А.С.Пушкин — «К еврейскому вопросу»

↑

▷ Содержание

⇐ ПредыдущаяСтр 3 из 3

5. Ахилл в вертепе Кентавра

Более понятными стали и два вопроса, изложенные потом в письме Н.И.Гнедичу 23 февраля 1825 года. Но особенно понятным — до прозрач­ности становится «Послание Гнедичу», которое относится к 1832 году.

С Гомером долго ты беседовал один,
Тебя мы долго ожидали…

За семь лет да этого послания:

«Брат говорил мне о скором соверше­нии вашего Гомера. Это будет первый классический, европейский (заметьте, не русский, а европейский: прим. авт) подвиг в нашем отечестве (и, вдруг, странная добавка: авт.) — чорт возьми это отечество».

На первый взгляд, в послании Гнедичу много иронии. Но это только на поверхностный взгляд тех, кто не желает вникнуть в суть борьбы различ­ных кланов и группировок вокруг всегда политически острого творчества Пушкина.

И светел ты сошёл с таинственных вершин
И вынес нам свои скрижали.
И что ж? Ты нас обрёл в пустыне под шатром,
В безумстве суетного пира,
Поющих буйну песнь и скачущих кругом
От нас созданного кумира.
Смутились мы, твоих чуждаяся лучей
В порыве гнева и печали
Ты проклял ли, пророк, бессмысленных детей,
Разбил ли ты свои скрижали?

Вот как эта легенда о взаимоотношениях народа Израиля и его бога передана в Библии (Второзаконие, глава 9) в изложении от имени[17] пророка Моисея:

Второзаконие 9, 15-17.

 «15 Я обратился и пошел с горы, гора же горела огнём; две скрижали завета были в обеих руках моих;

 16 и видел я, что вы согрешили против Господа, Бога вашего, сделали себе литого тельца, скоро уклонились от пути, которого [держаться] заповедал вам Господь;

 17 и взял я обе скрижали, и бросил их из обеих рук своих, и разбил их пред глазами вашими».

В послании Гнедичу хорошо просматривается некоторая ирония в отношении мифологизированного сознания иудеев. И даже если он и соглашается в своём письме с Гнедичем в «отношении сходства песенной поэзии обоих народов», то причины к созданию мифов еврейского и греческого народов он видит «совершенно различными».

Попробуем разобраться в подлинных причинах создания «песенного эпоса древних иудеев» — и прежде всего претендующего на этот статус — Ветхого Завета. Зачастую причины религиозных воззрений народов лежат в сфере социально-экономического характера.

Отвечая Гнедичу на вопрос: «Разбил ли ты свои скрижали?» — Пушкин по сути говорит об истинных причинах создания Библии, ибо, именно в ней многие исторические события искажены, дабы утаить истинную цель её создателей. У Пушкина есть своё понимание истинных целей тех, кто опекал Моисея:

О, ты не проклял нас. Ты любишь с высоты
Скрываться в тень долины малой
Ты любишь гром небес, а также внемлешь ты
 Жужжанью пчёл над розой алой,

О том, как любят уходить в «тень долины малой», т.е. прятаться за спины других деятели, имена которых, в отличие от имени Моисея, не сохранились, разпространяться не стоит. А вот что означает выражение «но также внемлешь ты жужжанью пчёл» в контексте послания пояснить следует.

В год написания «Послания» Пушкин специальным письмом сетует А.Х.Бенкендорфу:

«… литературная торговля находится в руках издателей “Северной пчелы”; критика, как и политика, сделались их монополией. От сего терпят бедственный ущерб все литераторы, не находящиеся в приятельских отношениях c издателями “Северной пчелы”.»

Кто же эти издатели? Они хорошо известны: Булгарин, Греч, Сенковский — именно они были инициаторами литературной травли Пушкина. Поэтому поэт с иронией далее продолжает:

Таков прямой поэт. Он сетует душой
На пышных играх Мельпомены
И улыбается забаве площадной,
И вольности лубочной сцены.

Очень актуален в этой части Пушкин и останется актуальным до тех пор, пока дух торгашества не будет изгнан из цеха литераторов и других творческих работников. Ведь и в наше время всегда есть те, кто готов писать о чём угодно, лишь бы хорошо платили. О таких Пушкин замечает:

То Рим его зовёт, то гордый Илион,
То скалы старца Оссиана,
И с дивной лёгкостью меж тем летает он
Вослед Бовы или Еруслана.

«Скалы старца Оссиана» — выражение, изпользуемое как пра­вило, с иронией в отношении больших затратам без всякой пользы. Хорошо известно, что представители «бого­из­бранной нации» много преуспели в миссии не только «экономических», но и «культурных» посредников между различными народами. В любом случае они всегда имели от этой миссии прямой гешефт. Так было во времена Пушкина, ничто не изменилось и в наши дни. Гинзбург, Маршак, Пастернак больше преуспели в переводах, чем в собственном творчестве.

Однако, роль культурного посредника много сложнее роли торга­ша. Она требует не просто хорошего знания языка, но ещё и глубинно­го освоения духовных корней народа, в культуре которого пытается творить посредник, поскольку «… язык — это не только словарь, но и сущность. Не способ общения, но нация, то есть национальная культура, такая же органичная как род, племя».[18]

Вот только один пример.

Советский читатель знаком с сонетами Шекспира во многом благодаря перево­дам С.Я.Маршака. Сонет № 146:

Моя душа, ядро земли греховной,
Мятежным силам отдаваясь в плен,
Ты изнываешь от нужды духовной,
А тратишься на роспись внешних стен.

А вот хорошо известное начало пушкинского «Пророка»:

Духовной жаждою томим,
В пустыне мрачной я влачился,
И шестикрылый серафим
На перепутье мне явился.

Понятно, что слова «дух», «духовный» в русском и английском национальном возприятии не могут отличаться сильно друг от друга. Но, если для англичанина, упо­требляющего универсальный глагол «to want» (хотеть, желать, нуждать­ся) простительно не отличать оттенки между «жаждой» и «нуждой», то словосочетание «духовная нужда» — не может не резать слуха русского человека

Пушкин это прекрасно чувствует и потому в уже упомянутом выше письме Гнедичу, задорно и с иронией вопрошает переводчика:

«Но, отдохнув после Илиады, что предпримите Вы в полном цвете ге­ния, возмужав в храме Гомеровом, как Ахилл в вертепе Кентавра?»

«Почему с иронией?» — спросит возмущенный читатель.

По преданию, отец Ахилла Пелей, отдал сына на возпитание своему другу, кентавру Хирону. А кормил Хирон Ахилла мозгами медведей и печенью львов.

Все слова, аллегории, метафоры не случайны эпистолярном наследии Пушкина. Читать его письма мало; необходимо ещё знать столько, сколько знал Пушкин, чтобы прочесть эти письма. И в его письмах иногда важ­но не только слово, но даже буква, а потому понять истинную оценку, которую она даёт своим респондентам — не просто.

«Я жду от Вас эпической поэмы, — обращается он к Гнедичу с тре­бовательной укоризною, — “Тень Святослава скитается не воспетая”, — писали Вы мне когда-то. А Владимир? А Мстислав? А Донской? А Ермак? А Пожарский?»

Так Пушкин даёт понять, что в России своих героев достаточно: их не ме­ньше, чем в Греции или в древнем Израиле или Иудее — и далее — одной лишь буквой он всё ставит на место: «История народа принадлежит Поэту».

Внимательно изучая переписку Пушкина, нам ни разу не удалось встретить (за исключе­нием данного письма), чтобы слово «поэт» было написано с большой бук­вы. В данном случае Пушкин даёт понять Гнедичу, что возпеть историю своего народа (а не пере­вести чужие песни), дано лишь большому поэту, и тогда выражение «в полном цвете гения» рядом с «Поэтом» звучит почти как насмешка.

«Специалисты-пушкиноведы» обольют дилетантов[19] ядом презрения за такую «насмешку» и приведут тьму аргументов, доказывающих исключительно уважительное отношение Пушкина к Н.И.Гнедичу. Но интересно, как бы они прокомментировали такую оценку Пушкиным перевода «Илиады», сделанные Гнедичем:

Крив был Гнедич поэт, преложитель слепого Гомера,

Боком одним с образцом схож и его перевод.

 И всё-таки, без понимания всех обстоятельств и связанного с ними времени, даже обращение типа «милостивый государь, Вашего превосходи­тельства покорнейший слуга Александр Пушкин» к главе третьего отделения А.Х.Бенкендорфу мало что может прояснить. А вот три строчки «Евгения Онегина» с необычным пушкинским примечанием дают убедитель­ные доказательства насмешливого отношения Первого Поэта к поэтическим упражнениям Н.И.Гнедича. Итак, хорошо известное хре­стоматийное начало сорок седьмой строфы первой главы романа:

Как часто летнею порою
Когда прозрачно и светло
Ночное небо над Невою…

— неожиданно для читателя сопровождается поразительно многословным Примечанием:

«Читатели помнят прелестное описание петербургской ночи в идиллии Гнедича:

Вот ночь; но не меркнут златистые полосы облак.
Без звёзд и без месяца вся озаряется дальность.
На взморье далёком сребристые видны ветрила
Чуть видных судов, как по синему небу плывущих.
Сияньем безсумрачным небо ночное сияет,
И пурпур заката сливается с златом востока:
Как будто денница за вечером следом выводит
Румяное утро. — Была то година златая,
Как летние дни похищают владычество ночи;
Как взор иноземца на северном небе пленяет
Слиянье волшебное тени и сладкого света,
Каким никогда не украшено небо полудня;
Та ясность, подобная прелестям северной девы;
Которой глаза голубые и алые щёки
Едва оттеняются русыми локон волнами.
Тогда над Невой и над пышным Петрополем видят
Без сумрака вечер и быстрые ночи без тени;.
Тогда Филомела полночные песни лишь кончит
И песни заводит, приветствуя день восходящий.
Но поздно; повеяла свежесть на невские тундры;
Роса опустилась ................
Вот полночь: шумевшая вечером тысячью весел,
Нева не колыхнет; разъехались гости градские;
Ни гласа на бреге; ни зыби на влаге, все тихо;
Лишь изредка гул от мостов пробежит над водою;
Лишь крик протяжённый из дальней промчится деревни,
Где в ночь окликается ратная стража со стражей,
Всё спит......................»

Ну, как? Понятно, что тяжело читать столь напыщенное, да ещё гекзаметром изложенное описание белых ночей. Как правило, кроме специалистов, никто его и не читает. Но уж, пожалуйста, потрудитесь прочесть полностью, так как сам Пушкин, ценивший «краткость, как сестру таланта» не только прочёл, но и переписал всю эту поэтическую вычурность в примечание. Зачем? Нам представляется, — с единственной целью — показать, как писать не следует. Предметный урок не только для его современников, но и потомков. А что касается «на­смеш­ки», то здесь лучше, чем наш современник — русский поэт А.Горбунов, пожалуй, и не скажешь:

Пытаясь тщетно перенять
Чужих мелодий завитушки,
В трясине квакают лягушки…
Им тоже хочется летать![20]

Ну, а в конце письма Гнедичу — о самой торгашеской сущности, о том, во имя чего пишутся сами «песни» и «остроумные предисловия» к ним.

«Когда Ваш корабль, нагруженный сокровищами Греции, входит в пристань при ожидании толпы, стыжусь говорить о моей мелочной лавке № 1. Много у меня начато, ничего не кончено. Сижу у моря, жду перемены погоды. Ничего не пишу, а читаю мало, потому что Вы мало печатаете».

Тут что ни слово, то загадка, однако, понять можно — при желании. «Корабль, нагруженный сокровищами» — может быть только торговым кораблем, а лавка, хоть и «мелочная», но всё-таки под номером «первым». Каково?! Здесь «унижение паче гордости» и… обвинение в торгашестве.

«Ну, уж и обвинение, да ещё и в торгашестве», — возмутится проницательный читатель.

«Именно в торгашестве», — поскольку Пушкин, может один из немногих современников, обладая прозорливостью гения, пре­красно разбирался не только в художественный достоинствах Библии, но понимал и социально-экономические причины её создания.

«В начале было дело»[21], — к такому выводу приходит Фауст у Гёте, постигнув глубинную сущность самого эзотерического произведения «Нового Завета» — «Евангелие от Иоанна»[22]. Пушкин не вступал в «единоборство с Гёте», как это посчитал В.Бурсов[23]. Пушкин пошёл дальше Гёте и при внимательном ознакомлении с Ветхим Заветом, назвал это «дело» — «торговым», о чём и высказался в комментируемом здесь письме Н.И.Гнедичу от 28 февраля 1825 года. Если у кого-то есть сомнения на сей счёт, — пусть внимательно прочтёт первую книгу Торы — «Бытие», после чего получит убедительное доказательство того, что вся она пронизана славословием духу торгашества. Истории, так красочно в ней описанные, внушают читателю, что продаётся и поку­пается всё: от права первородства и отеческого благословения отдель­ной личности до свободы целого народа. В данном случае — египетского. Цены устанавливаются соответственно: от тарелки чечевичной похлёбки до собственной родной земли.

«И купил Иосиф всю землю Египетскую для фараона, потому что про­дали египтяне каждый своё поле; ибо голод одолевал их» (Бытие, 47:20).

«Да разбирался ли Пушкин в экономике?» — возразит читатель-скептик.

Есть прямые свидетельства интереса поэта к трудам его современников-экономистов. Что же касается самих проблем экономики, то представляется, изу­чал он их — «по первоисточникам», а не по газетным статьям. Так, характеризуя познания Онегина в этой области, он словно бы мимоходом замечает:

Бранил Гомера, Феокрита,
Зато читал Адама Смита
И был глубокий эконом,
То есть умел судить о том,
Как государство богатеет
И чем живёт и почему
Не нужно золото ему
Когдапростой продуктимеет.

«Простой продукт» выделено петитом самим поэтом не случайно, что говорит о его глубоком знании предмета не в пример многим нашим современникам, считающим, что рост сбережений населения, а не «про­стого продукта», годного к употреблению, свидетельствует о том, что «государство богатеет». На самом деле данный факт говорит лишь о росте инфляции в стране, в которой кредитно-финансовая система (КФС) замкнута по отношению к глобальной КФС.

Ну, это все свидетельство негативного отношения поэта к «культур­ному» посредничеству представителей «богоизбранной» нации. Что ж, есть в письмах Пушкина недвусмысленное выражение такого отношения и к их «экономическому» посредничеству.

В феврале 1825 года в письме к брату Л.С.Пушкину из Михайловско­го:

«У меня произошла перемена в министерстве: Розу Григорьевну я принуждён был выгнать за непристойное поведение и слова, которых не должен я был вынести. А то бы она уморила няню, которая начала от неё худеть. Я велел Розе подать мне счёты. Она показала мне, что за два года (1823 и 4) ей ничего не платили(?). И считает по 200 руб. на год, итого 400 рублей, — По моему счёту ей следует 100 руб. Наличных денег у ней 300 р. Из оных 100 выдам ей, а 200 перешлю в Петербург. Узнай и отпиши обстоятельно, сколько именно положено ей благостыни и заплачено ли что-нибудь в эти два года. Я нарядил ко­митет, составленный из Василья, Архипа и Старосты. Велел перемерить хлеб и открыл некоторые злоупотребления, т.е. несколько утаенных чет­вертей. Впрочем, она мерзавка и воровка. Покамест я принял бразды правления».

Факт примечательный. Многие русские дворяне имели в качестве упра­вляющих своих имений евреев, и не было более «страшных посред­ников», чем эти хитрые и изворотливые дельцы, прекрасно знающие конъюнктуру торгового дела в России. Многим «высокородным» помогли они разорится, а себе составить изрядный капитал. Не удивительно, что и у Пушкина были причины относиться к ним с большим недоверием и презрением.

В сентябре 1832 года поэт в Москве по делам наследства своей жены у П.В.Нащокина. Он регулярно пишет Наталье Николаевне и делится своими впечатлениями о нравах московского дворянства:

«Нащокин мил до чрезвычайности. У него проявились два новые лица в числе челядинцев. Актёр, игравший вторых любовников, ныне разбитый параличом, и совершенно одуревший, монах, перекрест из жидов, обвешанный веригами, представляющий нам в лицах жидовскую синагогу и расска­зывающий нам соблазнительные анекдоты о московских монашенках, (…) Каков отшельник? Он смешит меня до упаду, но не понимаю, как можно жить окружённым такою сволочью».

Да, что и говорить, эпитеты далеко не лестные по отношению к пред­ставителям «богоизбранного» народа. Если же привести здесь некоторые оценки, дающие представление о его понимании «еврейского вопроса», не потерявшего актуальности и в наши дни:

Гляжу: гора. На той горе
Кипят котлы, поют играют,
Свистят и в мерзостной игре
Жида с лягушкою венчают[24],

— то при желании, можно даже обвинить Пушкина в антисемитизме. Однако достаточно ознакомиться с его эпиграммой на Булгарина, чтобы убеди­ться, что такое обвинение не выдерживает никакой критики:

Не то беда, что ты поляк:
Костюшко лях, Мицкевич лях!
Пожалуй, будь себе татарин, —
И тут не вижу я стыда;
Будь жид — и это не беда;
Беда, что ты Видок Фиглярин.

Нет, не по национальному признаку отрицал Первый Поэт России представителей «богоизбранного» народа. На то были особые причины, которые можно понять, познакомившись с нравственными установками Пушкина, изложенными в письме к Л.С.Пушкину в октябре 1822 года.

В нём поэт даёт советы вступающему в жизнь младшему брату. Не стоит забывать, что советы эти следует отнести на счёт представи­телей «высшего света», т.е. того круга людей, от которого зависела карьера молодого дворянина.

«Тебе придётся иметь дело с людьми, которых ещё не знаешь. С самого начала думай о них всё самое плохое, что только можно вообразить: ты не слишком сильно ошибёшься. Не суди о людях по собственному сердцу, которое, я уверен благородно и отзывчиво и, сверх того, ещё молодо; презирай их самым вежливым образом: это — средство оградить себя от мелких предрассудков и мелких страстей, которые будут причинять тебе неприятности при вступлении твоём в свет[25]. Будь холоден со всеми; фамильярность всегда вредит; особенно же остерегайся допускать её в обращении с начальниками, как бы они ни были любезны с тобой. Они скоро бросают нас и рады унизить, ког­да мы меньше всего этого ожидаем. Не проявляй услужливости и обуздывай сердечное расположение, если оно будет тобой овладевать; люди этого не понимают и стихийно принимают за угодливость, ибо всегда рады судить по себе о других. Никогда не принимай одолжений. Одолжение, чаще всего, — предательство. Избегай покровительства, потому что это порабощает и унижает[26].

Я хотел бы предостеречь тебя от обольщений дружбы, но у меня не хватает решимости ожесточить тебе душу в пору наиболее сладких иллюзий[27].

То, что я могу сказать тебе о женщинах, было бы совершенно беспо­лезно. Замечу только, что чем меньше любим мы женщину, тем вернее можем овладеть ею. Однако, забава эта достойна старой обезьяны XVIII столетия. Что касается той женщины, которую ты полюбишь, от всего сердца желаю тебе обладать ею.[28]

Никогда не забывай умышленной обиды, — будь немногословен или смолчи и никогда не отвечай оскорблением на оскорбление[29].

Если средства и обстоятельства не позволяют тебе блистать, не старайся скрывать лишений, скорее избери другую крайность: цинизм своей резкостью импонирует суетному мнению света, между тем как мелочные ухищрения тщеславия делают человека смешным и достойным презрения[30]».

И заканчивает это письмо Пушкин советом:

«Никогда не делай долгов; лучше терпи нужду; поверь, она не так ужасна, как кажется, и, во всяком случае, она лучше неизбежности вдруг оказаться бесчестным иди прослыть таковым. Правила, которые я тебе предлагаю, приобретены мною ценой горького опыта. Хорошо, если бы ты мог их усвоить, не будучи к тому вынужден».

Столь подробное изложение этих правил нам представляется необходимым, во-первых, потому что в них виден человек в 23 года сформировав­шийся совершенно, а, во-вторых, благодаря этим правилам, можно лучше понять неприятие Пушкиным той нравственности, которая отчуждает человека от его человеческой сущности. Корни этого отчуждения лежат в духе торгашества, который формируется в человеке под воздействием прак­тической потребности и своекорыстия.

Пусть читателю не покажется странным, но современниками Пушкина были не только Гёте и Карамзин, но и Маркс. Прокомментированное выше «Послание Гнедичу», написанное в 1833 году, увидело свет лишь в 1841 год. Через два года двадцатипятилетний Маркс напишет работу «К еврейскому вопросу», в которой он специально заострит внимание на духе торгашества, который свойственен еврейству. Но то ли он действительно не понимал, то ли не захотел понять того, что до него уже понял Первый Поэт России: источником духа торгашества является Библия. Будучи внуком двух раввинов Маркс, конечно знал «Ветхий» и «Новый» заветы, а занимаясь исследованием законов развития общества, должен был бы понимать и социально-экономические причины, побудившие хозяина еврейства к созданию Библии. Но уже в самом начале статьи Маркс даёт читателю понять, что не будет искать источника духа торгашества в Библии:

«Поищем тайны еврея не в его религии, — поищем тайны религии в действительном еврее».

 И после такого введения переводит решение вопроса в чисто мирскую область:

«— Какова мирская основа еврейства?» — спрашивает Маркс и сам себе отвечает:

— Практическая потребность, своекорыстие.

— Каков мирской культ еврея?

— Торгашество!

— Кто его мирской бог?

— Деньги!

— Что являлось, само по себе, основой еврейской религии?

— Практическая потребность, эгоизм![31]

 Деньги, — продолжает Маркс, — это ревнивый бог Израиля, перед лицом которого не должно быть никакого другого бога. Деньги низводят всех богов человека с высоты и обращают их в товар. Деньги — это всеобщая, установившаяся как нечто самостоятельное, стоимость всех вещей. Они потому лишили весь мир — как человеческий мир, так и природу их собственной стоимости. Деньги — это отчуждённая от человека сущность труда и его бытия; и эта чуждая сущность повелевает человеком и человек поклоняется ей».

Однако, деньги, сами по себе (и кредитно-финансовая система, основой которой они являются) не могут быть ни плохими, ни хорошими, поскольку в процессе продуктообмена они действительно являются всего лишь «отчуждённой от человека сущностью» — своеобразной технологической средой. А вопрос, на который Маркс почему-то не захотел ответить, совсем в другом — что это за мировоззрение, на основе которого сформировалась кредитно-финансовая система, обращающая в рабство всех людей, в том числе и евреев, после чего «эта чуждая сущность начала повелевать человеком и человек стал поклоняется ей». В отличие от Маркса, Пушкин хотя и опосредованно (насколько позволял жанр пьесы) — в поэтической форме ответил на этот вопрос и показал, что такое мировоззрение формируется Библией.

Так в «Скупом рыцаре» он даёт портрет не просто еврея-аптекаря, любящего деньги, но и ростовщика Жида, который делает деньги «из воздуха». И хотя внешне в сцене встречи ростовщика-жида с рыцарем Альбером всё происходит почти как у Маркса,

ЖИД

Деньги? — деньги
Всегда, во всякий возраст нам пригодны;
Но юноша в них ищет слуг проворных
И, не жалея шлёт туда, сюда.
Старик же видит в них друзей надёжных
И бережёт их, как зеницу ока.

АЛЬБЕР

О! Мой отец не слуг и не друзей
В них видит, a господ; и сам им служит,
И как же служит? как алжирский раб,
Как пёс цепной.

— тем не менее, за 14 лет до Маркса Пушкин в этой «маленькой трагедии», обвинив в безчеловечном заговоре жида-ростовщика с жидом-аптекарем, ответил на вопрос о природе мировоззрении, которое формирует такие психологические типы. Уверенный в могуществе денег, ростовщик-еврей предлагает рыцарю услуги жида-аптекаря.

ЖИД

Смеяться вам угодно надо мной —
Нет; я хотел… быть может, вы… я думал,
Что уж барону время умереть.

АЛЬБЕР

Как! отравить отца! и смел ты сыну…
Иван! держи его. И смел ты мне!…
Да знаешь ли, жидовская душа.
Собака, змей! что я тебе сейчас же
На воротах повешу.

По сути Пушкин здесь выносит смертный приговор ростовщичеству, а два года спустя — в «Подражании Данте» — объясняет, почему приговор так суров:

И дале мы пошли — и страх обнял меня.

Бесенок под себя поджав копыто,

Крутил ростовщика у адского огня.

Горячий капал жир в копчёное корыто,

И лопал на огне печёный ростовщик.

А я: «Поведай мне: в сей казни что сокрыто?»

Вергилий мне: «Мой сын, в сей казни смысл велик;

Одно стяжание имев всегда в предмете,

Жир должников сосал сей злой старик

И их безжалостно крутил на нашем свете.

Согласитесь, что такие оценки Марксу не под силу.

Обращая внимание на роль денег в человеческом общении, мы это делаем не случайно, поскольку сегодня явно просматри­вается политика на усиление роли этой «отчуждённой сущности бытия» в качестве приоритетной общественной ценности и потому хотелось бы, чтобы руководство страны предвидело возможные последствия такого понимания нравственности.

«Воззрение на природу, складывающееся при господстве частной собственности и денег, есть действительное презрение к природе, практическое применение её; природа хотя и существует в еврейской религии, но лишь в воображении».

И всё-таки Марксу в статье «К еврейскому вопросу» не удалось совсем обойти вниманием еврейскую религию:

«То, что в еврейской религии содержится в абстрактном виде — презрение к теории, искусству, истории, презрение к человеку, как самоцели, — это является действительной, сознательной точкой зрения денежного человека, его добродетелью».[32]

 Из той же работы Маркса можно понять, почему евреи, как правило, являются всего лишь интерпретаторами чу­жого и редко способны создавать своё в силу религиозных воззрений, свойственных их атеизму, из которого и следует «презрение к теории, искусству, истории». И Маркс (был моложе Пушкина на 19 лет), словно следуя за великим русским поэтом, пытается объяснить, почему «корабль Гнедича» может перевозить лишь «чужие сокровища».

Чтобы «возпеть тень Святослава, Владимира или Мстислава», мало питаться «мозгами медведей», надо быть ещё и в душе русским.

«Химерическая национальность еврея есть национальность купца, вообще денежного человека», — заключает Маркс.

Понятно, напиши что-либо подобное русский иди представитель любой другой нации в наше время, а не 150 лет назад, ярлык национа­листа, шовиниста и антисемита ему был бы обезпечен. Но главное другое — это никогда не только не могло бы быть напечатано многомиллионными тиражами, но и никогда не увидело бы света, как и многое из того, что написано Пушкиным, окажись он нашим современником. Но еврей Маркс, который как никто знал еврейство, имел право даже на такую характеристику:

«Еврейство не могло создать никакого нового, мира; оно могло лишь вовлекать в круг своей деятельности новые, образующиеся миры и мировые отношения, потому, что практическая потребность, рассудком которой является своекорыстие, ведёт себя пассивно и не может произвольно расширяться; она (практическая потребность) расширяется лишь в результате дальнейшего развития общественных отношений» (К.Маркс, Ф.Энгельс, Соч., т. 1, стр. 411).

Это высказывание Маркса следует понимать как своеобразное пояснение Пушкину тщетности того, чего ожидал он услышать от Гнедича. Разумеется, что Пушкин, как и Маркс, отрицая еврея не по национальному признаку, а по тому духу практической потребности, эгоизму, который всегда сопут­ствует торгашеству, сумел почувствовать этот дух торгашества сквозь красивую масонскую упаковку, на которой в виде рекламы привле­кательно смотрелись лозунги свободы, равенства и братства.

Ещё в на­чале XIX века он понял, что «груз богатый шоколата» — не для русского на­рода. Ну, а болезнь, даже «модная», если она к тому же ещё и «пода­рена» — так, что с того; кто ею заболел — переболеет да и поправится (если не помрёт). Поэт понимал, что России нужно лекарство от своих собственных болезней, а чужие, да ещё «модные»?

«Всё утопить», — решает пушкинский Фауст.

 Исторические пути движения в Россию носителей «модной болезни» были хорошо известны Пушкину. Реальные же, то есть экономические причины их миграции из Испании столетие спустя в художественной форме последовательно изло­жит большой популяризатор космополитизма в «Испанской балладе»[33] — Лион Фейхтвангер.

«Корабль испанский трехмачтовый» — это галион, единственный из всех кораблей того времени, силуэт которого при взгляде со стороны борта ассоции­руется с семисвечником — символом масонства.

Все знают, что Пушкин в процессе работы над своими произведениями, часто набрасывал пером довольно тонкие по содержанию рисунки. Мог рисовать и испанский галион, а поскольку, в период работы над Фаустом, изучая по Библии масонские легенды и будучи превосходным мастером сравнений, он мог обратить внимание и на некоторое сходство масонского символа с силуэтом корабля. Отсюда — «корабль испанский трехмачтовый» — галион, а не каравелла (на каравелле 300 человек никак не разместить). Но даже если Пушкин и не рисовал кораблики, и не делал осознанно такого намёка, то приведённая ассоциация — «галион — семисвечник» — объективная данность по количеству наличествующих в силуэте галиона выступающих частей: от кормы к носу — 1) вершина кормового флагштока, 2) вершина бизань-рея, 3) вершина бизань мачты, 4) вершина грот-мачты, 5) вершина фок-мачты, 6) вершина мачты на бушприте (бонавентур-мачта — вышла из употребления в XVII веке), 7) княвдигед (называвшийся в Испании «галионом», что и дало название классу судов), — наделка на корпусе приблизительно на уровне верхней палубы в форме площадки, выдающейся по направлению в нос под бушпритом, которая была на галионах очень длинной (вышла из употребления во второй половине XIX века, успев дать название «гальюн» корабельному отхожему месту, поскольку изпользовалась не только для работ с парусами на бушприте, но и для отправления физиологических надобностей).

После изгнания из Испании, евреи с награбленным, благодаря тор­говле вообще и золотом в особенности, действительно, большей частью бежали морем в Гол­ландию и оттуда уже разпространились по Европе. В Россию они двига­лись, в основном, через Польшу.

Да, с Польшей у России всегда были отношения довольно сложные. В литературном деле поляки, а вернее польские евреи, в тридцатые годы прошлого века, играли особенную роль. В этой связи, здесь умес­тно привести примечание к статье В.Ф.Одоевского «О нападениях петер­бургских журналов на русского поэта Пушкина»:

«Тогдашняя “Северная Пчела”, вообще весьма любопытная, вся напол­нена такими штучками. Поляки крепко стояли друг за друга. Вновь по­явившаяся в недавнее время странная мысль о превосходстве какого-то польского шляхетского просвещения над русским постоянно уже проводи­лась тогда в разных видах. Тогдашняя цензура не обратила на это вни­мание, и издания вроде “Северной пчелы” считались тогда самыми бла­гополучными. Такой взгляд цензуры давал этим изданиям возможность сколь возможно чернить всё русское, а в особенности писателей, не принадлежавших к польское партии. Недаром поляков воспитывали иезу­иты», — заканчивает В.Ф.Одоевский.

В начале «Размышлений» было приведено одно изречение, которым неод­нократно в своих работах пользовались основоположники научного ком­мунизма, мечтавшие о создании на земле высоконравственного общества. Это изречение мы имели смелость назвать антибиблейским не в силу наших ате­истических убеждений, а потому, что увидели социально-экономиче­ские причины создания Библии, т.е. увидели в ней выражение реальных интересов тех, кто ещё на заре человеческой цивилизации поставил своей целью сделать «мирского бога — деньги — всемирным богом».

«Безнравственные средства не могут привести к нравственной цели». Этого принципа во все времена придерживались все, кто определял истинную ценность тех или иных событий в истории не по словам, а по делам изполнителей. При этом форма подачи всякой идеи могла меняться в зависимости от особен­ностей таланта художника, как, например, у Ф.М.Досто­ев­ского:

«Все счастье мира не стоит одной единственной слезы ребёнка».

Содержание — никогда.

7. Историк строгий гонит нас…

Конечно, историю творят народы, но пишут — индивиды. И не всегда, как мы уже не раз убеждались, в отечественной, особенно послереволюционной истории, в документах (лите­ратурных и исторических) эти индивиды выражают интересы народа. Зачас­тую — это своекорыстные, эгоистические интересы определённых социальных групп и кланов. Изложенные в высокохудожественной форме и талантливо, они имеют одну лишь цель — затмить свет истины. Такие «творцы истории» видят в народах стадо баранов, недостойных приобщения к свету истины[34]. И можно безконечно поражаться прозорливости поэта, его последовательности в деле разоблачения спекулятивных приемов мифотворчества, культотворчества, боготворения. Сегодня, когда наша пресса взахлёб и с каким-то даже сладострастием творит из бывшего культа «отца народов» — культ «зло­дея народов», смешивая причинно-следственные обусловленности бытия и упорно скрывая главное — обыкновенную, и в чём-то даже трагическую сущность человека, который в труднейший период становления Русской цивилизации, своей волей предотвратил её разпад, сравните, как Пушкин в гениально-кратком произ­ведении с ироническим названием «Герой» разоблачает культовую возню, а главное, показывает истинный, неприкрытые цели «поэтов», которые то ли по недомыслию, то ли из циничных соображений занимают­ся не нужным народу боготворением. И совсем неважно, что у Пушкина в споре «друга» с «поэтом» предметом исследования является Наполеон, а в спорах наших современников о роли личности в истории — Сталин. Важнее другое — эпиграфом к «Герою» взят евангельский вопрос: «Что есть истина?»

Да, слава в прихотях вольна,
Как огненный язык, она
По избранным главам летает,
С одной сегодня исчезает
И на другой уже видна.

Так, несколько отстранено, начинает «Друг» разсуждения о внеш­них проявлениях «культа», после чего объясняет — пока ещё не причины, а лишь опасные последствия циничного манипулирования сознанием масс:

За новизной бежать смиренно,
Народ безсмысленный привык,
Но нам уж то чело священно,
Над коим вспыхнул сей язык.

Многие за годы перестройки уже успели убедиться, что не всякая «новизна» идей является признаком их адекватности жизни, а народ, бездумно бегущий за «новизной», действительно становится «безсмысленным народом», то есть толпой. И Пушкину (здесь он выступает в роли «Друга») здесь важно вскрыть механизм превращения народа в толпу и потому он задаёт вопрос «Поэту», бездумному почитателю нового «культа».

Когда ж твой ум он поражает
Своею чудною звездой?

И «Поэт» отвечает, что его воображение более всего поражено тем, как «Герой»

Нахмурясь, бродит меж одрами
И хладно руку жмёт чуме
И в погибающем уме
Рождает бодрость…

При этом «Поэт» уверен, что увековечивание в стихах такого поступка «героя» сделает и поэта, и героя великими на века, но на заливисто-восторженную тираду «Поэта» «Друг» сначала указывает на истинных «пастухов» обоих (поэта и героя):

Мечты поэта —
Историк строгий гонит вас!

— а затем даёт представление о подлинных целях «строгих историков» — скрыть свет истины:

Увы! Его раздался глас —
И где ж очарованье света!

(Важно, что в конце этой утверждающей фразы стоит возклицательный, а не вопросительный знак).

Но Пушкин не был бы Пушкиным, если бы не довёл «исследование» до конца. Есть много современных «пушкинистов», навязывающих читателю версию о незаконченности, фрагментарности отдельных произведений Пушкина. Нет, Пушкин, как никто, вполне владел тайной завершения любого своего творения. И здесь он совершает почти невозможное — показывает как всякий почитатель «культа», хочет он того или нет, невольно становится циничным «писакой», который ставит «возвышающий обман» в основополагающий принцип своего творчества, т.е. превращается в изполнительного борзописца «строгого исто­рика».

Да будет проклят правды свет,
Когда посредственности хладной,
Завистливой, к соблазну жадной
Он угождает праздно! Нет!
Тьмы низких истин мне дороже
Нас возвышающий обман…

Последние слова «Поэта» — подлинный образец саморазоблачения.

И, не оставляя сомнений в цинизме своих намерений, понимая, что без необходимого камуфляжа его «Герой» предстанет в глазах «посредственной толпы» непривлекательно, вдруг в растерянности возклицает:

Оставь герою сердце! Что же
Он будет без него? Тиран…

Последнее слово за «Другом», т.е. за Пушкиным:

— Утешься… —

Ведь всё сказано почти за сто лет[35] до того, как наши фидеисты приступили к сотворению «положительного» культа Сталина, а полвека спустя — они же, в соответствии с требованиями времени, — культа «отрицательного».

Портрет Сталина, который нам рисуют сейчас средства массовой информации (очень любопытны в этом плане детско-арбатские сказки[36]) — сделан по известному шаблону, который разсмотрен нами выше при анализе психологического портрета царя Ирода Великого. Грубая работа — слишком хорошо видны «ослиные уши» хозяев таких борзописцев.

8. Пушкин и «ток истории»

Немногим личностям, даже широко образованным и наделённым от природы глубочайшей проницательностью, удавалось понять подлинное течение «тока истории»[37], прикосновение к которому всегда было небезопасно. Что касается «современной истории», то в отношении её Б.Пастернак как-то заметил, что «современная история есть изоляция на проводе: электрическому току она не помеха». В такой «искренности» просматривается некоторый цинизм: профаны (по терминологии масонов — непосвященные) не поймут, а придёт время и меткое определение вместе с автором останется на скрижалях истории. Одновременно это и предупреждение всем прошлым и будущим «ясновид­цам», что прикосновение к «току истории», т.е. «нарушение её изоляции» — смельчаку может грозить гибелью.

В России таких, имевших смелость прикос­нуться к «току истории», было немного и как правило, после их гибели, так называемое «общественное мнение», тщательно охраняющее изоляцию «тока истории», вешало на них ярлык — «сам смерти искал, да ещё предсказывал её в своём творчестве», или «имел неуравновешенный характер», жертва «злого рока — судьбы», «на гениях природа отдыхает» и т.д. По существу же вся их вина была в том, что они не желали соучаствовать в оболванивании народа «строгими истори­ками».

Неслучайно в одном из своих писем М.П.Погодину Пушкин так прямо и заметил по этому поводу: «Публика наша глупа, но не дoлжно её мо­рочить».

Да, Пушкин и его современники были, судя по их жизни, диалектиками[38] более их потомков, которые так часто путают причины со следствиям. Достаточно вспомнить с какой ясностью вскрывал В.Ф.Одоевский истинные мотивы деятелей Французской революции 1791 года в своей статье «О вражде к просвещению, замечаемой в новейшей литературе», написанной для пушкинского «Современника» в 1835 году:

«... литература вопреки общепринятому мнению, есть всегда выражение прошедшего. (…) В старой Европе ужа­сы конца XVIII столетия отозвались в нынешней литературе по той простой причине, почему идиллическая и жеманная поэзия прежнего времени ото­звалась в век терроризма[39]».

И добавляет в примечании, что он имел в виду:

«Известно, что Робеспьер и компания писали нежные мадригалы».

Вот вам и образец применения диалектического метода при анализе реального участия личностей в конкретных исторических событиях. Жаль, что наши современники не обращают внимания на эту сторону «двигателей прогресса». Пушкин, разделяя данную точку зрения, оценил статью по достоинству:

«Думаю № 2 «Современника» начать статьею вашей дельной, умной и сильной».

В то время в журнале, редактируемом А.С.Пушкиным уже разворачивалась полемика между реалистами (в современной интерпретации — материалистами) и идеалистами.

«… совершенно другие я понятия имею о действительности и реализме, чем наши реалисты и критики. Мой идеализм реальнее ихнего… Ихним реализмом — сотой доли реальных, действительно случившихся фактов не объяснить. А мы нашим идеализмом пророчим даже факты. Случалось».

Так Ф.М.Достоевский отвечал своим критикам на обвинения его в идеализме.

 Это тот самый Ф.М.Достоевский, который в 1871 году в письме Н.Н.Страхову из Дрездена, отвечая на его вопросы о Парижской Коммуне, словно перекликался с пушкинским «Андреем Шенье»:

«Они рубят головы — почему? Единственно потому, что это всего легче. (…).

Я обругал Белинского, более как явление русской жизни, нежели лицо: это было смрадное, тупое и позорное явление русской жизни. Одно из­винение — в неизбежности этого явления. И уверяю вас, что Белинский примирился бы теперь на такой мысли: «А ведь это оттого не удалась Коммуна, что она всё-таки прежде всего была французская, т.е. сохра­няла в себе заразу национальности. А потому надо приискать такой на­род, в котором нет ни капли национальности и который способен бить как я свою мать (Россию). И с пеной у рта бросился бы вновь пи­сать поганые статьи свои, позоря Россию, отрицая Великие явления её (Пушкина), — чтобы окончательно сделать Россию вакантною нациею, способную стать во главе общечеловеческого дела. Иезуитизм и ложь наших передовых двигателей он принял бы со счастием».

Если уж мы заговорили о мировоззрении и методах исследования истории, то пока можно принять как факт, то обстоятельство, что личности, обладавшие обостренным чувством диалектичности мира, могут предсказать (сосчитать) развитие событий иногда на столетия вперед. То есть будущее можно познать только на основе правильного анализа прошлого. Личность же, наделённая от природы обостренным чувством возприятия жизни на основе диалектического метода иногда будущее может и «сосчитать» и порою довольно точно — это в порядке вещей. А уж проверить насколько «сошёлся ответ», т.е. насколько реальная жизнь соответствует счёту — это наша задача. Но мы плохие ученики и, то ли по недомыслию, то ли по лености ума редко заглядываем в «возпоминания о будущем» «учебника жизни». Так, что упрёк Пушкина-Пророка своим современникам: «мы ленивы и не­любопытны», — это упрёк и нам, его потомкам. Вот только один пример.

9. Троцкисты в селе Горюхино

«История села Горюхина» написана Пушкиным в 1830 году. Можно согласиться с В.Кожевниковым, работником Государственного музея им. А.С.Пуш­кина, что «История села Горюхина» — это история России, но… лишь наполовину. Пушкин не только и не столько отобра­зил историю прошлую, сколько «сосчитал» историю будущую. Это произ­ведение, наряду с другими творениями Пушкина, следует понимать как завершённое. А незавершённым оно видится «пушкинистам-профессионалам» лишь потому, что творивший и толкущие творение, пользуются различ­ной методологией: «пушкиноведы» разсматривают текст сам по себе в отрыве его от истории и политики. Судить же о завершённости или незавершённости произведения следует не по планам и замыслам творца, а по результату, т.е. самому произведению. Об этом знает каждый, кто хоть раз пытался писать самостоятельно, а не по заказу. Но слава Богу, Пушкин писал не для пушкинистов, а для России и её народа.

Но о чём же всё-таки писал Пушкин в «Истории села Горюхина» и почему мы считаем, что он «ведал»? Не будем навязывать своё мнение читателю, а сошлёмся лишь на Ф.М.Досто­ев­ского, который тоже здорово «ведал» и потому в своей речи на пушкинских праздниках в 1880 г. прямо заявил: «Пушкин ещё впереди!»

Итак, соотнесем написанное Пушкиным в «Истории села Горюхина» с событиями, происшедшими в России ровно сто лет спустя, т.е. в 1930 г.

«Мрачная туча висела над Горюхиным, и никто об ней не помышлял. В последний год властвования Трифона, последнего старосты, народом избранного, в самый день храмового праздника, когда весь народ шумно окружал увеселительное здание (кабаком в просторечии именуемое) или бродил по улицам, обнявшись между собою и громко воспевая песни Архипа Лысого, въехала в село плетёная крытая бричка, заложенная парой кляч едва живых; на козлах сидел оборванный жид, а из бричкпи высунулась голова в картузе и, казалось, с любопытством смотрела на веселящийся народ. Жители встречали повозку смехом и грубыми насмешками. (NB. Свернув трубкою воскрылия одежд, безумцы глумились над еврейским возницею и восклицали смехотворно: «Жид, жид, ешь свиное ухо!…» Летопись горюхинского дьячка)»

Удивительно, но Пушкин особо выделил, что правителя нового в Российское Горюхино привез еврей, а «безумцы» поначалу глумились над «еврейским возницею». Всякий знает — кучерами, извозчи­ками, евреи никогда на Руси (вне черты осёдлости) не были — не их профессия. Это, разумеется, аллего­рия, но совершенно особого рода, то есть — на уровне «ведовства».

Вот речь нового приказчика, которую автор назвал «краткой и выра­зительной»:

«Смотрите ж вы у меня, не очень умничайте — вы, я знаю, народ избалованный, да я выбью дурь из ваших голов, скорее вчерашнего хмеля».

Или, к примеру, последний раздел, названный «Правление приказчика».

«Принял бразды правленая и приступил к исполнению своей политической системы; она заслуживает особого рассмотрения.

Главным основанием оной была следующая аксиома: чем мужик богаче, тем он избалованнее — чем беднее, тем смирнее.

Вследствие сего, старался о смирности вотчины, как о главной кресть­янской добродетели. Он потребовал опись крестьян, разделил на богачей и бедняков».

1. Недоимки были разложены меж зажиточных мужиков и взыскаемы с них со всевозможной строгостию.

2. Недостаточные и празднолюбивые гуляки были немедленно посажаны на пашню, — если же по его расчёту труд их оказывался недостаточным, то он отдавал их в батраки другим крестьянам, за что они платили ему добровольную дань, отдаваемые в холопство имели полное право откупать­ся, заплатя сверх недоимок двойной годовой оброк… Мирские сходки были уничтожены. Оброк он собирал понемногу и круглый год сряду.

Сверх того, завел он нечаянные сборы. Мужики, кажется, платили и не слишком более противу прежнего, но никак не могли ни наработать, ни накопить достаточно денег. В три года Горюхино совершенно обнищало. Горюхино приуныло, базар запустел, песни Архипа-Лысого умолкли. Ребятишки пошли по миру. Половина мужиков была на пашне, а другая служила в батраках; и день храмового праздника сделался, по выраже­нию летописца, не днем радости и ликования, но годовщиною печали и поминовения горестного».

Точка. И ещё строчка многоточия, свидетельствующая о том, что «История села Горюхина» на этом не кончается, но автор смог поведать её читателю только до этого момента. На сто лет вперед «сосчитал» Пушкин неплохо. И главного приказчика — Л.Д.Троцкого (а с ним и целую армию троцкистов), которого мировое еврейство ввезло в послереволюционную Россию и, разсмотрел и даже речи-приказы его «краткие и выразительные» услышал. Одной фразою напомнил об уничтожении демократии и про приёмы насильственной коллективизации, приведшие к обнищанию русского крестьянства, потомкам поведал.

Примеры такого «ведовства» — Пушкина можно множить безконечно, но известно, что «профессионалы-пушкинисты» навесят на них ярлык «домысла» дилетантов. Им простительно, ибо не ведают, что творят и не способны чувствовать жизнь, как таковую, и уж тем более не способны её адекватно отображать, поскольку им недоступна диалектика, как метод постижения жизни. Доказательства? Пожалуйста:

Один из самых известных и популярных в период 1920‑х гг. метафизиков-идеалистов А.В.Луначарский[40], не ведая, что творит, так писал о Пушкине в одной из своих статей:

«Добролюбов не мог не понять, что Пушкин в иных случаях был фальшивым. Пушкин был человеком до чрезвычайности уживчивым со средой, показал себя способным к очень гибкому внешнему и внутреннему оппортунизму».

Каково! Вот вам, читатель, — ваш «живой Протей», каким его видели троцкисты, призывавшие сбросить Пушкина.

Первый нарком просвещения, никогда не понимавший диалектики, не понимал и того, что обострённое чувство диалектичности мира как раз и выражается в чрезвычайной чуткости к изменению внешней среды, т.е. реального мира. А гибкое реагирование на эти изменения есть доказательство владения диалектикой жизни, а не оппортунизма. Но люди, подобные Луначарскому, склонные к конформизму (перестроились внешне, после победы революции в России, но изменить своего мировоззрения оказались неспособны), всегда готовы, ловко жонглируя терминами и скользя по понятиям, приписывать свои недостатки другим, особенно своим идеологическим противникам.

Пушкин был не просто великий русский национальный поэт. Он одним из первых прикоснулся к «току истории» и погиб. Погиб, а не «принял смерть ради сохранения некой тайны», как хотят нас уверить некоторые современные пушкинисты[41]. Пушкина уничтожили его идеологические противники за то, что он постоянно срывал покровы со всех и всяческих тайн.

Поначалу они считали, что он делает это по недомыслию, свойственному ребячеству гения, и пытались его приручить, вовлекая в масонские ложи. Но чем старше он становился, тем опаснее и острее становилось оружие гения. Он стал страшен своим ведовством и они убили его. Но за ним встали другие: Лермонтов, Тютчев, Достоевский, Есенин…

Русская земля богата «ведающими». Охранители же изоляции — «вольные каменщики» — и по сей день зорко следят, чтобы «ток истории» безпрерывно крутил их «главный двигатель прогресса» — деньги, эту «отчуждённую сущность труда и бытия человечества». К Пушкину у них особый счёт. Ведь он при жизни смело оголял «провода истории» и вот уже более полутора столетий им приходится много трудиться, заделывая изоляцию на этих проводах. Несть числа «торгующим электрикам» в храме Пушкина. Это о них В.Пикуль верно заметил в своём письме А.Гулыге:

«История в нашей стране вообще разработана безобразно плохо, мы мало что знаем (да и знать не желаем) — от этого здесь открытый простор для всяческого разбоя — и тактического, и стратегического. Главные разбойники устроили себе «малину» в Пушкинском доме, где громко чавкая, они жуют новиковых-радищевых, со смаком высасывая мозги из костей Пушкина и Льва Толстого, уже отполированные ими до нестерпимого блеска»[42].

Хотелось бы только к этому добавить, что, не чувствуя и не понимая русского языка, все эти гоцы, абрамовичи, эйдельманы, альшицы, лотманы, городины на «пиджин-русиш» разтолковывают русскому народу русского поэта и его эпоху. Желая «защитить» поэта от своего народа, Л.Васильева с неподдельным пафосом в вышеупомянутой статье «биография чуда» возклицает: «Встань он сегодня, кого бы пришлось вызывать ему на дуэль, дабы защитить своё доброе имя от посягательств».

А действительно, кого?

Радуясь, что не нашлись «утерянные» дневники поэта, автор статьи с облегчением извещает читателя: «Хорошо, что нет дневника. Не будет шума вокруг того, что поэт доверил бумаге».

Можно легко просчитать, где эти бумаги, если весь архив поэта после его смерти оказался в руках главы Третьего отделения, шефа жандармов, масона Бенкендорфа.

10. Когда мелка вода…

Так что видите, ушедший Пушкин страшен им не менее, чем при жизни, и настоящая борьба уже не с ним, а с его творчеством, началась сразу же после его смерти. Но понятие «умер» к Пушкину не применимо, как неприменимо это понятие к любому художнику, обладающему способностью чувствовать и диалектично возпринимать и описывать жизнь. «Мертвяками» ещё при жизни становятся те, кто эту жизнь пытаются «прогнуть» под себя, поскольку сами они гибки только по отношению к изгибам политики власть предержащих, а не к изменениям реальной жизни. Вследствие этого их жизненный путь отмечается устойчивым внешним благополу­чием и даже некоторой популярностью у оболваненной ими толпы, но зато и «творчество» их умирает вместе с ними.

Вот, к примеру, один из них — Евгений Евтушенко, постоянно стремящийся быть современным, в своём «Письме к Есенину[43]» заметил по поводу «корабля», который так безпокоил Пушкина в «Сценах из Фауста»:

Но наш корабль плывёт

А дальше, не ведая, что творит, он проговорился о главном точно (стихотворец, всё-таки):

Когда мелка вода,
Мы посуху вперед Россию тащим.
Что сволочей хватает,
                                   не беда

Что правда, то правда: «их корабль» пока плывёт, а Россию они, действительно, «по­суху вперёд тащат». Оттого-то русские животы и окровавлены. Они не только реки России с, их природного русла поворачивают, они и «ключи жизни» иссушили, «колодцы памяти» мерзостью космополитизма забросали. Это для них, «что сволочей хватает, не беда», а для народа русского — ох, как тяжко!

Было время, когда окололитературные деятели громили и Пушкина, и Тютчева, и Достоевского, и Есенина. Но потом, поверив, что каждый из них «хоть чуточку Есенин» — стали прикрываться лозунгом «кота Леопольда»: «Ребята, давайте жить дружно!»

Поэтому и «Письмо к Есенину» Евтушенко начинает призывом:

Поэты русские, друг друга мы браним.
Парнас российский дрязгами заселен,
Но все мы чем-то связаны родным —
Любой из нас хоть чуточку Есенин.

Так он писал в 1965 году, когда было ясно, что «их корабль» плывёт, а наш они уже посадили на мель (начало «застойного», а вернее, их застольного периода).

Прошло два десятилетия. Читатель не поверил, что каждый из них «хоть чуточку Есенин», а Иосиф Бродский, даже — новый Пушкин. Не усыпил читателя и лозунг «кота Леопольда». Более того, читатель до­вольно откровенно выразил своё негативное отношение к тому, что «его корабль тащат посуху».

Читатель почему-то продолжает искренне верить, что «наш корабль» можно снять с мели и он способен плыть самостоятельно. Посмотрите, что стало с Евтушенко, куда девалось его миролюбие. Какие ярлыки, сколько презрения, желчи и ненависти исходит из его «Вандеи» [44].

Отечественное болото,
Самодовольнейшая грязь.
Всех мыслящих, как санкюлотов,
Проглатывает пузырясь.

Ну, разумеется, право мыслить он признает только за своими, то есть теми, кто мнит себя «элитой» — «мозгом нации»; все же остальные — это «самодовольнейшая грязь».

А какие библейские истины, стекают с его «поэтического» языка в «Прелестных снах»[45]:

Я продаю себя,
                        меня все сразу.
Все — каждого,
                        и каждый — сразу всех.

В этих стихах прорывается с безсознательных уровней психики поэта главный мотив первой книги «Торы» — «Бытие». Забыл стихотворец, что во сне можно проговориться о самом сокровенном, о чем наяву принято умалчивать, и потому шпарит без запинки:

Прелестный сон…
Идёт продажа дали,
Той дали, за которую страдали.
Рассматривая хищно, кто масон там? —
Расселись спекулянты горизонтом.

Вот уж, доподлинно, не ведает, что творит! Сам задает вопросы, сам же на них и отвечает. Кто привержен духу торгашества и своекорыстия и кто есть спекулянт и маркитант, ваш Маркс всё вам объяснил в своей работе «К еврейскому вопросу». А что касается «далей», то здесь вопрос по существу: слишком поздно мы разобрались, что за разные «дали» страдали. Оттого «ваш корабль» плывёт, а наш пока — на мели.

Но чувство оптимизма нам не изменяет. И как бы ни глупа была, на ваш взгляд наша публика, сами видите — всё сложнее её дурачить. В этом подлинные причины истерики представителей «литературной элиты» по поводу любого острого выступления журналов «Наш совре­менник», «Москва», «Молодая гвардия». Но не надо бояться; никто «ваш корабль» топить не собирается, если он не пойдёт на дно сам, перегруженный «бочками злата», да «грузом богатым шоколата», либо если ваши «обезьяны» вдруг встанут к рулю. Даже «элита» в длительном плавании не может долго протянуть, имея в запасе лишь шоколат да злато. ЗАЧАХНЕТ!

Тут как раз бы и вспомнить предостережение Пушкина — Пророка:

Там царь Кашей над златом чахнет;
Там русский дух… Там Русью пахнет!

Да где вам! Когда «ваш корабль» начинает угрожающе крениться, спа­сая злато, вы на весь мир вопите: «Спасите! Нас топят неизвестные корабли, предположительно, русские». И под звон ложной тревоги вы выбрасываете за борт своих не очень удачливых попутчиков-соплеменников. И долго потом эксплуатируете мифы о катастрофах-погромах.

Глядя на это, другой великий русский поэт — Ф.Тютчев написал:

Опально-мировое племя!
Когда же будешь ты народ?
Когда же упразднится время
Твоей и розни, и невзгод,
И грянет клич к объединенью
И рухнет то, что делит нас?..
Мы ждём и верим Провиденью:
Ему известны день и час…

Мы ждём… Так не изпытывайте наше терпенье — всему есть мера. Не мешайте нам сняться с мели и наполнить ветром паруса, чтобы плыть дальше. Иначе — совет пушкинского Фауста может быть исполнен.

Это не угроза — это предупреждение.

г. Ленинград, июнь 1988 год.
Уточнения и пояснения в сносках — июль 2005 г.

[1] Мировоззрение — система субъективных образных представлений о жизни.

[2] Миропонимание складывается на основе мировоззрения и включает в себя как субъективные образные представления, так и определённое соответствие образам языковых средств, свойственных культуре личности. Если эти языковые средства распространены в обществе, то на их основе возможно взаимопонимание людей; если нет, то субъект — их носитель — говорит на только ему самому понятном языке. Является ли он самодовольным эгоистом или сумасшедшим, либо — единичным явлением будущего в настоящем — это другой вопрос.

[3] Об этом в материалах Концепции общественной безопасности см. работы ВП СССР: «Диалектика и атеизм: две сути несовместны», «Мёртвая вода», «Краткий курс…».

[4] Об этом в материалах Концепции общественной безопасности см. работы ВП СССР: «Печальное наследие Атлантиды» (“Троцкизм — это «вчера», но никак не «завтра»”, “Время: начинаю про Сталина рассказ”.

[5] Об этом в материалах Концепции общественной безопасности см. работы ВП СССР «Форд и Сталин: о том, как жить по-человечески», «Нам нужны большевики-предприниматели».

[6] Материал, которым реставратор заполняет утраты в подлиннике.

[7] Д.Д.Благой, «Душа в заветной лире». М. 1979 г.

[8] В древней Греции — изгнание граждан, почитаемых опасными для государства. Решение выносилось путём тайного голосования с помощью черепков, на которых писались имена изгоняемых. Последнее и дало название: остракон — черепок. Ныне употребляется в переносном значении, подразумевая всеобщее неприятие и гонение.

[9] А.Г.Кузьмин, «Падение Перуна», М.,1988 г.

[10] А.С. Пушкин, стихотворение — «Второе послание цензору».

[11] Во времена Пушкина на русском языке Библия ещё не была издана. Этот документ можно тогда было прочитать только на церковно-славянском. Впервые Библия на русском языке была издана в России в 1876 году.

[12] Журнал «Знамя», № 11, 1986 г., последнее интервью Г.К.Жукова Галине Ржевской.

[13] В руководимом им журнале он опубликовал антисемитскую записку-угрозу, написанную от имени общества “Память”. Было произведено расследование и выявлен автор этой записки. Им оказался обыкновенный еврейский жид.

[14] Одна из традиций сообщает, что Пифагор и Ездра был лично знакомы.

[15] «Историческое предание относит появление Септуагинты ко времени, когда в Египте царствовал Птолемей II Филадельф (282 —246 гг. до н.э.). Создание Септуагинты историческое предание приписывает семидесяти или семидесяти двум старцам (латинское septuaginta — семьдесят). Рассказ об этом событии дошёл до нас в так называемом письме Аристея Филократу, составленном не ранее II века до н.э. Согласно письму Аристея инициатором перевода Торы (Пятикнижия Моисеева) на греческий язык был Деметрий из Фалерона — библиотекарь Александрийской библиотеки (в те времена — крупнейшее книгохранилище древности). По предложению Деметрия из Фалерона Птолемей II направил в Палестину двух своих приближённых — Андрея и Аристея — с письмом к иудейскому первосвященнику Елеазару. Последний отобрал 72 переводчика и отправил их в Египет. В специальном здании на острове Фарос они совершили свой труд, занявший 72 дня. По окончанию работы Деметрий предоставил перевод александрийской иудейской общине, которая восторженно приняла его и пожелала иметь один экземпляр, а затем Птолемею II. Существует ещё одно предание, сохранённое раннехристианскими писателями (Ириней, Климент, Августин и др.): переводчики работали порознь, однако, результаты их труда совпали; рассказчики видели в этом признак особого благоволения Бога. В основе преданий лежит реально событие: создание стандартной греческой версии Пятикнижия» (И.Шифман, «Ветхий Завет и его мир», изд.1987 г.). Этот фрагмент иудейской истории освещён в двухтомной монографии французского профессора Альбера Ревиля в переводе Ф.Зелинского — «Иисус Назарянин», 1909 г.

[16] Важнейшую роль в теории Л.Н.Гумилёва играет термин «пассио­нар­ность» и другие, с ним связанные.

На стр. 266: «Итак, пассионарность — это способность и стремление к изменению окружения, или, переводя на язык физики, — к нарушению инерции агрегатного состояния среды. Импульс пассионарности бывает столь силён, что носители этого признака — пассионарии — не могут заставить себя рассчитать последствия своих поступков. Это очень важное обстоятельство, указывающее, что пассионарность — атрибут не сознания, а подсознания, важный признак, выражающийся в специфике конституции нервной деятельности. Степени пассионарности различны, но для того, чтобы она имела видимые и фиксируемые историей проявления, необходимо, чтобы пассионариев было много, т.е. это признак не только индивидуальный, но и популяционный».

На стр. 281: «Итак, пассионарность — не просто «дурные наклонности», а важный наследственный признак, вызывающий к жизни новые комбинации этнических субстратов, преображая их в новые суперэтнические системы. Теперь мы знаем, где искать его причину: отпадают экология и сознательная деятельность отдельных людей. Остаётся широкая область подсознания, но не индивидуального, а коллективного, причём продолжительность действия инерции пасcионарного толчка исчисляется веками. Следовательно, пассионарность — это биологический признак, а первоначальный толчок, нарушающий инерцию покоя, — это появление поколения, включающего некоторое количество пассионарных особей. Они самим фактом своего существования нарушают привычную обстановку, потому что не могут жить повседневными заботами, без увлекающей их цели».

На стр. 276: «Пассионарность обладает ещё одним крайне важным свойством: она заразительна. Это значит, что люди гармоничные (а в ещё большей степени — импульсивные) оказавшись в непосредственной близости от пассионариев, начинают вести себя так, как если бы они были пассионарны. Но как только достаточное разстояние отделяет их от пассионариев, они обретают свой природный психо-этни­чес­кий поведенческий облик».

«Этногенез и биосфера Земли». (изд. 3, стереотипное, Ленинград, “Гидрометиздат”, 1990 г., 528 стр., тираж 50000).

Набор признаков, необходимых для идентификации «этноса» Л.Н.Гумилёва, иногда шире, чем пять признаков в определении нации И.В.Сталина, и включает в себя даже среду обитания (природ­ную и социальную), а иногда сокращается до одного стереотипа поведения, достаточно устойчивого во времени. Стереотип поведения может быть различным, в том числе и стереотип Т.Герцля: «Группа людей общего исторического прошлого и общепризнанной принадлежности в настоящем, сплоченная из-за существования общего врага». То есть гумилёвский «этнос» можно напялить и на исторически сложившуюся нацию, народ и на псевдоэтническую мафию; потом назвать это межнациональным конфликтом; а после этого приступить к защите “малого народа” от “притеснений” со стороны боль­ших народов, отстаивающих самобытность и дальнейшее развитие своих национальных культур от посягательств псевдоэтнической мафии владеть народом как собственностью. “

Это — главная причина, почему теория «пасионарности» пропагандируется в качестве одного из достижений советской науки, ранее якобы скрывавшегося от народов ретроградами.

Кроме того, “еврейский народ” на протяжении двух тысячелетий демонстрирует ничем неистребимую “пас­си­онарность”, что льстит чувству “богоизбранности” сионо-интернацистов. Неистребимость его «пассио­нар­ности» является исключением из общего правила («пас­сионарность этноса» согласно теории выгорает примерно за 1200 лет), причины чего Л.Н.Гумилёв не потрудился объяснить.

В материалах Концепции общественной безопасности более обстоятельно о «теории пассионарности» см. работе ВП СССР “Мёртвая вода”.

[17] В материалах Концепции общественной безопасности этот эпизод библейской истории рассмотрен в работе ВП СССР “Синайский турпоход”.

[18] В.Иванов «Золотая цепь времён».

[19] Одно из определений: «дилетант» — это любитель, который легко делает то, чего не могут профессионалы.

[20] А.Горбунов, «Перекаты», Иркутск, Восточно-Сибирское книжное издательство, 1988 г.

[21] В начале было Предопределение.

[22] Латинское «verb» — одновременно «слово» и «дело». Отсюда мучения Гёте при переводе с латыни на немецкий начала «Священного писания».

[23] «Литературная газета», № 22, от 1 июня 1988 года, статья В.Бурсова — «Наедине с Пушкиным».

[24] Стихотворение А.С. Пушкина — «Гусар».

[25] Здесь налицо оценка уровня правосознания самого правящего класса и умение подняться над стереотипами поведения своей среды. Другими словами, речь идёт о презрении к людям, стоящим у власти не по заслугам своим перед обществом, а по положению в обществе. Отсюда и характер советов брату.

[26] Да, Пушкин — наш современник. Многим, вступающим сегодня на тропу делания карьеры, имеет смысл вспомнить эти советы.

[27] Удивительно, насколько он внимателен и осторожен и, несмотря на своё глубо­кое понимание жизни, не чужд сомнений. Но особенно поразительно следующее.

 [28] Всего несколько строк, но как много содержательно важного для становления нравственности молодого человека сказано. Здесь понимание того, что общение с женщиной — это всегда общение с другим, неизвестным миром и потому личный опыт, личное восприятие для другого ничего не значат. Многие склонны считать Пушкина «ловеласом», но данное здесь определение этому занятию, как «забаве, достойной старой обезьяны» не требует пояснений.

 [29] Это правило говорит о высоком чувстве собственного достоинства, из которого естественно следует необходимость отстаивать свою честь, а также честь тех, чьим защитником ты являешься.

 [30] Это правило следует признать высоконравственным не потому; что поэт проповедует в нём цинизм, а потому, что оно даёт возможность, особенно в молодости, правильно выстроить взаимоотношения отдельной лич­ности с большинством, мораль которого не воспринимается его чув­ством совести. К сожалению, очень часто, подчиняясь чувству стадности, молодой чело­век (и не только молодой) идёт на компромисс с нравственными установками, чуждыми ей.

Задолго до Ганди Пушкин не только знал, но и действовал в соот­ветствии с правилом, гласящим: «В вопросах совести закон большинства ничего не решает. Вопросы совести проверяются временем».

Поэт понимает, как трудно в подобных обстоятельствах выбрать вер­ную линию поведения и потому подчеркивает «скорее избери другую крайность», давая тем самым понять, что предлагает не самое верное средство, а лишь из всех зол меньшее, но уж достаточно определённое, потому что другая крайность «мелочные ухищрения тщеславия», по его мнению, делают человека «смешным и достойным презрения».

[31] Слова: своекорыстие, торгашество, деньги, — Маркс выделил курсивом.

[32] Всё цитируется по второму изданию Собрания сочинений: К.Маркс, Ф.Энгельс, т.1, стр. 408, 413.

[33] Лион Фейхтвангер — автор романов «Иудейская война» и «Испанская баллада», и весьма полезной для понимания той эпохи книги «Москва 1937. Отчёт о поездке для моих друзей ».

[34] Как некогда заметил М.Сервантес, «лживый историк достоин казни как фальшивомонетчик».

[35] Стихотворение А.С.Пушкина «Герой» написано 29 сентября 1830 года в Москве.

[36] Роман “Дети Арбата” А.Рыбакова был очень популярен в среде интеллигенции в годы перестройки.

[37] Термин недавно введённый в одноименной статье Ю.Полякова в газете «Советская культура», от 10 ноября 1987 года.

[38] Диалектика изначально — метод выявления и понимания истины путём постановки вопросов в некоторой последовательности и нахождения ответов на каждый из них. В материалах Концепции общественной безопасности наше понимание диалектики изложено в работе «Диалектика и атеизм», спустя 13 лет после написания первотекста настоящих комментариев к «Сценам из Фауста».

[39] Иными словами терроризм одной эпохи — следствие ухода от реальной жизненной проблематики в идеализацию и «политкорректность» — «жеманство» в предшествующие эпохи.

[40] В.И.Ленин в работе «Материализм и эмпириокритицизм» неоднократно критиковал А.В.Луначарского за «боготворение и богоискательство».

[41] Газета «Советская культура», 04.06.88 г., статья «биография чуда» Л.Васильевой.

[42] Журнал «Москва», № 6, 1988 г.

[43] Журнал «Знамя», № 4, 1988 г

[44] Журнал «Юность», № 6, 1988 г.

[45] Журнал «Юность», № 5, 1988 г.

Познавательные статьи:



Техника прыжка в длину с разбега

Организация работы процедурного кабинета

Области применения синхронных машин

Оптимизация по Винеру и Калману