Софистическо-скептическая и платоническая альтернативы. Специфика восточной аксиологии

↑

▷ Содержание

Стр 1 из 3Следующая ⇒

Жажда обретения твердой ценностной почвы под ногами в исторической ситуации, когда трещину дали все прежние системы ценностей – равно и просветительски-рационалистические, и традиционно-религиозные1, – та­ков социально-политический и культурный запрос эпохи, давший импульс рождению теоретической аксиологии.

2. Основные аксиологические парадигмы

до эпохи ценностного кризиса

Важнейшей же идейной причиной рождения аксиологии ста­ли труды одного-единственного незаурядного мыслителя, чье творчество впитало в себя все противоречия и изломы своей эпохи, которые отразились не только в текстах исключительной философской глубины и силы, но и в трагических колли­зиях его судьбы. Имя этого человека – Фридрих Ницше.

Это не означает, что теоретической проблематикой ценностных суждений и ценностного отношения к миру вплоть до последних десятилетий XIX века никто не занимался. Здесь можно указать на важнейшую роль аксиологических идей в наследии немецкого философа Р.Г.Лотце и ряда других германских мыслителей, на ценностную проблематику в творчестве Ф.М.Достоевского и B.C.Соловьева, к идеям которых мы еще не раз будем возвращаться.

Выделяя фигуру Ницше, мы хотим подчеркнуть его особые заслуги в плане широты и мощи постановки проблемы ценностей, оказавших поистине шоковое воздействие на мировую философскую и культурологическую мысль, включая тех же Соловьева и Виндельбанда. Именно с волюнтаризмом и нигилизмом ницше­анского толка как закономерного следствия европейского эгоцентризма и рацио­нализма ведет заочную полемику Ф.М.Достоевский, особенно если вспомнить его «Братьев Карамазовых» и «Преступление и наказание». Никто до немецкого мыслителя с такой беспощадной суровостью и трезвостью не ставил диагнозов своей эпохе и никто дотоле не подвергал критике ни религиозные, ни сциентист­ские предрассудки с такой проницательной пристрастностью и художественным мастерством.

Сколь бы парадоксально это ни звучало, но сама яркая теоретическая непра­вота Ницше, его воинствующий нигилизм оказали на философию, и уж тем более на аксиологию, гораздо большее позитивное влияние, нежели тома добропоря­дочных профессорских тривиальностей. Ницше нельзя творчески повторить (это впоследствии приводило только к суетному эпатажу и бездарному эпигонству), но уроки его приходится периодически творчески повторять, ибо вся последующая аксиологическая традиция – это в сущности всегда явная или неявная творче­ская полемика с немецким мыслителем, а итоговый труд Ницше «Воля к власти»,

¹ Именно в это время наблюдается массовый рост религиозной индифферентности параллельно с ростом числа оккультно-мистических сект, а церковь все больше сращивается с государством и превращается в типич­ный социальный институт, выполняющий идеологические функции. Наглядную картину кризиса Русской право­славной церкви в этот период дает книга митрополита Вениамина: Митрополит Вениамин (Федченков). На ру­беже двух эпох. М., 1994.

носящий знаменитый подзаголовок «Опыт переоценки всех ценностей», – свое­образное афористическое резюме предшествующих ценностных исканий с четко обозначенной собственной нигилистически-аксиологической позицией.

С кем же борется и на кого из предшествующей философской традиции опи­рается Ницше в своих попытках проложить новые ценностные тропы в истори­ческой ситуации, когда «умер» не только христианский Бог, но стал неудержимо рассыпаться и силившийся заменить его механический идол эпохи Просвещения?

Ницше выглядит безудержным бунтарем и абсолютным ни­гилистом лишь на первый взгляд. На самом деле у него есть явные идейные пред­шественники в аксиологических исканиях прошлого, а не только заклятые враги, против которых направлено острие его критики. В сущности он совершенно четко подмечает две главных, с самого начала резко оппозиционных друг другу линии в понимании ценностного бытия человека. Одна из этих линий столетиями домини­ровала в европейской культуре и лишь во времена Ницше вроде бы стала сдавать свои почти незыблемые ранее позиции. Другая всегда находилась «в подполье» и лишь в эпоху кризиса рубежа веков получила возможность как бы вырваться на поверхность культурного бытия.

Имеются в виду софистическо-скептическая и платоническая линии в ис­толковании природы человеческих ценностей. В наши задачи не входит написание эмпирической истории аксиологии, посему мы остановимся только на ключевых теоретических идеях обоих альтернативных подходов, сохраняющихся в сущности неизменными, несмотря на все разнообразие их концептуального варьирования в разные эпохи и в разных культурных традициях.

Мы не будем также подробно касаться истории аксиологических идей, как они обсуждались в рамках восточной философской традиции, ибо это потребовало бы отдельного обстоятельного разговора, выходящего далеко за рамки собственно метафизической философской установки. Отметим лишь, что в рамках, скажем, индийской философии, питавшейся божественным авторитетом Вед и Бхагавадги-ты, дилемма, подобная дилемме платонизма и скептицизма, не могла быть сфор­мулирована в принципе.

Дело в том, что восточная мысль в ее классическом выражении попросту не знает жесткого разведения философии и религии, теоретического и практического разума¹, равно как и жесткой связки философии с наукой. Да и ценность в восточ­ном миросозерцании ни в коем случае не является субъективным человеческим переживанием или общественным порождением, а всегда сопрягается с понятием закона (дао, дхармой или ритой), понимаемого не только как природный, но и как моральный, и как социальный, и как жизнеустроительный закон.

¹ Эта дилемма в рамках европейской культурной традиции в четком виде была введена Аристотелем, пи­савшим, что практический ум основывается на воображении и стремлении, что «от созерцающего ума он отлича­ется своей направленностью к цели» (Аристотель. Сочинения. В 4 т. Т. 1. М., 1976. С. 442).

Главная ценность для восточного сознания – это всеобщая законосообраз­ность бытия в единстве истины и блага, красоты и порядка. Нарушение этой законосообразности в любой части природного целого наносит вред всему кос­мическому организму и влечет за собой неотвратимое возмездие сеятелю хаоса. Человек здесь ответственен за свои поступки не только перед другим человеком, но и перед всем мировым целым. Ценности же собственно человеческого пла­на (этические, правовые, семейные и т.д.) онтологичны в самом подлинном смысле этого слова – они укоренены в глубочайших недрах космического бытия.Разумом эти ценностные законы и законосозидающие ценности до конца понять невозможно. Их истоки могут интуитивно созерцать, личностно проживать и персонифицировать только мудрецы и духовные подвижники, находящиеся уже по ту сторону привычных для нас понятий добра и зла, прекрасного и безобраз­ного.

Весьма показательна в этом плане «Бхагавадгита» – величайший памятник мировой религиозно-философской мысли. Основной сюжет «Гиты» – помощь бога Кришны воину Арджуне в преодолении его сомнений на поле боя по поводу того, стоит или не стоит исполнять свой долг воина-кшатрия? Чем же Кришна, принявший облик возничего боевой колесницы, убеждает Арджуну в необходи­мости исполнения своего социально-нравственного долга, а в конечном итоге – в незыблемом ценностном порядке всех вещей мироздания? Глубиной своих теоре­тических рассуждений об основных категориях индийской религиозно-философ­ской мысли: карме и дхарме, йоге и майе? Несомненно. За счет того, что дарует Арджуне возможность непосредственного видения собственной всеобъемлющей и всеустрояющей божественной сущности? Безусловно. Но не это главное.

Главное же состоит в том, что в своем земном облике и поведении, в абсолют­но жертвенном и абсолютно при этом свободном служении падшему миру, Кришна лично воплощает мировой закон-ценность. Он свидетельствует об его истине соб­ственной праведной жизнью. С одной стороны, его облик экзистенциально бли­зок и понятен человеку (какой-то там возница колесницы!), а с другой – Кришна грозен в своей идеально-трансцендентной мощи, ибо простому смертному такое божественно-свободное бытие не по силам. Но то, что не по силам сегодня, будет по силам завтра.

Между божественными и земными ценностями восточная мысль не вырывает непроходимой пропасти, ибо само живое всезнание и творческое совершенство Кришны – доказательство достижимости и жизненности ценностного идеала. Выполняй свои социальные обязанности добросовестно, стремись к совершенству в своем деле, жертвуй низшим в себе ради высшего – и ты обязательно обретешь (не в этой жизни, так в последующих!) и совершенное религиозно-философское знание, и совершенное – законосообразное, и гармоничное – индивидуальное бытие. Такова цементирующая и устремляющая роль живого идеала в аксиологии традиционной восточной культуры¹.

¹ Более подробно о ценностях традиционной восточной культуры в их сравнении с западной см. работы отечественных авторов: Григорьева Т.П. Дао и Логос (встреча культур). М., 1992; Меликов В.В. Введение в текс­тологию традиционных культур (на примере «Бхагавадгиты» и других индийских текстов). М., 1999; а также давнюю, но не потерявшую своего значения работу индийского автора: Ranganathananda Swami. Eternal Values for a Changing Society. Calcutta, 1960.

Познавательные статьи:



Техника прыжка в длину с разбега

Организация работы процедурного кабинета

Области применения синхронных машин

Оптимизация по Винеру и Калману