чарующих минут и были рождены эти далевские строки: «Да благословенная Украина! Как бы там ни было, а у тебя за пазухой жить ещё можно! Оглобля, брошенная на землю, обрастает за ночь травой. Каждый прут, воткнутый мимоходом в тучный чернозём, дает вскоре тенистое дерево. Как сядешь на одинокий курган да глянешь до конца света,- так и кинулся бы вплавь по этому волнистому морю трав и цветов,- и плыл бы, упиваясь гулом его и пахучим дыханием до самого края света»
С сентября 1823 — по апрель 1824года В.И. Даль находился под арестом по подозрению в сочинении эпиграммы, задевающей личную жизнь главнокомандующего Черноморским флотом вице-адмирала Грейга. Был оправдан судом, как «иностранец, не вполне понимающий русский язык (это Даль-то?! - Авт.) и, как следствие не ведающий, о чём писал». После чего перевёлся из Николаева в Кронштадт
1824 — 1825. Служил на Балтийском флоте. Но морская карьера его не сложилась. Тому было несколько причин: состояние здоровья, дерзкий характер, раскрывающийся в нем несомненный литературный дар.
В 1826 году В.И. Даль оставил морскую службу. Сама судьба привела его в студенческий город Дерпт, в древности именуемый Юрьев (ныне г. Тарту, Эстония). Там служил его любимый брат Павел, туда же переехала овдовевшая в 1821 г. матушка.
20января 1826 года . В.И. Даль поступил на медицинский факультет Дерптского университета. Жил в тесной чердачной каморке, зарабатывая на жизнь уроками русского языка. Однокашниками будущего врача были выдающийся русский хирурги Н. Пирогов и Ф.Иноземцев, терапевт Г. Сокольский. физиологи А.Филомафитский и А.Загорский.
Пирогов впоследствии вспоминал: "Первое наше знакомство с Далем было довольно оригинально. Однажды, после нашего приезда в Дерпт, мы слышим у нашего дома с улицы какие-то странные, но знакомые звуки, русские песни на каком-то инструменте. Смотрим: стоит студент в виц-мундире, всунул голову через окно в комнату, держит что-то во рту, и играет: "Здравствуй, милая, хорошая моя", не обращая на нас никакого внимания. Инструмент оказался губным органчиком, а виртуоз - Владимиром Далем".
Три года, проведенные в Юрьеве-городке (как любил выражаться сам Даль), запомнились ему навсегда. Владимир Иванович активно участвовал во всех забавах и развлечениях студентов и, в то же время, интенсивно работал: регулярно выполнял заданный самому себе “урок” (ежедневно заучивал сто латинских слов), подолгу просиживал в библиотеке, сутками не уходил из клиники.
Вскоре о Дале заговорили и профессора, и студенты. Об этом позднее напомнил всё тот же знаменитый хирург Н. И. Пирогов: “Находясь в Дерпте, он (Даль) пристрастился к хирургии и владея между многими другими способностями, необыкновенной легкостью в механических работах, скоро сделался и ловким оператором”.
В его табеле мелькают оценки “очень хорошо”, “изрядно хорошо”, “отлично”. Жизнь складывалась вполне благополучно, и Даль уже прочно связывал свое будущее с Дерптом.

Но вскоре Даля призывают на Турецкую войну. В начале 1829 года он, не закончив полного курса обучения, в спешном порядке, но достойно защищает диссертацию на соискание степени доктора медицины. Тема его диссертации звучала так: "Об успешном методе трепанации черепа и о скрытом изъязвлении почек".
На фронте Даля, в недавнем прошлом нерасторопного мичмана, часто служившего предметом насмешек для бывалых моряков, не узнать. В качестве ординатора при подвижном госпитале, Даль принимает участие в ряде сражений, приобретает славу искусного хирурга Он спокойно и деловито ампутирует раздробленные конечности, зашивает рваные раны, без опаски заходит в чумные бараки, участвует, как заправский солдат, в многочисленных стычках с турками.
О своей деятельности в то время скромно сообщал: "...Видел тысячу, другую раненых, которыми покрылось поле... резал, перевязывал, вынимал пули..."

Сам Даль говорил, что умению хорошо и быстро зашивать раны (а в те безнаркозные времена фактор времени был решающим для жизни больного) он обязан своей украинской няне Ганне, научившей его в раннем детстве вышивать.
Мужество военного лекаря Даля отметили орденом святой Анны третьей степени и Георгиевской медалью на ленте. К последней награде Владимир Иванович относился несколько иронически: она выдавалась всем уцелевшим на войне. И, кажется, иронизировал напрасно: из трехсот врачей, призванных в армию, более двухсот погибло от чумы, турецких сабель, пуль и снарядов. Можно лишь благодарить судьбу, сохранившую для нас этого небоязливого человека.
Война, при всех сопутствующих ей ужасах, создала прямо-таки благодатные условия для будущего составителя “Толкового словаря”. На сравнительно небольшом пространстве, которое занимали на Балканах русские военные части, оказались сосредоточенными солдаты самых разных губерний и областей - архангельцы и нижегородцы, вологжане и костромичи, куряне и рязанцы, тверичи и вятичи.
Литературный анекдот: военный лекарь Даль спрашивает своего денщика:
- А скажи-ка, любезный, вот, например, есть хрен – огородное растение с зелеными листьями. А есть хрен – острая приправа к мясным закускам. А есть ли еще какие значения у слова «хрен»?
- А хрен его знает, ваше благородие! - отвечает денщик.
никто не польстился, вскоре привели казаки.
Этот случай научил Даля осторожности. Уже гораздо позднее, он пишет дочерям: “Если у нас в доме случится пожар, то вы не кидайтесь спасать какое-либо имущество, а возьмите рукопись “Словаря” вместе с ящиками, в которых она находится, и вынесите на лужайку, в сад”. Вдумаемся в эти слов: человеку не жаль ничего на свете - ни дома, ни всего того, что нажито трудом (Даль ведь не помещик: у него нет земель, нет крепостных, которые были бы неиссякаемым источником дохода), ему жаль то, что для других просто бумажный хлам.
Вспоминая позднее подробности той войны, Даль пишет и о встречах с земляками - украинскими казаками. Это были запорожцы из-за Дуная во главе с кошевым атаманом Иосифом Гладким. Военный врач Даль имел возможность наблюдать, как запорожцы налаживали переправу, помогая российскому войску.
Описывая картину встречи с украинскими казаками, он передает разговор с ними на украинском языке. Да, знаменитый создатель толкового словаря живого великорусского языка Владимир Иванович Даль также прекрасно владел и украинским языком, знал Украину, ее быт и обычаи, культуру и литературу. "Малороссия - словно родина его!" – заметил как-то В.Г. Белинский.
Послужной формулярный список врача Даля свидетельствует о том, что после похода на Балканы он остался служить в Украине. В 1830 году Даль заведует лазаретом в Умани, где много и удачно оперирует больных и раненых. Благодаря его блестящим офтальмологическим операциям, сотни жителей украинских сел и поселков вновь обрели возможность видеть свет.
В 1831 году Даля отправляют еще на одну войну - с восставшими поляками, стыдливо именовавшуюся Польской кампанией. Мы не знаем, как Владимир Иванович относился к сей непрестижной для русской армии войне, во время которой погиб его горячо любимый брат, но свой воинский долг он соблюдал свято: делал все, что мол, и даже более того.
Во время одного из боев на Висле обоз раненых и небольшой отряд, в составе которого был и Владимир Иванович, были прижаты поляками к реке, спасения не было. Обнаружилось, что в русских частях нет инженера, который смог бы навести мост через реку.
Положение спас Даль, не растерявший знаний, полученных в Морском кадетском корпусе. Он пошел вдоль берега реки и обнаружил склад бочек. Тут его осенило: "Мост на бочках!". Командир, услышав эту сумасшедшую идею, поручил лекарю самому командовать ее осуществлением. И первый понтонный мост в мире был построен, благодаря Далю.
Отряд благополучно переправился, а Даль заранее предусмотрел способ его разрушения. Как только погоня оказалась на мосту, он одним движением перерубил канат, и мост разъехался, бочки и польская конница поплыли по Висле. Когда Даль выбрался из воды на берег, его встретило такое искреннее "Ура!", которое редко кому приходилось слышать. О таком из ряда вон выходящем случае генерал Паскевич доложил лично царю, который за этот подвиг наградил Даля Владимирским крестом с бантом.
В 1831 году в Каменец-Подольске вспыхнула эпидемия холеры. В связи с этим военного врача Владимира Даля назначают заведующим одной из карантинных зон города. В это тяжелое время ему приходилось много заниматься и организационными вопросами, составляя карантинные правила, Даль специально не избегал контактов с больными, намереваясь выяснить характер болезни. К счастью он ею не заболел.

Первой работой Владимира Ивановича, подписанной псевдонимом «Казак Луганский» была статья "Слово медика к больным и здоровым", положения которой остаются актуальными и в настоящее время. Основное внимание в статье обращается на необходимость правильного образа жизни: "Тот, кто в движении и не наедается досыта, реже нуждается в пособии врача".
А первая книга В. И. Даля под псевдонимом Казак Луганский, "Русские сказки. Пяток первый", вышла в 1832 году. В это время автор служит ординатором в Петербургском военно-сухопутном госпитале и вскоре становится медицинскою знаменитостью Петербурга, снискав славу как хирург-офтальмолог. Книга сделала Далю имя в литературных кругах, и ректор Дерптского университета решил пригласить доктора медицины Даля на кафедру русской словесности. При этом книга была принята в качестве диссертации на соискание ученой степени доктора филологии.
Но, увы! Небезызвестный Фаддей Булгарин донес начальнику Третьего отделения А. Н. Мордвинову о том, что цензоры просмотрели противоправительственный пафос сказки о царе Додоне, Золотом Кошеле. Мордвинов тут же пишет графу Бенкендорфу, что книга «…напечатана самым простым слогом, вполне приспособленным для низших классов, для купцов, для солдат и прислуги. В ней содержатся насмешки над правительством, жалобы на горестное положение солдата и пр.».
Бенкендорф докладывает царю, и в один прекрасный день Далю даже не дают закончить обход в госпитале, арестовывают и привозят к Мордвинову. Тот без всяких предисловий обрушивает на доктора площадную брань, тыча ему в лицо его книжку, и отправляет в тюрьму.
Выручил Даля Жуковский, назначенный наставником великого князя, будущего Александра Второго. Жуковский описал князю все происшедшее в анекдотическом свете, обрисовал Даля, как человека примерной скромности и больших способностей, упомянул о двух орденах и медали, полученных на войне. Наследник престола пошел к отцу, Николаю Первому, и смог убедить того, что власти в этой ситуации выглядят нелепо. И царь приказал освободить Даля.
Все закончилось более-менее благополучно, если не считать того, что книжка была отклонена в качестве диссертации самим министром просвещения, как неблагонадежная. Ее даже изъяли из продажи. Один из немногих оставшихся экземпляров Даль решил подарить А. С. Пушкину. Жуковский давно обещал их познакомить, и книжка была прекрасным предлогом. Тогда Даль взял свою книгу и пошел сам - без всяких рекомендаций! - представляться первому поэту русского Парнаса Александру Пушкину.
Даль пишет: «Я взял свою новую книгу и пошел сам представиться поэту. Поводом для знакомства были «Русские сказки». Пяток первый Казака Луганского. Пушкин в то время снимал квартиру на углу Гороховой и Большой Морской. Я поднялся на третий этаж, слуга принял у меня шинель в прихожей, пошел докладывать. Я, волнуясь, шел по комнатам, пустым и сумрачным – вечерело. Взяв мою книгу, Пушкин открывал ее и читал сначала, с конца, где придется, и, смеясь, приговаривал «Очень хорошо».

Пушкин поддержал идею Владимира Ивановича составить "Словарь живого великорусского языка", а о собранных Далем пословицах и поговорках отозвался восторженно: "Что за роскошь, что за смысл, какой толк в каждой поговорке нашей! Что за золото!" Пушкин вдруг замолчал, затем продолжил: «Ваше собрание не простая затея, не увлечение. Это совершенно новое у нас дело. Вам можно позавидовать – у Вас есть цель. Годами копить сокровища и вдруг открыть сундуки перед изумленными современниками и потомками!»
Так по инициативе Владимира Даля началось его знакомство с Пушкиным, позднее переросшее в искреннюю дружбу, длившуюся до самой смерти поэта.
В 1833 году В.И. Даль женится на Юлии Андре, которая родила ему двоих детей и умерла в 1838 году в 22 года во время третьих родов вместе с новорожденной дочкой. В 1840 г. Даль в 39 лет женится во второй раз на дочери отставного майора Екатерине Львовне Соколовой (1819 –1872), которая родила ему трех дочерей, но сама всю жизнь страдала мучительной ипохондрией, поэтому была никудышней женой и матерью.
Женившись на Андре, он переводится в Оренбург чиновником особых поручений при военном губернаторе В.А. Перовском. А вскоре туда же приехал Пушкин, чтобы по живым следам собрать материалы для задуманной им "Истории Пугачева", которую цензура заставила переименовать в «Историю пугачёвского бунта».
Пушкин быстро собрал уникальные материалы о пугачевском восстании, доверительно поговорив со многими участниками и свидетелями событий. Но сделать это ему удалось только с помощью Даля. Жители края, репрессированные за поддержку Пугачева, опасались каждого неизвестного им человека. К тому же большинство из них были старообрядцами, и Александра Сергеевича они первоначально приняли за антихриста (за длинные ногти на руках).
А Даль уже успел завоевать большое доверие местного населения. Он и помог другу наладить доверительные отношения с жителями, и Пушкин узнал от них много такого, чего ни в каких архивах не найдешь.
Вместе с Далем поэт объездил все важнейшие места пугачевских событий, вернулся домой и быстро написал "Историю Пугачева".

В 1836 году губернатор Перовский был возведен в сенаторы и перебрался в столицу. С собой он взял и Даля, определив его, как "надежного человека", к своему брату Льву Перовскому - министру внутренних дел, у которого Владимир Иванович занял пост начальника министерской канцелярии, то есть стал правой рукой министра.
Пушкин радостно приветствовал возвращение друга, многократно навещал его, интересовался лингвистическими находками Даля. Александру Сергеевичу очень понравилось ранее неизвестное ему слово "выползина" - шкурка, которую после зимы сбрасывают ужи и змеи, выползая из нее. Зайдя как-то к Далю в новом сюртуке, Пушкин весело пошутил: "Что, хороша выползина? Ну, из этой выползины я теперь не скоро выползу. Я в ней такое напишу!" - пообещал поэт. Не снял он этот сюртук и в день дуэли с Дантесом. Чтобы не причинять раненому поэту лишних страданий, пришлось "выползину" с него спарывать.
К сожалению, пушкинисты до сих пор не считают Даля другом Пушкина, полагают его просто знакомым поэта, каковых у того было немало. Но такая оценка противоречит событиям скорбных дней Александра Сергеевича. Если Даль был лишь "простым знакомым" поэта, остается непонятным, почему он оказался самым доверенным его врачом? Почему именно Даль, а не домашний доктор Пушкиных Спасский, закрыл глаза усопшему гению русской литературы? Почему некролог о смерти поэта составил не придворный лейб-медик Арендт, приглашенный к умирающему Пушкину, и не домашний врач, а Даль? Почему умирающий Александр Сергеевич передал свой золотой перстень-талисман с изумрудом не кому-либо из родных, а Далю со словами: "Даль, возьми на память"? А когда Владимир Иванович отрицательно покачал головой, Пушкин настойчиво повторил: "Бери, друг, мне уж больше не писать". Почему пушкинский сюртук-выползину, пронзенный пулей убийцы, супруга поэта Наталья Николаевна передала именно Далю?
Родные поэта не пригласили Даля к умирающему. Он сам узнал об этом несчастье на другой день и тут же приехал. Застал погибающего друга в окружении знатных врачей. Кроме домашнего доктора поэта осматривал придворный лейб-медик Арендт и три доктора медицины. И все они совершили страшную медицинскую ошибку, если не сказать преступление. Они отняли у больного главное - надежду на выздоровление. Не зря говорится, что умирающий и за соломинку хватается, что надежда умирает последней. А Арендт сказал поэту в лицо: "Рана ваша очень опасна, и к выздоровлению вашему я не имею надежды".

Добил Александра Сергеевича император Николай I. Получив от Арендта заключение о неминуемой смерти Пушкина, он буквально подтолкнул его к могиле, прислав зловещую записку: "Любезный Александр Сергеевич, если нам не суждено видеться на этом свете, прими мой последний совет - старайся умереть христианином". Пушкин сник и велел позвать священника.
Даль старался исправить профессиональную ошибку медицинских светил, мобилизовать жизненные силы друга, вернуть ему надежду на выздоровление. Пушкин радостно приветствовал друга и, взяв его за руку, умоляюще спросил: "Скажи мне правду, скоро ли я умру?" И Даль ответил профессионально верно: "Мы за тебя надеемся, право, надеемся, не отчаивайся и ты". Пушкин благодарно пожал ему руку и сказал облегченно: "Ну, спасибо". Он заметно оживился и даже попросил морошки, а Наталья Николаевна радостно воскликнула: "Он будет жив! Вот увидите, он будет жив, он не умрет!"
С появлением Даля у постели больного поэта в его семье воскресла надежда на благополучный исход. Но, видимо, было уже поздно: великосветские лекари в первый же день ранения так основательно подорвали душевные и физические силы поэта, что Даль уже ничего не мог сделать.
Он не отходил от умирающего друга до последнего его вздоха. Все другие врачи под разными предлогами вышли из комнаты, оставив поэта умирать на руках друга.
Владимир Иванович составил медицинскую записку о последних часах Пушкина, закончив ее горестно: "Жизнь угасла". За беззаветную преданность Даль и унаследовал перстень Пушкина с изумрудом. Владимир Иванович пытался вернуть его вдове, но Наталья Николаевна запротестовала: "Нет, Владимир Иванович, пусть это будет вам на память. И еще я хочу вам подарить пробитый пулей сюртук Александра Сергеевича".
Эти реликвии Даль хранил всю свою жизнь. И когда в 1849 - 1859 гг. управлял нижегородским удельным имением, они были с ним в Нижнем Новгороде. Теперь эти памятные вещи в Пушкинском музее Санкт-Петербурга.
Протокол вскрытия тела А.С. Пушкина,
написанный В.И.Далем
"Пуля пробила общие покровы живота в двух дюймах от верхней передней оконечности подвздошной кости правой стороны, потом шла, скользя по окружности большого таза, сверху вниз, и, встретив сопротивление в крестцовой кости, разбила ее и засела где-нибудь поблизости".
Дантес выстрелил на расстоянии 11 шагов крупнокалиберной свинцовой пулей. Пуля проскочила между тонкими и слепой кишкой "в одном только месте, величиной с грош, тонкие кишки были поражены гангреной. В этой точке, по всей вероятности, кишки были ушиблены пулей".
Существует мнение, что по меркам современной Пушкину медицины, его ранение не было смертельным. Иначе говоря, царские придворные доктора Иван Тимофеевич Спасский и Николай Федорович Арендт были присланы государем для того, чтобы просто-напросто "залечить" поэта. А В.Даля позвал сам Александр Сергеевич.
С 1841 года Даль снова в Петербурге. Он чиновник особых поручений при министре внутренних дел, статский советник (почти генерал). В те далекие времена министерство внутренних дел было не только силовой структурой: оно ведало здравоохранением и статистикой, следило за исправным поступлением податей и сооружением памятников, отвечало за выполнение карантинных правил и снабжение народа продовольствием. В этих условиях у Даля, понятно, много дел, и, как свидетельствуют его биографы, он успешно справлялся с ними.
В сентябре 1845 в доме у Даля прошло первое заседание Русского географического общества. По замыслу Владимира Ивановича, оно должно было всячески способствовать собиранию памятников быта и словотворчества. Вскоре во все концы России был разослан “Этнографический циркуляр” – руководство для описания “местных обрядов, поверий, рода жизни, семейного и домашнего быта простолюдина, притчи, сказки, скороговорки, причитания думы… простолюдинов язык в выражениях своих, оборотах, слоге, складе и в словах”. И вскоре в столицу потекли ручейками подобные материалы, сливаясь в полноводную реку.
В 1848 году над Далем снова нависла угроза ареста за рассказ "Ворожейка", в котором власти усмотрели "порицание действий начальства". Героиня рассказа, цыганка-гадалка, ловко одурачила полицейского. Власти восприняли это как поклеп на себя. Соответственно доложили императору, от которого Даль получил выговор. А министр внутренних дел граф Перовский, у которого Владимир Иванович был правой рукой - начальником министерской канцелярии, заработал царское замечание.
В. А. Перовский ценил Даля как честного и надежного помощника, но царское замечание нельзя было проигнорировать. Министр вызвал начальника своей канцелярии и поставил перед ним условие: "Служить - так не писать, писать - так не служить". Но Владимир Иванович не мог не служить, потому что это был единственный доход его большой семьи из девяти душ: он с женой, его мать и сестра жены, пятеро детей. И не писать уже не мог (первая книга Даля, "Русские сказки", вышла еще в 1832 году, а потом его сделали знаменитым "Были и небылицы Казака Луганского").
Даль оказался в сложном положении, ожидая со дня на день нового ареста. К счастью, его не последовало, но опасность оставалась. 28 января 1849 года Владимир Иванович писал другу М. Н. Погодину: "Неприятностей, кроме высочайшего выговора, мне не было, но, вероятно, будет со временем, когда захотят доброхоты припомнить, что он-де уже попадался. В чем - это все равно, был замечен, и довольно".
Спас доверенного помощника министр Перовский, при котором Даль служил чиновником особых поручений еще в те поры, когда министр был оренбургским губернатором. По совместительству министр служил председателем департамента уделов, имения которого находились во многих губерниях. Вот он и предложил Далю: уезжай из столицы на службу управляющим удельным имением в любую губернию. Перовский предлагал Московскую, но Даль выбрал Нижегородскую.

В Нижегородской губернии у Даля “под рукой” оказалось 35 тысяч крестьян, принадлежавших царской семье. Их селения разбросаны по всей губернии, и, стало быть, снова были поездки, поездки, поездки. Даль хлопочет об улучшении быта своих подопечных, строит больницу, учреждает училище для крестьянских девочек. Но выполнял дела и помельче. Позже крестьяне, знавшие Даля, вспоминали: “Там борону починил, да так, что нашему брату и не вздумать, там научил, как сделать, чтобы с окон зимой не текло да угару в избе не было, там лошадь крупинками своими вылечил, а лошадь такая уж была, что хоть в овраг тащи”.
Но к началу десятого года пребывания в Нижнем Новгороде у Даля до предела обострился несколько ранее возникший конфликт с новым губернатором, покровителем воров и взяточников. Он не пошел на мировую, предлагавшуюся ему, а направил губернатору письмо, в котором, между прочим, писал: «Чиновники Ваши и полиция делают, что хотят, любимцы и опричники не судимы. Произвол и беззаконие господствуют нагло, гласно. Ни одно следствие не производится без посторонних видов, и всегда его гнут на сторону неправды. В таких руках закон - дышло: куда хочешь, туда и воротишь...»
Это письмо осенью 1859 года привело к естественной отставке (“по болезни”). Кончилась жизнь служилого человека Даля, которую он, верный своему принципу: “Я полезу на нож за правду, за Отечество”, прожил достойно. К счастью, у Даля оставалось еще 13 лет второй, творческой жизни, благодаря которой мы знаем и помним его имя.

Эта вторая жизнь Даля охватывает события более чем полувекового периода. Ее отсчет ведут с того дня, когда девятнадцатилетний мичман по дороге из Петербурга к месту своей службы на Черном море записал п е р в о е полюбившееся ему слово народной речи. За первым словом последовали второе, третье, десятое...
Ежедневное общение с простыми людьми, проникнутое сочувствием к их судьбе, конечно, умножало словарные запасы Даля. Но оно имело и другое следствие: сын выходца из Дании буквально на глазах превращался в истинно русского человека.

.
Регулярные занятия словарем в конце концов привели к тому, к чему и должны были привести: Даль стал прекрасным специалистом своего дела (как теперь бы сказали - диалектологом), досконально знавшим все русские наречия.

 Десять нижегородских лет - это и несколько опубликованных на разные темы статей, и вышедшая из печати книга “Матросские досуги” - нечто вроде популярной хрестоматии), - и приведенные в порядок словари языка офеней (бродячих торговцев), шерстобитов, петербургских мошенников (эти словари первоначально предполагалось издать в виде приложения к Толковому словарю), и, наконец, подготовленный к печати сборник “Пословицы русского народа”. Сборник получился уникальный. В него вошли более 30 тысяч пословиц, из которых предшественники Даля опубликовали только 6 тысяч, т. е. одну пятую часть.
В 1859 г. В.И. Даль выходит в отставку и переезжает в Москву на Пресню (ныне Большая Грузинская, д.4/6 ). Он решает заниматься только научной и литературной работой, направить все усилия на подготовку к печати словаря русского народного языка. Трудился он денно и нощно, порою приходя в уныние от непосильного, как ему казалось, замысла. И тогда в рукописи в качестве примера к тем или иным статьям словаря появлялись горькие присловья: “Словарь – труд натужный”, “Тогда будет досуг, когда вон понесут”.

К 1863 году словарь был подготовлен к печати, и встал вопрос о денежных средствах. У Академии наук их не нашлось. Помогли, по-современному выражаясь, спонсоры, давшие в общей сложности 5,5 тысячи рублей. Даль приступил к изданию словаря.

Но вот читатели получили долгожданный “Словарь живого великорусского языка” и... пришли в недоумение: что же такое у них в руках? Недоумевал и Даль: “Сам даже не знаю, что у меня вышло”. А вышло вот что: капитальное справочное руководство принципиально нового типа (само словосочетание толковый словарь введено Далем и получило распространение лишь после него), уникальная энциклопедия русского быта, очень полное описание ремесел и промыслов, своеобразный компендий взглядов Даля по самым разным вопросам, и, наконец, увлекательная книга для чтения.
С выходом в свет “Толкового словаря” к Далю пришла всероссийская и мировая слава. Он получил за словарь Ломоносовскую премию от Академии наук, премию Дерптского университета. Географическое общество отметило труд Даля Константиновской золотой медалью. Общество любителей российской словесности присудило ему звание почетного члена. Несколько позже его избрали почетным членом Академии наук.
Но Даль не тщеславен, он иронизирует по поводу своей известности и продолжает работать: пишет небольшие повести и сказки для детей, усердно собирает слова, пропущенные в первом издании словаря, готовя второе издание. Увы, оно появилось лишь через десять лет, после кончины великого языковеда.
За год до своей смерти Владимир Иванович получил свидетельство того, что его род по отцовской линии – отнюдь не датский, а чистейше – русский. Якобы, предки Даля, богатые старообрядцы, вынуждены были при царе Алексее Михайловиче бежать из России в Данию, спасаясь от гонений. Владимир Иванович с душевной радостью перешел из лютеранства в православие
Также он объяснил это желанием быть похороненным на одном кладбище с женой, чтобы детям не пришлось ездить на разные кладбища...
Примерно в этот же период меценат Третьяков уговорил Даля позировать Перову для портрета, который теперь висит в Третьяковской галерее
22 сентября 1872 года Владимир Иванович продиктовал своей дочери последнее слово для нового издания словаря, и через несколько часов его не стало.
Похоронен самый великий луганчанин, обессмертивший собственным именем свою и нашу родину в Москве на Ваганьковском кладбище.

Познавательные статьи:



Коммуникативные барьеры и пути их преодоления

Рынок недвижимости. Сущность недвижимости

Решение задач с использованием генеалогического метода

История происхождения и развития детской игры