Литературная карта Нижнего Новгорода

СВОБОДОВСКИЙ ФЕСТИВАЛЬ

ЗОЛОТЫЕ СЛИТКИ, НЕ ОТЯГОЩЁННЫЕ ПРИМЕСЯМИ

Как сказала профессор кафедры ЮНЕСКО Татьяна Павловна Виноградова – Александр Николаевич Свободов (1884-1950), «разумеется, был не только музейщиком, но и литературоведом, горьковедом, краеведом, педагогом, одним из основоположников гуманитарного образования в Нижнем Новгороде, он стал мостом, который осуществил транзит высоких стандартов учености и исследовательской культуры от дореволюционных учебных заведений к новым советским».

Свободов переехал в Нижний Новгород учительствовать в 1913 году. Это было в те времена, когда на улице Ковалихинская были расположены мелкие лавочки с припасами еды, кабаки, где можно было пообедать. И нижегородцы помнили, как по Ковалихинской протекала речка Ковалиха, что она начиналась от Чёрного пруда и оканчивалась в подгорном сельце Высокове. Ранее Ковалиха до 1850 году свободно текла, отражала звезды, золотой серп месяца, серебрилась, бархатная вся. Местами Ковалиха была совсем неглубока – шириной с бабий прыжок, можно было переступить её, подогнув юбку. Кое-где были положены мостки, по ним можно было перейти, чтобы купить товар в лавке. Поначалу Свободов проживал в Дворянском институте, там у него была комната внизу. Ещё многие помнят, что вначале Варварки было болото – топкое, клюквенное. А ещё овраг, что до Чёрного пруда – омутный, омываемый сточными водами и был положен мост, и ютились домишки, чьи заборы ныряли прямо в тину, как в зеленую вату. Вот и не верь после этого, что Нижний Новгород – «место мокрое, болотное, овражное», ну, истовое море пресное! Я бы сказала абрикосовое море! Но абрикосы в Нижнем Новгороде сроду не водились, а вот яблони росли, они цеплялись корнями возле Печёрской слободы, сыпали мелкие розовые наливные яблоки. По левому берегу Оки шиповник, терновник, что солдаты в засаде, чтоб не пустить противника к граду Нижнему. И утопал город в садах, цветах, в болотных ягодах.

Можно долго рассказывать о неприятных арестах Свободова, о его переживаниях, о его рвении, но выход всегда находился, и дело тут не в подавлении личной свободы, а в том, что 1917-19 годы для Свободова сопрягались с исканием правильной формы обучения. Наука филология не просто изыскана, она открыта и одновременно сокрыта. Она для взыскующих. Это не просто логос и патетика, это история и сопряжение её с новым видением мира. Наука – это всегда мост, возведенный собственными руками, каждый гвоздь, каждый сантиметр труда – праведны и вдохновенны. «Кабинет местного края», в который стекались материалы и доклады о творчестве нижегородских писателей, не просто архивное помещение, а ристалище для высоких и праведных деяний – сбора фотографий, портретов, документов, научных работ.

Само слово «краеведение», «краеведческий», «краеведный», коим мы пользуемся для обозначения места и времени, изобретено самим Александром Николаевичем, оно стало опорой для приобретения принадлежности филологии, как науки о местных писателях.

Свободов очень гордился личным знакомством и перепиской с Горьким. Тема его диссертации «Раннее творчества М. Горького», сама работа не сохранилась. Но известно, что такая имеется. Да что там скрывать, сама влюблена в раннего Горького, в его Песнь о Буревестнике. И знаю, что безумству храбрых можно спеть и не одну, и не две, а много песен, ибо они от сердца в сердце. И их самостийность вполне укладывается в сердце русское, не изъеденное червоточинами, в оголённое, в принимающее всё самое светлое.

И вот идёт Свободов по Варварке.

Вот он шагает по мосту.

Вот идёт по Ковалихинской, уже закованной каменными узлами, ставшей улицей, с рекой, что скрыта под землёй.

И чуткое слух улавливает бурлящее движение мерных вод, суженных в ручьи.

А не они ли говорливы до сих пор. Не их ли песни слышу я? Потому что живы, помнят берега свои, свои болота с красными, сочными ягодами. И прохладными ветрами.

Лишь надо подставить лицо.

И память всех до нас живущих – вот она живая.

И голоса тоже живы. И речи не окончены.

***

Русский человек всегда стремится к целостности. Поэтому сочетает несочетаемое, отколотое от той, огромной и вяжущей в общее, глыбы. Говоря о Свободове нельзя не упомянуть об Елисееве Алексее Ивановиче (1905–1980), там была дружба и наставничество. Учитель и ученик, ибо мы все учимся. Учиться надо и учиться никогда не поздно – русская поговорка. Но обучить – это не поругать и заставить, а помочь вникнуть. Любой процесс это погружение. Это проникновение. Произрастание и врастание. Мы, как растения – обучаемые, мы думающие растения. С именем Елисеева связано создание топонимики города, литкарта, построенная на литературном наследии и на биографии М. Горького. Она названа, как «достопримечательности города».

На распродаже книг я приобрела небольшую брошюру, где Алексей Иванович пишет автобиографию, именуемую «О себе несколько слов». Вот её текст в неком сокращении: «Отец мой происходил из мещан — было такое сословие — уездного городка Горбатова, работал печатником в типографии «Волгаря», затем много лет — на почте почтальоном, а мать — из крестьян, была портнихой. С восьми лет я начал учиться (правда до этого я уже хорошо читал) сперва в начальной трехлетней школе, потом в губернской первой гимназии, которая после 1917 года стала опытно-показательной школой им. Ленина (ныне школа № 1). А после средней школы я поступил в Нижегородский университет на отделение языка и литературы педагогического факультета...

Еще будучи студентом, я увлекся творчеством Максима Горького и литературным краеведением, то есть изучением местной нижегородской литературной жизни, всем, что связано с писателями-нижегородцами, а это Мельников-Печерский, и Н.А. Добролюбов, и П.Д. Боборыкин, и многие, многие другие...

Интерес к краеведению, к нижегородскому литературному гнезду и определил всю мою последующую деятельность. Уже студентом я летом работал экскурсоводом по городу, по его памятным литературно-культурным местам, выступал с лекциями о Горьком-писателе. А когда в мае 1928 года в нашем городе к 60-летию М. Горького открыли литературный музей — первый тогда в стране — мне предложили работать в нем заведующим. И я стал музейным работником, еще продолжая учиться в ВУЗе…

В музее, как директор его, я пробыл до июля 1941 года, т.е. 13 лет, но в июле, в самом начале Отечественной войны я был мобилизован и направлен служить в Особые органы Советской Армии, в органы контрразведки и пробыл в армии вплоть до конца 1945 г…

 По окончании Отечественной войны, когда демобилизовался из Армии Был я корреспондентом центральной газеты «Советская культура» и — недолгое время — работал в редакции «Литературной газеты». Но, в общем-то, вся трудовая деятельность протекала и продолжается еще в родном моем городе.

Одновременно с работой моей в музее, в издательстве, шла и моя творческая деятельность как писателя.

Написал книги «Рассказы о родном городе», «Писатели-горьковчане», «Пьесы Горького и нижегородский театр» (эта работа напечатана пока не полностью в сб-ке «Люди русского искусства»), как составитель я сделал книги «Горький на родине», «»Русские классики , «Огни зажглись», в них я участвовал и как редактор-организатор, и как автор отдельных работ.

Я много писал про Горького, что идет от моего увлечения, моего интереса к жизни и творчеству этого великого писателя, нашего земляка, причем в своих статьях о Горьком я чаще всего обращался к нижегородскому периоду жизни Алексея Максимовича.

 …с 1936 года состою членом союза писателей РСФСР.»

Именно РСФСР. Другого Союза писателей, думаю, не существует. Всё остальное – не Союз. Ибо союз - это единомышленники, а не раздробленные куски разномышленников, а подчас антагонистов.

Это были времена не отягчённые завистью. Времена, направленные в нужное и необходимое. Времена-победители.

Конечно, творчество нельзя загнать в единое русло, оно растекается, оно парадоксально, оно неотмирно. Но вот окольцевать наукой и привести в порядок его можно. Филология – это серебряный рожок, призывающий к логосу, диалектике, мифосу, пафосу. Ибо мелодии этого рожка настолько индивидуальны, что подчас описание более емко, чем охватность глубины и высоты.

И это были времена, когда обучали не только чтению, но и проникновению. Внедрению.

Не суетно, не борясь, а наоборот, помогая, подставляя плечо.

Дружески.

Возродятся ли прежние времена? Приидут ли они?

Во всяком случае, приблизить их, лечь мостом между ними - святая задача любого филологирующего, творящего, вящего человека.

И да осветятся, не смешиваясь с примесями, её золотые слитки!

Евгения Бильченко КИЕВ

   «Наоборот»

"Россия" - это, когда Ковчег тонет, и накрывает Ной его

Собственным телом, как тот солдат - амбразуру танка.

Слово "Россия" вполне уложимо в слова два "Нижний Новгород".

Он же - Питер. И он - Москва. Он же - моя Итака.

Итак, Россия - это когда умираешь без всякой "няшности",

Не надеясь на то, что "придет подмога" и защитит тебя.

В этом и соль Победы: в Победе есть что-то княжеское,

Что-то небритое, злое, доброе, обречённое и щетинистое.

Слово "Россия" есть изначально отсутствие всякой жертвы:

Жертва не выбирает: радость или беда,

Жизнь или смерть, - ее просто берут и ведут, как женщину, -

Изнасиловать... Иисус не был жертвою никогда.

Россия - это не этнос, не раса, не эрос, не вирус: Бродского

Для описания Родины - мало. Военную веху не

Преодолеешь без многостаночника заводского нижегородского.

Мама, мама, все мы твои - нижние, твои - верхние.

Иже с ними да иже с нами. Прется к облаку знамя честное,

Спасая всякого, кто в далёком гетто живёт тобою,

Волгоград, Нижний Новгород и Казань. И Ной спасает Ковчег свой.

И небо над ним - пасхальное, голубое...

                                        ** *

Мы, переросшие хиппианскую трусость своих отцов.

Мы, прячущие за аватаркой личину, лик и лицо.

Мы, не доросшие до боевой чести своих дедов.

Мы, воюющие в коробке пластикового дзюдо.

Мы, допустившие скупку Бога, страны и себя за грош.

Мы, не способные ни на пропасть, ни над ней, ни на просто рожь.

Мы, у которых одна забава: комментария длинный глист.

Мы, предавшие "пальцы в рот да весёлый свист".

Мы, боящиеся архивов шорох и "шорох снов".

Пастернака и Мандельштама в виде собак-котов

Глотающие за кофе с чаем, оттопырив мизинец свой.

Мы, не способные отвечать ни пяткой, ни головой.

Мы, раскрашенные в цвета: розовое и тьму.

Не нужные никому, с неврозами вместо мук.

Бредущие на перформансы революций со звуком "мэ"

Под симулякр призыва, оформленного как мем.

Мы, чей риск - себе перепостить забаненного репост.

Мы, за арт-салон декаданса окоп приняв и погост,

Лепечем:

- Дедушка-ветеран, возьми нас к себе взаймы!

Мы - непонятно что.

Ничто - мы.

Внуки твои - мы.

Царский певчий

Григорию Сковороде, первому философу Руси

Ты говоришь, Григорий, счастье - в Господней радости:

Просто идти вдоль ковидных стен через минное поле, рай нести

В рюкзаке за плечами, Елизавете навстречу к её капелле.

Как дождь капал? А вы, дождинки серебряные, как пели?

Научи меня так, как писал ты сам в "Разговоре" своём "об истинном".

Я - не путник пятый. Во мне - нет счастья: лишь небо твоё неистовое.

Казачий потомок, больной философ, бродячий поэт - всем порчен...

Федеральная журналистка зовёт на эспрессо с пончиками.

Со мной о политике не говорят политики, брат Григорий мой.

А все думают: "Повезло, ей хватило на Черногорию

От императорской щедрой платы за чистый голос,

За мудрый Логос и за Платона, за поседевший волос".

Григорий, ты смог придти в этот Дом: на престоле, не на шезлонге?

Да святится имя твоё, товарищ, Павел-апостол, Лонгин.

Я прячусь от мира, потопа змей, в религиях философий...

А ветра такие, ветра такие...

Как на Голгофе.

Бабушка, я не плачу

Лет до пяти я плакала в транспорте, спрятав в рукав лицо:

Меня убивали чужие люди, контролёры, билеты, сдачи.

А потом, как рукой сняло, как выкатали яйцом.

И я в счастье шепнула бабушке: "Я не плачу".

Теперь меня убивают вежливо, с наслаждением,

В грудину вбивая уже не гвоздь и даже не кол, а столб -

Столп истины - это ствол: стреляя по дребедени,

Он превращает меня в ничто, выпевающееся в стол.

Меня убивают за те стихи, за которые и любили

Те, кто считал, что стихи о них, но вышло, что не о них.

Теперь стихи мои - в секретерах Питера и Сибири:

Строки мои невечные, ибо вечность - она же миг.

И вот, я улицами бреду, бывшими мне своими,

Чисто физически среди них ещё обитая.

Вот яблоня расцветает... Вот оживает имя

На одной из табличек... Вот лепесток, летая, в полёте тает.

Вот кладбище, где хоронила, убитая третьей горстью

Вязкой, сырой, родной - безвозвратно родной - земли.

На ней лежат мои гроздья с венками, под нею - мои же кости:

Ещё лежали бы сотни лет, но истлели и не смогли.

И стали они лепестка невесомее, и взлетели: туда, к комодам и секретерам,

Где спрятаны в стол стихи.

Да святится имя твоё, Любовь, Надежда и Вера.

И глаза мои - страшные, очень страшные,

Ибо они сухи.

Фаина Цверова

ЖИЗНЬ – ИГРА

Я потому судьбу не искушаю,

Волнению в груди умерив ход,

Что будто постоянно жизнь играю

Давно: из года в год, из года в год.

Где режиссёры самых разных правил,

Учёностей и должностных границ.

И каждый роль свою играть заставил.

Сценарий вспух от множества страниц:

От хрупкого кричащего младенца

До бабушки с седою головой.

Какие странные порой коленца

Выделывались хитрою судьбой.

Тут и трагедия, и фарс, и драма,

Комедия и клоунада есть…

Теперь играю возрастную даму,

Событие, конечно, не бог весть.

Отброшу сожаленья: хватит киснуть!

Да разве я играю, я - живу

Насыщенной событиями жизнью,

Стараясь не упасть, быть на плаву!

ЦВЕТЫ

Назрел бутон нежнейшей алой розы,

Стремится к свету первый лепесток.

И стебель раздаёт шипы – занозы

Любому, кто его обидеть мог.

Ещё не роза, но и не чернавка,

Средь зелени куста он очень мил.

Сам небольшой, совсем ещё малявка,

Но к жизни путь уверенно пробил.

Так девочка невольно подрастая

Меняется – история простая.

Пора цветения ждёт впереди.

Уходит угловатость и зажатость,

В обличии проглядывает святость.

Любой цветок с природою един.

ВЛАДИСЛАВА БРОНИЦКАЯ

***

Разжимаются космические пружины.

Возвращаются исторические бумеранги.

Качаются, приходя в равновесие маятники.

Круг героев отправляет свои дружины.

Грохочут бронзовые орловские рысаки, каменные мустанги.

История ставит правильные памятники.

В мире правду освобождают в мраморе и граните.

В бронзе и меди справедливость льют.

В духе, и душах, в камне, в металле храните

Истину. Лжи на Земле не давайте приют.

Сколько было сербами вынесено, испытано

под катками многогранного, многомерного геноцида…

Но теперь в Сербском Косово памятник Караджичу вместо Клинтона.

Мемориал и стелла четникам-добровольцам Донбасса от жителей Антрацита.

История в грязных руках часто проститутка стервозней стервозного.

Но теперь история пишется по-русски, космосом, заново.

Как красивы, кстати, улицы Грозного.

Особенно, имени Рохлина и Буданова…

Какие же беды ливийцам выпали.

Огромный памятник Муаммару Каддафи

в цветущей и восстановленной Ливии, в Триполи.

По всей стране ему много памятников и эпитафий.

Мир и свобода пришли в страны Ближнего Востока, Персидского бассейна.

В Багдаде музей геноцида в тюрьме Абугрейб. Памятник племяннику Хусейна.

Мальчику-воину четырнадцати лет.

В мир вернулся исторической правды свет.

Подлинная история не выносит подлогов и имитации.

Гремит эпоха глобальной ресоветизации.

Во всем мире восстановлены памятники героям революции и Великой Отечественной войны.

И, главное – главный памятник, Советский Союз в прежних границах.

У внуков Суворова, детей Чапаева свои достойные внуки, правнуки и сыны.

Они берегут улыбки счастливые на всех детских лицах.

Антифашисты Италии поставили памятник Мозговому в Риме.

В Донбассе теперь множество памятных знаков многим героям.

Дрёмову, Ищенко, Беднову, за все дела, что продолжены были другими…

увековечены все преданные ополченцы, погибшая Троя…

В Америке закипают бронзовые стоны, каменные плачи…

Устанавливаются геноцида памятные знаки:

Сиу, могикан, камачей…

на мемориалах в Хиросиме и Нагасаки

Теперь указаны авторы бомбардировок.

Подлинная история не любит ложных примирений и рокировок.

В штате Южная Каролина огромный теперь барельеф.

Увековечивающий в трюме сидящих на цепях людей.

Настоящая история любит реванши и всегда разоблачает блеф.

Она очищается. Её будет награжден каждый герой, и проклят всякий злодей.

Народное терпение железное накалилось белым калением.

Ленинопад сменился Лениноступом

по империалистическим трупам.

Лениновосстановлением.

На постаменте в Будапеште огромный Сталин

обул свои огромные сапоги.

Что застыли? Что встали?

Где фашня недобитая? Где народа враги?

Кто с народом? Кто за народ?

Идёт глобальный Сталиноход.

Кто историю врёт? Воду мутит?

Где мой памятник в Сургуте?

От Риги до Улан-Батора,

Угрозой эксплуататорам -

Ленино-Сталино-ход.

Ленин и Сталин ведут народ.

Где подписанты сговора Беловежского? Сговора Минского?

На Лубянке огромное изваяние Феликса Эдмундовича Дзержинского.

Засиделись в Кремле гопники, воровки на доверии.

Напротив Железного Феликса памятник Лаврентию Берии.

Расцветают зорями звонницы.

Легендарнее, чем лидийские колесницы,

Гремят возвращение каменные буденовские конницы.

Где недобитое белобесие?

Где неправильные таблицы?

Всем любителям мененгеймов и колчаков,

для других петлей, петли и оков,

А для себя балов и французской булки,

вам не скрыться по закоулкам.

Каждый восстановленный бронзовый Чапаев и Ковпак

вычищает мусор: поклонников петлюр, бандер, шухевичей, коновальцев,

Отправляя их к кумирам в ад танцевать гопак.

Те, кто вешал портреты палачей, ставил им памятники, остались без пальцев.

В мире должно быть чисто.

Без либеральных фальсификаторов,

Иуд, журнашлюх, нацистов,

Паразитов-эксплуататоров.

Правильная история не терпит насилия, обрезания и кастрации.

Звучит эпоха глобальной ресоветизации.

В мире памятники героям двадцать первого века, которые будут примером.

В Мариуполе погибшим девятого мая, четырнадцатого, милиционерам.

В Харькове на Рымарской памятник героям-антифашистам.

В Одессе возле Дома Профсоюза, который теперь русского сопротивления музей.

Во всех городах мира памятники настоящим комсомольцам этого века, и коммунистам.

Появились памятники волхвам, и достойнейшим из князей.

Нет и следа от мразей, Землю кромсавших для барышей как куски пирога.

Многие не помнили истории про Иуду и Понтия Пилата.

В Киеве памятник ополченцу, спасшему маленькую дочь своего врага,

Повторением окаменевшего подвига Берлинского солдата.

Победой над жестокостью человечности

в Донбассе памятник солдата украинского,

спасшего раненую девочку. И для вечности

он и во вражьей форме правнук солдата Берлинского.

Народ, созидатель и победитель чтит доблесть воинства.

Отвага, милосердие и сострадание – важнейшие достоинства.

Разжимаются космические пружины.

Возвращаются бумеранги.

Качаются маятники.

Народные советы и дружины

сами определяют заслуги и ранги

и какие памятники

лить, обтёсывать, ставить.

Как историей править.

Открыты ворота. Отворены ставни

для правды, бывшей опальной.

Время собирать камни

справедливости монументальной.

***

Архитектор, который строит из строк

или музыку льющуюся, или застывшую,

Проверяя, как мрамором образов сок

застывает. Стекает фразою, мрамором бывшею.

Ты - художник, выплескивающий слова

Лунным светом Куинджи, морскою волною

Айвазовского, Гротта, и, даже, трава

твоих ямбов играет брагой хмельною.

Ты словами и лечишь, и греешь, и льешь

золотою молитвой их, плачами скрипок.

Собираешь в пророчества. Поишь, и пьешь

Исцеляющей правды священный напиток.

Ты бы мог одеялами слов укрывать,

Светом теплым касаться простуженных слов,

Устилать, засыпать лепестками кровать

Распустившихся фраз, светлый мой звездолов.

Драгоценнейших истин обдать мог бы жаром,

Снятых храмовой бабочкой со скрижалей,

И они бы рубиновым сердце пожаром

задержали б над стужею, удержали...

Но ты дал мне небрежно из самых пустых,

Тех, что часть суеты, что не жалко горстями

раздавать, шелухою крошить на листы,

рассыпать над непрошенными гостями...

Эхом где-то звучит , что не сбыться нам былью:

" нам не сбыться...нам не..."

И глотаю, вдыхаю слова я полынною пылью.

И они обращаются в камни...

МАРГАРИТА ШУВАЛОВА

Наталье Стручковой

Нежным взглядом ластится

Золотая даль…

Ситцевое платьице,

Кружевная шаль.

Мило, пусть и простенько…

Вновь не удержусь:

Брызнут слезы россыпью.

Слезы, но не грусть.

Это радость тихая

Катится с ресниц

Чувство многоликое

Ровно без границ.

Смотришь ты особенно -

Лада дней моих

Радужкою солнечной

Освещаешь стих.

Пусть провинциальная

В нем душа – не грех.

Радость безпечальную

Выплесну на всех..

С вечера и до светла

По траве сырой

Нашагаюсь до сыта,

Не гордясь собой,

Не прося у господа

Славы и чинов…

Нынче на вес золота

Нежность и Любовь.

Их раздам застенчиво…

Испокон веков

Тем и славны женщины

С волжских берегов.

***

Всё тише и тише шаги Командора

На древней земле, жутким веком объятой.

Всё дальше от мест, очарованных взором,

Пронзивших стихами и болью когда-то.

Уставшее сердце всё реже и реже

Пытается вспомнить о прежней отваге,-

Как сильное Слово завистников режет,

Как ветер полощет победные стяги…

Запуталось время в бесхитростной прозе.

Один на один с беспросветной печалью.

И добрая сказка растаяла в бозе,

А карее небо, над волжскою далью,

Затянуто мглою в предчувствии бури…

Походная сумка стоит у порога…

Чем дальше от тех, с кем пути разминули,

Тем лествицей в небо короче дорога.

***

От влаги весенней проснулась земля,

Душа расцвела в красоте майских кружев.

Тюльпанами вспыхнули стены Кремля…

Как мало для счастья нам всё-таки нужно,

Чтоб видеть, мир дышит любовью вокруг,

Как солнце ласкает и красит просторы,

Как нежно тебе улыбается друг:

В судьбе самый лучший и главный –

Твой город.

И время его бережёт старину,

И видится новый размах вдохновенья.

От сюда мой дед уходил на войну…

Сюдя я пришла, для его продолженья.

В весеньем цветеньи – счасливая суть

От залпов победных, до новых свершений.

Мой Нижний! Высоким для чувств светлых будь

И для последующих поколений!

Владимир Виниченко

***

Когда уже ничьих не нужно слов,

И жалок смысл

Житейской круговерти,

И дня рожденья

Пятое число

Похоже, как близнец,

На дату смерти,

Когда любви

Разорванную нить

Нельзя связать,

И время

На пределе,

Есть повод,

Оглянувшись, объяснить,

Чем было это всё

На самом деле...

***

Я возвращать ушедшее не вправе,

Угомонив патетику

В речах,

Любовь живёт

Не в подвигах и славе,

А в самых неприметных

Мелочах

Пространств

Очеловеченного быта

И вдоль дорог

Разбросанных камней,

Любовь живёт,

Когда уже забыто

Воспоминанье

Всякое о ней...

       ***

И в повседневном этом хламе

Сует, прапамять веры для,

Звонит окрест колоколами

Нижегородская земля,

Чтобы и в это время бесье,

Блеснув сквозь туч

Размокших ил

Лучом, Господь

Из поднебесья

Её народ благословил...

ЛАРИСА БУХВАЛОВА

Точка над «И»

«Это ваша посмертная маска!»

…Мы – два голых небесных птенца.

И слетает последняя краска

С твоего шутовского лица.

Цирк уехал. Мы слышали это.

А над нами уж купол иной.

Так шагаем над облаком белым

Мы босыми стопами с тобой.

Пусть глядят нам вослед все чужие,

Те свидетели, как мы идём -

Мы пред всеми сегодня нагие

И свою обнажённость поём.

Позади, в огороде, стирает

Мама тряпки, что нам не нужны.

Мы раздеты пред небом и Раем.

И как птицы сегодня нежны.

Это детское чувство от розы,

Что раскрылась - глаза людям жжёт,

Как посмертная маска и слёзы -

Брат с сестрой это, Солнце с Луной.

Слышишь стук? То гремят барабаны.

Их знамёна и блеск твёрдых лат.

Нам не страшно, суровая мама,

Тряпки рви, как умытый Пилат.

Эта жизнь – ложь, до смертного стона.

Нас за правду прохожие бьют.

«Пусть на ваших злачёных коронах

Птицы гнёзда небесные вьют!»

Ты не ты, коль лютует Мамона

В мёртвом сердце, где нежен и чист

Жил превыше любого закона

Самый добрый и смелый Франциск.

За мою убиенную память,

За украденных годов плоды -

Мы нагие всю жизнь перед вами!

Пусть на птиц всякий смертный глядит.

Ольга Косова (Кстово)

***

Бежит по улицам трамвай,

Звенит на остановке ближней,

А за окошком месяц май

Окутал в зелень город Нижний,

Где воздух древней старины

И дух купеческой России,

Вдоль набережной фонари.

Как звёзды ночью в небе синем.

Здесь каждый двор и каждый дом

Меж прошлым с настоящим – веха,

С великим царственным Кремлём –

Истории далёкой эхо.

Бежит по улицам трамвай,

Смотрю в окно и понимаю,

Как близок мне родимый край,

Его всем сердцем принимаю.

Бурлаки на Волге

Тянуть расшиву – долгий путь     

и в кровь истёрты ноги,

а лямка так натёрла грудь,

Что трудно лишний раз вздохнуть.

Истощены, убоги…

Красавцем был Иван – сосед.

Косая сажень – плечи.

Теперь за ним кровавый след,

Ни силы, ни здоровья нет.

Работой искалечен.

Вокруг простор! Бредёт артель

Пятном потёртым жухлым.

Чтоб ритм сдержать – запеть теперь,

дойти б до дома без потерь,

 - Дубинушка, эй ухнем!

Геннадий Ёмкин

НИЖЕГОРОДСКИЕ СОЛОВЬИ

.                       Светлане Леонтьевой

1.

Славны курские и прочие          

Соловьиные места.

А у нас в Нижегородчине,

О ста разных голосах,

По оврагам да терновникам,

За любою городьбой,

По сиреням да шиповникам

Княжич свой!

Куст калины – чем не вотчина?

Вот и гнёздышко совьют.

И во всю Нижегородчину

Запоют!

Взять, семёновские – шалые…                     

Свистнет – лезвиё ведёт!                 

О таких ли и вздыхала ты                                          

Ночи напролёт,                                      

Дорогая Серафима?                       

Он манил тебя не золотом.

А стелил пиджак на мяту,

Помнишь, помнишь, Серафима?

Всё над омутом, над омутом,          

Где с глубокой старины              

Все с усами пол-аршинными         

Жили в омуте сомята.                     

И, наверное, сомы…                                         

Хулиганисты и в Павлове

На Оке,

Свистнут – звёзды плавают

По реке.                                               

И плывут на встречу с Волгою,

Не зови…

И свистят, им вслед и цокают

Соловьи.

Есть и почта соловьиная            

И не диво, что случается –

Запоют ли в Люнде, в Линде ли,

В Липелее отзывается –

Завздыхав, сирени ломятся

Из оградок прочь

И у девочек бессонница

Во всю ночь.                                         

Хохлома играет солнышком –     

Чернь по золоту! – закат.

Запоют, один про гнёздышко,         

А другой про соловьят:                

– Ах, родные, много ль надо нам!?

Каждый ладушку под крыло…               

Распевают – стелют бархатом,          

Осыпают серебром.                         

Серебром тотчас и бархатом                

Отзовётся тут и там:                           

– Ах, родные! Много ль надо нам   

Соловьям?                                           

И коленца с новой силою                  

Сыплют, дюжины подряд!                    

– Мы таких нарОдим, милая,         

Соловьят!                                             

В маломальской самой вотчине,

Распевают от души.

Соловьи Нижегородчины –

Хороши!

2.

Из заглавных ударил страстно.

Неуёмно.

Да с переливами.     

И одной соловьихе ясно:                                                                       

– Вот-он, ми-лый мой!

Ми-лый, ми-лый!  

                                                                                                                                                                    Вот жиган зачинает лихо:

– Уведу-у! Уведу-у! Уведу-у!

Раскрасавица соловьиха:                     

– Ах, подру-уженьки, пропа-ду-у!     

В бузине заполошный, взъерошенный   

Чешет клювиком грудь

И подруга его огорошена:                                                                   

– Где-ты, где-ты?

– Там-там-там-там!

Тю-тю-тю! Фи-ють, фи-ють!

Фьють!

Годовалый юнец старается,

Ломкий пробует голосок.

От кручёной воды отражается

– Цок-цок-цок-цок!

Кто пониже, кто высоко,

Кто хрустальны расколет шарики…

Всяка ладушка своего

Всё выслушивает сударика.

Соловьиные ночи не длинные.

Милый, милую выбирай!

Будет счастье всем соловьиное!

Месяц май.

3.

В краснотале или в смородине,         

Подмастерье или солист,               

Запоют соловьи на родине –         

Сердце вдрызг!                             

За деревней ли самой маленькой,

В три жилых-то всего двора,

В Нижнем грянут ли по окраинам –

И до самого

До утра.

Всякий куст соловейке отчина.

Песня каждая – самая-самая!

Вот и есть моя Нижегородчина –        

Соловьиное царство заглавное!              

Чем не Родина куст смородины              

Соловьихе и соловью?

Куст калиновый – чем не Родина?

Сядут рядышком, и поют…

Пойте, птахи мои невеликие!

Пойте, милые! Пойте, славные!

Ваше пение, даже тихое,

Стало музыкой мне державною.

По окраинам ли рабочим,

По просёлкам лесным твоим,

Край любимый, Нижегородчина!

Соловьи…

СВЕТЛАНА ЛЕОНТЬЕВА

ПОЛЫНЬ-ЯГОДА

ПОВЕСТЬ ИСЦЕЛЯЮЩАЯ

Запись на странице в социальных сетях:

…искать пульс. Ищу его на запястье. Ищу его в воздухе. Ищу его везде, где могу: в сквозняке, дожде, снегу, сидя в трамвае, дыша на замёрзшее стекло. Дышу и ищу. Думаю и ищу. Не потому что боюсь, мол, не найду. А потому что пульс человека – это часть матрицы. Часть общего. Никто об этом не знает, лишь я, трогающая эту пульсацию, находя жизнь. Ощущаю везде: на лекции в университете, в пустом, медленно двигающемся автобусе, грузном, ползущем по городу вечернему, из него, как из некого сосуда выплывают рыбками люди в пространство вечера, и теперь автобус проезжает мимо кладбищ, магазинов, торговых центров, рекламных щитов. Я ищу пульс на запястье, сидя на поленнице за сараями, потому что я маленькая тогда была и любила лазить с мальчишками, соперничая, кто быстрее и ловчее. Я всегда побеждала. Я ищу пульс в машине скорой помощи, когда меня везут уже старую, столетнюю старуху, наверно, я тогда разболелась чем-то возрастным, например сердцем. Но сердце – это часть пульса. И я нахожу его тонкую, цыплячью вздрагивающую нить. Я люблю пульс, когда он бьётся, как сумасшедший словно сам по себе в мироздании, в моей шее, в горле. Я нахожу свой пульс в узком коридоре роддома, в своём огромном животе. Я помню, как я сидела в комнате, душной, полной каких-то бабочек, чего-то порхающего между рам, мотыльков, и я думала, что мне надо нажать на запястье, чтобы найти пульс. Свой. Твой. Его. Мой. Я искала пульс, меня обнимали ветками кусты, прижимались ко мне деревья. Мой пульс что-то кричал мне, когда я ехала в долбанный онкологический центр за результатами скрина. А точнее отщипа кусочка ткани из меня, ибо иначе невозможно было понять, что со мной творилось. Я слышала, как бьётся пульс, читая книги. На съёмной квартире, на даче, в комнате у бабушки, где вечно ругались соседки на кухне. Я слушала его удары, листая страницы учебников по филологии, Канта, Якобсона, Маяковского, «Этику», «Капитал», антологию русской поэзии. Тогда все бастовали, жгли Белый дом, дом Советов, толкались на рынке, в Канавино, на Мещере, на Болотной площади и Марсовом поле. Я плакала и хотела от тебя уйти, я прижимала детей, гладила их по голове, а пульс сам по себе вырыдывал свои ритмы. Я просто глядела в глаза детям, прижималась лицом к их лицам и находила на маленьких запястьях их пульсы. Такие же цыплячьи.

Иногда я сама превращалась в один сплошной пульс. Я – пульс. Пульс пульсов. Пульс себя. Пульс, раздающий жизнь, как вай-фай, пульс мыслящий политически, механически, на бытовом уровне, пульс – это активная субстанция. Можно пульсом делать революцию, менять президентов на ещё более президентного, менять правительство. Можно изменить строй, политику, армию, суд. Пульс – это начало. Матрица. Это часть пульсации всеобщей. Ученые ещё не открыли корневую его суть, не проникли в код. Они думают, что такие махонькие удары – это лишь следствие. О, нет, это причина. Объединяя все коды пульса, делая его цикличным, управляемым, можно совершить революцию. Отобрать деньги у богатых и раздать их бедным. Можно двинуть войска, победить терроризм, парализовать работу иных государств, заставить Афганистан не выращивать марихуану, принудить, покорить. Не цифрой. Цифру можно обмануть, умножить или разделить, вычесть или сминусовать. Пульс не сминусуешь. Он любовь. Он политика, философия, история. Он монолог и диалог, он пьеса, он Шекспир. Надо лишь уметь управлять пульсами всех пульсирующих людей. Чтобы они забились в один такт.

И положить государство в ладонь себе. Тот, кто владеет шифром, тот владеет миром.

Я не одна. Мы вдвоём. Я и мой пульс. Я за токарным станком, вытачиваю деталь, нужную для автомобиля. Мне шестнадцать лет. Я прохожу практику в техникуме. И деталь выскакивает у меня из рук, режет мне кожу на запястье там, где пульс. Мой пульс пуст. Конечно, вызовут врача, увезут, зашьют рану. Но они не раскодируют мои удары. Они не найдут код пульсации всего человечества.

Мне всего шестнадцать лет, но я знаю нечто большее, как мне кажется, нет, я уверена, что совмещая в ритмах танца пульсы всего человечества можно добиться гармонии. Человек несовершенен. Он никогда не станет таким, как Бог. И мой мальчик пообещал на мне жениться. А мне всего шестнадцать. Он сидит в тюрьме. Я еду к нему. Это в Сысерти. Есть такой посёлок для отбывающих наказание. Посёлок никто не охраняет потому, что до него добраться трудно. Он в горах. На Урале. И в маленьком узком вагончике, мой мальчик овладевает мной. Это же так естественно. Он молод. Ему девятнадцать лет. Я чувствую биение его пульса. Затем он зачем-то мне делает предложение, обещает поехать к родителям. Но это так глупо: моя любовь уже прошла. Земное и небесное несовместимо. Земное убило небесное. Романтическое. Зачем надо было ложиться на меня? Молить: молчи! Прошу! Не бойся, это не больно! Но самое смешное, что я осталась не порочной, то есть не взятой, у меня, во мне всё осталось таким, как было, целым, не разбитым, не треснутым. Дурак, этот мой первый мужчина. Поэтому я лежу на пустоши, сотни зверей скребутся внутри меня. Нет, это не кошки, как говорит бабушка, это тигры, обезьянки. Они прыгают по волосам, запутываются в них. Слоны топчут мою грудь. Так ушла любовь. Первая. Кусок пульса отмер, словно его поместили на территорию атавизмов вместе с аппендиксом, но остальная здоровая его часть стала пульсировать пронзительнее и жизнеспособнее, моя любовь осталась в дебрях кровавых жестких слёз. Молоденькие девушки – любят протесты, они могут маршировать нагишом, могут обнажать грудёшки, могут взбираться на столы, танцуя. Я не такая. У меня есть пульс. Он должен ровно и мерно биться под кожицей. Протест – помеха этой ровности и гладкости. Итак, я переплюнула учёных. Я нашла способ управлять миром. Я трогаю пульс самого мироздания. Он гладкий по краям и хромосомный внутри. Такая твёрдая шишкастая хромосома. Она помогает мне выйти из пустыни. Из пустыни себя. Она помогает мне найти дорогу. Вы думаете, что можно деньгами управлять миром? Да, на какое-то время это возможно, ибо человек жаден, сребролюбив, если, конечно, он не атавичен. И у него не отмер орган, отвечающий за накопительство. Но за излишним богатством наступает чувство перенасыщения. Приходит пустыня. Она приходит всегда, как от излишества, так и не до насыщения. Человечество – самовоспроизводящаяся субстанция. Вы видели огромный гриб внутри вселенной – вы видели мицелии этой грибницы? Нет. Я тоже не видела. Но я её представляю, как Бог сочинил Адама и Еву. А те родили детей. И отчего-то Каин был первенцем. А Авель вторым. И ещё у них были сестры и братья. Их было не меньше шестисот. Воссоздавшийся сам по себе род, говорящий слово «пустыня», где жар и песок. Жар мужской и жар женский. Разные виды пульсаций. Их надо соединить. Поти, Поти! – так зовёт меня на похороны подруга Галя. Её брата привезли в цинковом гробу, такой мешочек с костями и черепом. А пульса нет. Нет лица, нет кожи, нет жил, связок. Лишь мешочек, катающийся внутри гробика. Некая субстанция для корма червяков, потому что всех надо кормить – собак, кошек, попугаев. Брат Гали холодная бомбочка без заряда. То есть без пульса. Бабочка не летящая, лаковая, с опущенными крылышками. Поти, Поти! Так меня дразнила старшая сестра. Я не люблю эту кликуху. Мы тогда напились на поминках. Я впервые попробовал красное вино. И нет сил сказать, нет возможности распульсировать смерть. Но я найду возможность управлять пульсом. Даже мёртвые будут иметь пульс. Как часы. Они будут идентичны пульсу. Группы яростных мужчин будут приводить в движение пульсы переставшие биться, специальное колесо, будет вращаться группой мужчин, потому что это лучше, чем сидение в бане, вызов проституток, измены женам. Индустрия разврата и пошлости будет побеждена при помощи внедрения нужных ударов пульса. Полезных ударов внутри человечества.

- Поти! Поти!

Да какая я тебе, блин, Поти. Агата я. Если хотите, Анна. Как Каренина. Ей тоже нужно было следить за пульсом. Чтобы не петь прощальный плач. Помните это: «А я получила письмо из Москвы. Мне пишут, что Кити Щербацкая совсем больна…»

И эти поцелуи в лицо, в шею, бедра. Мои бедра напичканные поцелуями мужчин. Как ножами. Я пересчитываю деньги, полученные за боль, смерть, любовь. Галя, я пьяна. Потому что мы похоронили твоего брата, наверно, он был влюблен в меня. А как же! Все мальчики нашего двора были влюблены в меня. И в классе. И в техникуме. Они дрались за меня. И одного из них, кого я любила, арестовали. А ведь мы – ты, я, твой, Галя, брат маршировали вместе со студентами на каком-то глупом сборе, а потом хоронили твоего брата. Бокал вина – глупый, пьяный, сбой пульса. Больше не буду пить. Это мешает моему всеобщему процессу. Я люблю поцелуи в шею. Люблю засосы на груди. Эти синенькие червячки оставленные губастыми юношами. Брат Гали был тоже губастенький. Он из могилы, как мне потом казалось, тянул ко мне свои мертвые юношеские сомкнутые уста. Я не позволила ему тогда, когда он был жив, поцеловать себя. Недоступная – Поти! Все во дворе знали это. А тот, первый, глупый, не знал. Но не об этом страдания мои. И мысли тоже. А о том, что я была в розовом, шелковом, с рюшками и кружевами платье. Что на мне было великолепное бельё. Чулочки с резинками. Он разрушил романтику. Он убил розу мою. И я не поняла суть наслаждения. И потом лет до двадцати пяти охраняла свою нетронутость. Ибо, не разбил, дурак, зеркальце, ваниль целостную, целлюлозу. Лишь попытался вникнуть в коридорчик, чуть приоткрыл дверцу деревянную.

Не любою писать слово деревянную с двумя «нн», вот дровяную люблю. Деревяшную. Полешную. Но дело не в нём и не в них. А в большой лжи. Вы думаете, что людей и вправду надо лечить таблетками? Этой химией пичкать? А вот и нет. Ещё в институте я поняла это. Теория проста: нас изнутри ест пустыня. Да-да! «…они едят тело моё, эти роботы белого порошка, эти аспиды эмульсий, эти бесконечные анальгины, аспирины, пенициллины, сульфаниламиды, эти могильщики наши!» Иногда ножевые ранения моего пульса мне нужны! Они вырезают из меня ненужное. Химическое. Чужое. Наносное.

Галин брат мёртв. Мой пульс так бился, что вырвал с корнем страх перед мертвецом, вырубил во мне боязнь, гной, боль, крик.

Пульс - это звезда. Звезда волчья. Бреди сорок лет по пустыне. Води людей за собой. Стань одиноким Иовом. У меня плохое образование. Я путаю имена. Даты. События. Это даёт сбой пульс. Я его плохо настроила. У него ошибка в программе.

Но я всё могу исправить.

Я изобрету прибор для людей. Каждому по прибору. Токи высоких пульсов. Люди будут читать лишь то, что предложит мой пульс. Они не станут брать для чтения пошлые романы. Эти детективчики безъязыкие, эти дамские книги про сплошные измены, секс, смерти. Эту дурь.

Иду по улице. Мне не надо спрашивать путь. Мне не надо просить закурить, мне не надо продавать свои книги. Мои книги расходятся сами собой. Они лечебные. В них зашифрован код пульса. Кто расшифрует, обессмертиться. Именно в последней главе – убьют дракона. Найдут скрижаль. И четыре брата встретятся.

Лишь надо дочитать до последней главы. Иди со мной. Иди! Пробирайся! Допей своё пиво. Сделай последнюю затяжку, допей воду, я сижу одна на крыльце. И рыдаю по всему человечеству. Идите ко мне все! И ты иди! Нет не тот, кто дурак. А умный. Должен же где-то он быть. Меня достойный? Не пьянчуга, как тот врач, влюбившийся в меня, одинокий. Не гастроэнтеролог Серж, отправивший меня в онкобольницу, тоже влюбившийся неожиданно. А ведь женатый, подлец! И это его вкрадчивое: сдай анализы. Ага! Хрен тебе!

Лишь ты!

Ты!

Равный мне. По ударам пульса. Да, пусть, ты пока с другой. Но я – та самая! Ты искал меня, ждал, молил всю жизнь. Вот умрешь, как брат Гали, и не найдёшь меня! Будь с другой пока. Будь в другой. Но встретив меня – узнай!

В созерцаниях, в биениях, в ударах пульса. В людях, стоящих у экрана. В людях спорящих. Сгорающих, тонущих, болящих, воюющих, ибо везде война. Пульс тоже война. И мир. Как у Толстого. Я бы так и сказала война и мир пульса моего.

Ты пал. Ты не дошёл. Поэтому я должна пойти туда, вызволить тебя. Ибо дракон уже родился. И скрижали начертаны. А воронка крутится. Как жернов.

                                        ПИСЬМО ИЗ НИГЕРИИ на электронную почту Агаты Поти:

«Товарищ Поти! Мой моб: +234 803 3910079, я адвокат Олуфеми Лиджаду. У меня есть важное сообщение для вас о несчастье - г-н Дем Леми Поти, кто есть моим клиентом гражданином вашей страны, что несут тот же фамилию с вами, и его фонд оценивается в US 313.580 млн. долларов есть в одном из банка здесь, в моей стране Его в результате аварии, но г-н Дем Леми Поти жив, он в коме. Если ваша фамилия на самом деле (Поти), любезно свяжитесь со мной, как только вы получили это сообщение для того, что бы позволить по доверенности Вам распоряжаться имуществом на время его неизлечимой комы. Пожалуйста, свяжитесь со мной для более подробной информации и как поступить. Я жду вашего срочного ответа.

Вы можете взять эти деньги себе, по усмотрению. Г-н Деми Леми Поти так распорядился. Если болеть, то вы хозяин»

Кто из нас не получал подобного рода писем? Но никто не верил им.

Есть письма намытые рунами. Как золото, добытые из недр. Их не просто читать, а вдыхать. Письма любимого… Агата рожала сына, находясь в палате.

…Здесь прах мощей погаснувшей звезды.

Это песня.

Да, да!

Поти слушала её и размышляла. Понятно, что письмо – это развод, лажа, лохотрон, обман. Взрослый сын Бонифаций Поти просил Агату выкинуть из головы подобные мысли: какой дед Дем?

- Дмитрий. Дедушка Митя. Он мог так поступить. Он мог обрюхатить бабушку. Свалить на комсомольскую стройку, на борьбу против буржуев за свободу простого рабочего люда в Нигерии. И теперь лежит там один после аварии в больнице…И его деньги хранятся на счету в банке.

- Где там?

- В Испании.

- А письмо из Нигерии.

- А лежит в испанской больнице. Поехал путешествовать. Сел за руль мотоцикла пьяный. Скорость. Полет! Его пальцы теперь похожи на мармеладные кислячки. Дед Митя лежит с перевязанной головой, с изуродованным телом. И теперь – Поти единственный человек, который может помочь деду. Для этого надо снять часть денег со счёта и оплатить лечение. Теперь весь мир ждёт от Поти решения, ждут адвокаты из Нигерии, врачи из Испании. Всем вдруг стала интересна она! Хотя до этого никого не интересовала. Её словно пришили тонким швом к процессу, произошедшему далеко за тысячи километров. Поэтому жизнь Поти изменила форму, она стала узкой, мысли по ночам выглядели так, словно их неверно скроили, не по лекалам, мысли-тюрьма, мысли-раны. Поти видела себя снова в роддоме: на ногах чулки, стягивающие вены. Между схватками Поти вставала, чтобы умыться, а когда возвращалась обратно, то чулки набухали кровью, а бязевая рубашка и халат, купленный в лавке китайских товаров, напоминало дерево. Странный рисунок был на халате: хвост птицы лежал на ветке магнолии. Поти шла по коридору, её волосы путались на затылке. Коридор бессолнечный, тусклые лампочки едва светили, тень Поти дробилась на множество теней, и все, как маленькие китаянки, двигались за Поти. А пальчики Бонифация напоминали кислячки, когда его и Поти выписывали из роддома.

Теперь дед Митя лежит там, в далёкой больнице, спеленатый, жалкий, ничейный. Лежит без трусов в памперсах, без движения и зовёт её – внучку Агату Поти.

Дурацкая фамилия Поти! Но фамилия Непёхина по мужу ещё хуже. Муж был невысокого роста. Спортсмен. Он уезжал-приезжал. Затем приезжал-уезжал. У него были медали – серебро, бронза, золото.

Отцовское сердце, не рвись!

 Но оно разорвалось ещё до замужества Агаты. На кусочки, видимо, на частицы. Его похоронили под берёзой. И когда говорят про берёзы плохо, Агата обижалась. Это была личная обида. Словно её назвали уничижительными словами, этими слогами и суффиксами в уменьшительной форме. За берёзы обидно. За деревья. За их трепещущие листочки. Серёжки, хороводы на Троицу. Пить сок из дерева, что это? Это же не трава, не куст, не ягода. А соки ручьём из ствола текут в стеклянную баночку. В норку горлышка. Сок течёт из раны в боку берёзы. Этот сок можно глотать, прижимаясь губами к банке, ко краю. Ямка, из которой вытекает сок берёзовый, словно дорожка в иной мир. Она пульсирует. Можно касаться языком тонких струй, трогать пальцами, которые тут же становятся липкими от сахара. Берёзовым соком можно, как чернилами выводить буквы на бумаге. Пальцы становятся карандашом, авторучкой, пишущим инструментом. Тонкие гибкие пальцы на листочке. Мохнатые первые шмели вырываются сонно наружу, надевая на голову капюшончики глаз. Такая зеленоглазая оконечность туловища. Сладкий сок льнёт к лапкам, их приходиться чистить хоботком. Приезжать из леса всегда приятно. Нет, Агата не нарочно ездит в лес, просто лес сам движется к дачному забору, к шатким дощечкам, охраняющим клубнику. Дождём можно тоже мыть руки, его много в лужах между бороздками. Сын учится в третьем классе, ездить на дачу с Агатой, он ленится.

- Бонифаций! Это я! Мама твоя…молока принесла. Берёзового.

Сначала за дверями легкий шумок, затем топот лёгких ножек, ближе-ближе. Затем поворачивается ключ в замке. У Бонифация крепкие ручки, толстые пальцы. Мускулистое тельце. Сын ждал. Соскучился. Привет, Ниф!

Ниф-Ниф – персонаж сказки, у него есть братья Наф-Наф, Нуф-Нуф. Потому, что в сказке у всех есть братья и сёстры. У Нифа нет братьев. Лишь мама Агата Захаровна Непёхина. У Бонифация карие глаза, русые волосы. Бусинки пота на его лице.

- Ты съел кашу?

- Нет. Она остыла.

- Хорошо. Тогда сейчас разогрею суп.

Руки сына ровненько сами кладутся на обеденный стол. Ноги он подгибает, садясь на стул. Ест с аппетитом. Милый, милый, милый! Про бывшего мужа – Непёхина вспоминать не хочется. Ну, был, сплыл. Ничего особенного, не сошлись характером. Пьяница. Причём запойный. Ушёл тихо, не колеблясь, словно ждал, когда дверь сама распахнётся. У него были лёгкие прикосновения рук, если можно так сказать. Как дождь. Именно, были прикосновения рук. Не сами руки запомнились Агате, а пальцы, как будто их надо окунать в берёзовый сок, чтобы написать фразу. Единственную верную фразу: «Уходи!» Капюшончик сердца слегка дрогнул. Слепые капли дождя. Да они ещё и глухие! Подумалось Агате. Слепоглухонемой дождь. И сигарета, которая погасла от влаги. Только бывший муж может так уходить. Слепо. Глухо. Немо. Под дождём.

- Отчего так-то? Ты же всегда считалась красивой! – подруга Галя выдохнула в трубку телефона, когда Агата позвонила ей.

- Внешность и счастье это разные вещи…

- Да? А я считала, что совместимые.

ВТОРОЕ ПИСЬМО ИЗ НИГЕРИИ ОТ Олуфеми Лиджаду БЫЛО БОЛЕЕ НАСТОЙЧИВЫМ И НАХАЛЬНЫМ

«Леди, Поти, я вам уже высылал документ - г-на Дема Леми Поти с розовыми печатями в подтверждении вашего преимущества. Но вам надо уплатить пошлину в размере одного процента от данной суммы, которая находится на счёте вашего деда. Деньги переведите на мой счёт как доверенного персонажа».

Агата рассмеялась до слёз: глупо! Как по-дурацки! Откуда у неё такая сумма – более миллиона долларов для оплаты пошлины на пересылку? Даже от продажи двушки в центре города можно получить не больше двадцати тысячи баксов. Письмо Лиджаду было отправлено в спам. Но на утро Агата решила позвонить по указанному номеру. И, о, ужас, оказалось, что данный адвокат действительно существует и работает в Юридической фирме по адресу: 2 floor, Sterling Towers

20 Marina Street Lagos. Конечно, никаких пошлин Агата платить не станет. Но адвокат оказался настоящим, действующим. И даже на русском он подтвердил, что писал госпоже Поти письма.

- Прошу, более мне не пишите! – выкрикнула обиженная женщина. – Лиджаду, гореть вам в аду.

Адвокат призадумался. Затем вздохнул и промямлил «о кей».

Хоккей! Трус не играет в хоккей, хоть убей, хоть забей, хоть раздень, хоть согрей.

Письма прекратились.

Авантюрист хренов! Авантюристище! Скольких он граждан так может развести на бабло? Иди, корми сусликов! тушканчиков! греческих мышей! столбовых крыс!

Когда Нифу было три годика, Агата водила сына в зоопарк, и там они кормили тушканчиков. Зерном и травой. А когда ездили в гости к Гале, то видели на дороге суслика. Он одиноко вытягивал шею возле норки в поле. Солнце садилось, оно своими рыжими лучами освещало такого же рыжего суслика.

…Так выглядит столп соляной на закате пещерою норки. Так выглядит всё запредельное и не понятное сразу. Вам столп соляной, а ему – небу, может, подпорка в колючках прилипших и тлеющих комышках грязи. На поле всегда так: смыкания ли с горизонтом, соитие с облаком медленно, грешно, обманно! И Флавия возглас – он между ушной перепонкой течёт в разногласии и подсознании между. Так гибельно всё! И метёлочка травная шерсти, прилипшая гусеница, словно бы их из горящего града, объятого пламенем вынесли с криками вместе и Лота жена облачённая в соль, в пепел адов. А поле качается мерно, как Мёртвое море и в нём отражается глыба асфальта горою. Не помнить как мне? Ибо там застывают в укоре, в своём непрощенье…Страницу никак не закрою прошедшей я жизни. Как имя забуду? Коль втрое, коль вдесятеро вырастает, поёт колокольно. И тело своё, как от соли саднящей отмою? Объятий, касаний, твоих поцелуев? Довольно столпом мне стоять! – Голоса, голоса слышу в поле…Кричит, как в истерике женщина в Мёртвое море. Как смыть

поцелуи мне грешные, словно бы жерла на теле, на бёдрах, груди. Ни один я не стёрла, и солью застыли они твёрдосплавно, упорно. Как выдрать слова, что вослед: «Оглянуться не вздумай!». Как имя убить мне твоё, на вулкане как сжечь мне? (Женою быть Лота не просто, несладко-изюмно. Женою быть Лота – одной из солёных быть женщин.) Так нас уверяет история древнего мира. Так нас уверяет вглядевшийся Иосиф Флавий. Так нас добывает огонь, испещряет на вырост. Вот так в соль врастаем, рождаясь из звёздных пробирок. Вот так и живём, имена дорогих в память вплавив…

Развод с мужем не принёс ни счастья, ни облегчения. Агата долго стояла под душем, пытаясь смыть с себя, как ей казалось, остатки его прикосновений. Запах, слова, дыханье. Но это было бесполезно. Сын Бонифаций-Ниф – точная копия Непёхина. Ребёнка не ототрёшь. Не скажешь ему: будь похожим лишь на меня, маму твою. Любовь вообще странное чувство, оно не пропадает, не укорачивается, не сжимается. Оно, как химическая реакция, как атом, который расщепляет реактор. Но развод с Непёхиным – это жизненная необходимость, чтобы сохранить цельность ядра. Ибо муж, напиваясь, стал распродавать вещи, бытовую технику выносить из дома. Даже последние золотые серьги – бабушкин подарок и те пропали. Непёхин стал жить с пожилой медсестрой, а затем они уехали куда-то бесследно. Видимо, всё-таки ванна, мыло шампунь, душ и прочие косметические процедуры – помогли Агате смыть остатки прежней жизни. Чистота – залог не только здоровья, но и сохранности вещей маленького семейства Поти.

Но иногда накатывало… и ни раз, ни два. А годами. Столетиями этих годов. Тысячелетиями дней. И все призывы – давайте радоваться за людей. И все ангелы сострадающие, сопричастные, белеющие, раскидистые, накрывающие, словно отстранялись в такую минуту. Ибо оказалось, что Непёхин с новой женой перестал пить, ругаться, устроился на работу, освоил трактор, сеялку. И работает себе с песнями и деньги домой приносит все до копеечки. А вот с Агатой только пил. Так пусть сорадуются ангелы, сообнимаются, сопричастнуются. Потому, что оказалось: у Агаты холодное сердце, поэтому Непёхин не чувствовал тепла. Это как книги Ленина, которые Агата изучала в Университете – большие, мудрые, правильные, а не греют. А изучать приходилось, конспектировать, делать пометки. Но провалиться с головой не получалось. А хотелось упасть в их колодец. В штольню. И надо было учиться на вечернем отделении, кормить грудью сына, а ещё находить деньги на прокорм семьи.

 Агата по профессии сурдопереводчица. Руки. Пальцы. Буква «о» - подушечки большого и указательного пальца соприкасаются. Когда Бонифаций учился в институте, Агата решила уйти с работы: вымоталась, хоть вой. Но сын сказал: «Мам! Возьми отпуск. Административный. Отдохни. Уйти всегда успеешь!» «Хорошо», - согласилась Агата. Сила убеждения взяла верх! Перевесила чашу весов.

Весы равновесия, какие они?

Слушать песни Агата любила. Особенно такие, необычные. Отпуск был уже оформлен. Тем более из-за коронавируса начальству было лучше, чтобы работники посиживали себе дома, не разносили по офису свои чихания. Покашливания. И прочие слюнявые делишки.

Вот хотя бы на миг представить, что никакого вируса не было – ни уханьского, ни миланского! И вообще все болезни – это выдумка. Как бы жили люди: процветали, богатели, ездили куда хотели! А ведь Агата почти уже изобрела нужный прибор. Купила изящный генератор, преобразователь частот. Единственно, что удручало Агату: где взять нужный аккумулятор? Такой изящный, настольный, который можно поместить в дамскую сумочку? Суть изобретения Агаты сводилась к тому, что в человеке удары пульса имеют свою частоту, долготу. А человек – это небольшая электростанция. Плюс электрификация всей страны.

Читать книги Ленина Агата приноровилась каждый вечер. Не для того, что она была убежденным революционером. Скорее, наоборот. Агата искала нужные её ответы. Ибо приборчик, изобретаемый ею, должен иметь философию и смысл. Если обозначить изобретение как способ лечения, то это банально. Сколько уже существует подобных вещиц. Как патентованных, так и не имеющих патента. Сколько хочешь оздоравливайся, была бы настойчивость. А вот помочь всем – это надо быть Лениным.

Или Колумбом. Или…или… Ньютоном. А, может, Галлеем?

Агата ощущала себя маленьким алхимиком.

Тем, кто ещё помнит рассказы мамы, бабушки, тётушек о их жизни. Как они вышивали, вязали, носки штопали. Агата тоже помнила, у неё хорошо получалось заштопывать узорчато и аккуратно носки отцу. Агата в третьем классе носила перелицованное пальто. Непёхин как-то из-за границы привёз кассетный магнитофон, Агата помнит эти большие коричневые тонкие ленты на бобинах. Помнит настоящий запах финского сервелата, который привозил отец из командировки в столицу. Помнит коллекцию спичечных коробков, баночек из-под майонеза. Помнит мамино тонкой работы серебряное ситечко, помнит, как свекровь собирала полиэтиленовые пакеты, а перед этим стирала их в хозяйственном мыле. А ещё помнит Агата большие пакеты с затёртой надписью Мальборо, потому что эти пакеты использовала вместо авоськи. Помнит духи «Сирень» произведённые в Прибалтике. Помнит наклейки, переводилки, самодельные конфеты из вафлей и дешёвой плитки полушоколада. Помнит украшенные потолки из кусков, вырезанных обоев, помнит чёрно-белые фото, где она сидит на стульчике. И Агата, как маленький алхимик, пытается доказать, что именно это было полезно для людей. Эти письма, открытки, этот почерк на бумаге. Именно он передаёт ритм пульса. Галя не верила в сверхизобретение Агаты, но трудолюбиво помалкивала. А вдруг?

На самом деле – это всё: правда. Как-то, будучи в Москве в одной из аптек, Агата взяла со стеллажа бесплатно раздаваемую книжицу. В метро Агата прочла её. И усмехнулась. Это было пособие, как надо привлекать нужные мысли для выздоровления. Например, если у вас высокое давление, то надо раздеться до пояса, выйти на свежий воздух и прокричать сорок раз: моё давление сто двадцать на восемьдесят.

Смешно!

Когда все части прибора были соединены, от генератора к моторчику тянулись провода, а при включении зажигался синий огонёк на индикаторе, Агата поняла: вот оно! И ощутила внутри себя почти средневековое прединквизиторское чувство свершения. Она осторожно положила катушку на триста четырнадцать вихрей себе на пульс.

И блаженно уснула.

Прибор Агата назвала кешбеком. Лучше надо было сторицей.

Конечно, снаружи кешбек выглядел аляповато, кривовато, нелепо.

Но зато внутри! Огнь! тепло! луч!

Запись на странице в социальных сетях:

Мне снится, что я сама себе сериал, в него верят все. Но не могут мне сказать об этом. И я упрямо понимаю, кто звезда этого сериала. И мне плевать, что в фейсбуке ругань, в инстаграме онанизм, а в технических бюро пьют коньяк. Я сама себе тех. бюро. Много раз обращалась к тем, кто выше, объясняя, что мне нужны деньги на исследования, что у меня в голове чертежи, клеммы, желание избавить человчество от болезней. Я не мутант, не обманщик, не лгун. Я лишь человек, кому пришла в голову простая идея. Не за лайки, не за браво, не за нобелевку. Я не псих одиночка, которая всю жизнь проработала обычным сурдопереводчиком в социальной сфере и вдруг на старости лет, воспитав сына, обросла некими идеями спасения человечества. Всего человечества! Ни кого-то одного, например, Васю или Петю.

Не ради хайпа. Не ради денег. Не ради журналистских репортажей.

В нашем милом государстве нельзя продвинуть настоящую идею. Точнее можно, но для этого надо обойти кучу инстанций. И везде спрашивают – какое у вас образование? Где вы до этого работали? Если приходишь в кабинет к мужчине, то отчего-то он начинает предлагать вечером встретиться. А это не иначе, как ужин и постель. Тем более, если ты хороша собой. Но абьзивность не в моём стиле. Я шла просто по следам мерцающих светлячков. И пришла к выводу – аритмия и ритм вещи противоположные. Аритмия пульса может быть исправлена. И я нашла, как это сделать. Себе-то я сделала! С этих пор у меня нет ишемической болезни, искривления левого желудочка сердца и ожирения.

Да-да, мой вес шестьдесят шесть кило.

Десять лет я пахала, сверлила маленькие отверстия, соединяла провода, покупала на свою зарплату проволоку, наматывала её вручную, все пальцы исколола. Это не сверхцель, это простое желание не губить свой организм. И жить долго.       

Но когда я поняла, что у меня нет единомышленников. Муж ушёл. Бросил. Сын ещё мал и не понимает, отчего мама что-то паяет, крутит, покупает болтики и гаечки. Но когда сын вырос, то также отказался понимать, хотя делал вид, что сочувствует и даже иногда заходил в магазин для того, чтобы приобрести пачку гвоздей для мамы.

Но сериал продолжается, кнопка еst не работает, а кнопка выкл. заедает.

Остаётся мыслить политически, это никого не заводит, не дает надежд, не влечет за собой революций. Но я научилась быть свободной. Подковывать блох. Мысленно отправлять в отставку правительство, отменять армию, налоги, бедность.

Как-то Галина мне сказала: «Сходи к олигарху». «Зачем?», «Ну, как зачем, все гении так делают! Чтобы подкрепиться материально!» Наивная подруга!

Смешно! Никто просто так денег не даст!

Дают за что-то. За результат. Но его пока нет. В промышленном масштабе. Есть маленький неказистый приборчик, собранный руками сурдопереводчицы, которую уволили с формулировкой «в связи с закрытием предприятия». Предприятия, где делали «Волги»!

И ещё смешное слово «изобретатель-самоучка»

…это любовь, история и политика.

…это тело, быт, аффект.

Я несу мир, но для некоторых я — опасная, ибо изобретатель-самоучка – звучит, как сумасшедшая, боевая. Я – боевая и опасная. Ибо я не привычная пустота. Не пустыня. Я жар. Древо. Угль. Просто я одна Во всём селении самоучек. Кузнецов подковывающих блох. Я даже не целитель. Поэтому сленг «товары для здоровья» мне не подходит. Сленг болеутоляющих приборов – тоже не мой. Физиолечение – совсем не то. Потому, что это не физио. Но каждый раз в течение десяти лет я приходила домой, уставшая, с сумками наперерез и понимала, что выращиваю в пустыне то, что нуждается в оазисе.

Лучше бы я писала письмо своему первому мальчику-юноше-мужчине, не сломавшему во мне то, что другой бы сломал сразу: «зачем ты убил во мне романтика?» Убив романтика, он породил во мне изобретателя-самоучку. Я обнажила в себе его, я довела своё дело до дрожания, до сердечного стука, до золотого сухарика.

Вот моё будущее: живу сто лет, не старюсь, ко мне приходят звери, лисы крутятся возле меня, медведи становятся ручными, тигры, слоны, обезьянки тоже. Я подчинила всю анатомию себе. Но по дороге меня предали! Предал он, кого я любила. Нет, не первый неудачный. Не муж законный. А он. Он с большой буквы. С красной строки. Он врач. Профессор. Невообразимый Дон Жуан. Ему я поведала о своём изобретении. Он сказал: я сам так думал. Но только через клетку. Через жировую ткань. И тут началось! Я люблю тебя. Ты море. Ты гладкий супружеский рог изобилия. Но я – выращивала среди пустыни моё кактусовое растение! Всё в проводах, в нитях розовых, в клеммах. Моторчик. Генератор. Семь катушек. Сорок метров проволоки. Нет, Дон Жуан ничего не украл. Не заимствовал. Он решил, что это сделала я. У него. Без него.

Он тоже пил. Он обливал меня вином с ног до головы. Он хвала меня за шею от злости. И он не заплатил мне тридцать семь рублей по счёту за электричество, которым он грелся на моей даче. А мне было смешно, это же пустыня! Там всегда жара! Жажда и самоотречение.

Галя, Галя, тогда я почувствовала смерть. Я обняла её, начала с лица, затем шею, тело, ноги. Меня тогда страшно ударило током, потому что я хотела разбить свой прибор. Свой кешбек. Достать жезл, увидеть марши студентов в честь меня, услышать свой прощальный плач. И раскаяние своих врагов. Тех, кто сидел в кресле, начальников отвергающих моё выношенное изобретение. Ибо оно было вне смыслов, вне правил. Но оно работало. Работало на мне. И когда я называю свой возраст в поликлинике или в магазине, люди на меня с удивлением косятся. Не может быть, чтобы старуха так выглядела. Как, так? Вам шестьдесят четыре года? Настойчивые ухажёры и сладострасцы лишь усмехались – Агата, вы серьёзно? Это вы нарочно, чтобы нас отшить?

…на острие лепестков пахнущих как сумасшедшие розовые глиняные лилии в смешанной колоде карт таро, на верблюжье одеяло мы легли в одиночестве. Дон Жуан пожадничал мне тридцать семь тысяч, которые сам же потратил. Два его друга тоже влюбились в меня. Номер один и номер два. Было смешно кокетничать с ними. На глазах у Дон Жуана. Сокращенно Донж.

Мог бы и отдать, не смотря на смерть свою, боль, укусы, секс, сладость и страсть. ОН до сих пор влюблён. Э-э-э…

Я лежу одна. Раздевшись. Сняв с себя всё. Платье. Чулки. Бюстгальтер. Трусы.

Донж замерз в моей ледяной пустыне.

Изобретатели не смеют расслабляться.

Терять контроль над собой.

Я сама заплачу за тебя эти деньги. Но ты меня подставил зря.

…на острие лепестков пахнущих как сумасшедшие розовые глиняные лилии в смешанной колоде карт таро.

Это тоже песня.»

третье ПИСЬМО ИЗ НИГЕРИИ ОТ Олуфеми Лиджаду было отправлено Агате Поти, не смотря на просьбу более не писать

«Уважаемая госпожа Поти.

Я понять Вас. Но мне надо довести событие к контенту.

Высылаю вам лицензию. Смотреть Вам. Если не верите, то сделайте отказ официально через министерство.

Это облегчит участь вашего наследства.

Средства можно отдать детям голодающим. Сиротам. Малюткам, оставленным родителем.

Или просто бедным…»

Агата поняла: не отстанет. Пока не послать, куда подальше. Бонифаций говорил тоже самое. Лишь Галя недоумённо пожимала плечами.

Испания – город больниц и лечебниц. Найти нужного пациента, значит стать Шерлок Холмсом.

Умирающих с фамилией Поти оказалось больше сорока человек. Демов тринадцать. А Демов Леми два. Один из них дед Митя.

Второй вопрос, где взять деньги на поездку? Пенсия – кот наплакал. Сын зарабатывает немного. Занять у Гали и того смешнее, её давно уволили из-за слабого здоровья. И последнее время Галя подрабатывает уборщицей. Выход был один – продать дачу. Но как? Рука не поднималась!

Жалко, жалко…этих хилых яблонь, изъеденных жучками смородин!

- Не вздумай! – нахмурился Бонифаций. – Куда мы с друзьями будем уединяться? Ты же знаешь, у нас музыкальная группа. Барабаны. Гитары.

- А что мне делать? – Агата ласково посмотрела на сына. Взрослый! Командует. Молодец.

- Что, что…вспомни своего Донжа! Он нажёг электричества почти на сорок тысяч! И ты отрабатывала эти гроши! Сиди дома. Заблокируй аккаунт. Продолжай мастерить свой кешбек - Куш

- Я уже смастерила.

- Усовершенствуй!

- Тогда откуда у меня эти мысли, что я всё равно однажды поеду в кругосветку? И теперь я определилась – искать деда. Я хочу вернуться счастливой и успешной.

- Ага…а вернёшься старой и больной. Знаю я вас, путешествующих!

- Может, на работу вернуться? Меня звали в частный сектор. Переводчики всегда нужны. Могу оформиться индивидуалкой. Или начну делать украшения, например, из дерева и смолы. Помнишь, у меня хорошо получалось! И даже покупалось. Каждую осень у меня возникают подобные желания…

- Но ты же хотела лечить людей. Столько времени потратила! – Бонифаций присел на диван. Затем разлегся, вытянув ноги.

Любимый мой сынок…

- Лечить без лицензии. Без испытаний. Без базы и офиса. Такого быть не может.

- Отчего бы нет. Подай объявление на авито.

- Мне проще выучить тайский и переписываться с жителями острова. Поедать спагетти, болтать с торговками на рынке, работать синхронисткой с индийского на арабский, волонтёрить, сесть за руль мотоцикла, глядя на закат, наслаждаться ветром курильских трасс, – возразила Агата.

- Пойми, что Дем Леми Поти – это не твой дед. И не мой прадед. Тебя просто разводят. Хотят, чтобы ты оплатила якобы пошлину в диком размере. И твоё путешествие по больницам Испании никуда тебя не заведёт. И как ты будешь общаться с человеком, находящимся в глубокой коме?

- У меня есть кешбек, мой прибор двадцать-двадцать. Мне надо будет только приложить его к пульсу. И человек поправится! – настаивала Агата.

- Кто тебе разрешит сделать это? В больницу даже пронести не получится это кривое твоё изделие…

- А помнишь, когда умерла бабушка, я уехала в Индию? А год тому назад мне удалось побывать в Монголии, затем я свалила на Уральские горы? Мне надо перезарядиться. Моя батарейка полуразряжена. Кроме этого, нас пугают этими карантинами, картонными инфекциями. Какая-то бесконечность…не приходящая в сознание. Отчего бы тебе, сын, родной и близкий самый мой человек, не сказать: Езжай! Живи и радуйся! Ибо самое худшее – это застыть в смоле бабочкой, стрекозой, мухой, мышкой. За окном всё то же кино. Мой кешбек-2020 нужен лишь мне одной. Я просто хочу переключить канал. Увидеть своего деда. Выйти, надев свои украшения из смолы и дерева. Надеть новый свитер и куртку, сшитую моими руками, с вышивкой и люрексом…Устала прятаться дома за этими своими изобретениями!

- Не забывай, что у тебя куча поклонников, – Бонифаций ласково зевнул. После ужина, приготовленного Агатой, после чая и ватрушек с творогом хотелось спать.

- И что? Жизнь уже кончается.

- Что-о? Мама, не выдумывай. Ты ещё замуж выйдешь, вот увидишь!

- Лучше сам женись! – Агата потрепала сына по вихрастому затылку.

- Сначала дело, а девушки потом…

- Ладно…

- И всё-таки, мама, брось ты бредить своим дедом. Бабушка же явно и чётко сказала: помер он! Завтра пришлют письмо, что у тебя ещё дядя жив, тётушка и какой-нибудь троюродный внебрачный брат. Или ожила дочь, которую ты даже не зачинала. И все они находятся на Сатурне! Тогда что? Будешь искать межгалактический корабль? Космическую орбиту? И полетишь? Это уже перебор! Сиди дома! Жди меня с работы. Готовь ужины. А по выходным жди, когда я вернусь с дачи. Я и мои друзья-музыканты. В конце концов, сходите с тётей Галей в филармонию…это увлекает…

Сын повернулся на правый бок и закрыл глаза, засыпая.

«Замуж! – усмехнулась Агата. – Да я хоть со всеми тремя друзьями Донжа пересплю. Для создания семьи это не поможет: все друзья Донжа беспросветно женаты. А вернуть любимого не получится…разве только пококетничать…»

Четвёртое и пятое письмо от Олуфеми Лиджаду из Нигерии было ещё более пафосным и настойчивым. Сезон тушканчиков подходил к своему завершению. Адвокат Олуфеми Лиджаду начал торговаться, снижать сумму налога сначала вдвое, затем вдесятеро. Это была уже приемлемая сумма, с пересчётом на рубли получалось около сорока тысяч. «Да вы что сговорились что ли, Донж тоже кинул меня на тридцать семь тысяч!» – подумала про себя Агата.

И села писать свои лирические письма в контакте:

«Рванусь, ринусь бежать, но пойму, что лучше уже не будет с нами, со всеми, с родиной нашей. Ибо для тебя было всё – лучшее во мне, во всех, в изобретениях, обретениях, талантах, всё в нас стремилось к тебе. Помочь. Выстоять. А на чём родина зиждется? На природных богатствах, на лесах, реках, лесах, глубинах, недрах. Но кроме этого – на человеке! Ибо природные богатства ничто без человека, без его умения правильно применить их, возделать, добыть. Но человек – болеет, умирает, его жизнь не бесконечна. И так бывает, что второго такого же точно изобретателя, возделывателя, добывателя не родится. Родится, но другой.

Так и хочется воскликнуть: очнись! Найди в себе лучшее, правильное, солнечное, вечное. Если не ты, то найдутся иные, кто поведёт за собой массы людей. Но это будешь – не ты. И у того другого иные мысли, иные взгляды. Он может быть просто корыстным человеком, прикрывающимся красивыми правильными словами. Слова похожи, но смыслы иные.

Ты и твоё что это? Кто ты - воин державы, воин родины? Тогда веди нас. Обходя штольни и лабиринты. Когда будешь идти, то вспомни – кто тебя родил, взрастил, вскормил, научил грамоте, наукам, оберёг от бед и злосчастий. Вспомни весь путь ея! Родины твоей! И взлёты, и падения. Время вершин и время низин. Были разные времена. Но помни лучшее в каждом из них. Были кровавые времена, но кровь станет рекой, а плоть опорой для трав и деревьев, и сплетётся она с корнями, напитает их. Весной зацветёт цветами. Потекут воды именами, именами возлюбленных твоих. Но сколько бы ни было времён, помни то, последнее, в коем ты находишься. Вспомни себя и прародителей своих. Ибо в них кусочек твоей прародины. Нам, скифам, это подвластно. Мы в космос летали, мы родину отстояли, мы ратовали за лучшие идеалы. Они из писания, они заветы, они заповеди. В каждом из нас это. Ибо вышли мы на свет, и он ослепил нас! А подвиги людей наших, жизнь отданная за победу. За справедливость, за будущее.

Это не просто блогерство, модное среди молодёжи, не просто балагурство, не просто похохмить. Это выше.

Стать блогером не трудно, обрести подписчиками, обрасти лайками, затвитриться, заютюбиться – сейчас кто этим не занимается? Каждый, кто умеет говорить. Кто обладает артистизмом, не плохим словарным запасом. Кто умеет писать сценарии своих маленьких пьес. Любите ли театр? Ибо вся жизнь игра. И как зовут известных блогеров? Вата. Бумага. Резинка. Елка. Имена, имена…И текут эти имена по руслам многоводной сетевой реки. И вылавливают оттуда нас. И рассказывают нам нечто такое, что совпадает с нашими мыслями. Коучи. Стричи. Драчи.

Блогеры хотят завоевать наше внимание. За это им платят деньги. То есть мы – часть их зарплаты, дохода, наживы.

Я тоже завтра нажму на кнопку вкл. И стану вещать. Заработаю некую сумму, чтобы оплатить долг за Донжа. Отдам этому назойливому нигерийскому адвокату то, сколько он просит. И на этом успокоюсь.

Надо лишь найти способ, чтобы добыть подписчиков.

И моя внутренняя энергия потечёт рекой, и ноги сплетутся в хвост русалки и прорастут в реку, в ил, с песок. И поплыву я заманивать рыбаков сладким голосом, и переверну их лодки, и возьму всех и каждого, их кости и скелеты обрастут моими словами. И я стану миром. А мир станет мной.

- Э, нет, так дело не пойдёт! – возразила Галя, когда Агата пересказала то, каким образом она собирается заработать деньги.

- А как пойдёт?

- Ты найди какой-нибудь раскрученный канал и войди туда с лозунгом защитника.

- А меня не заклюют?

- Те, кто заклюют – потерпишь. Остальные будут на твоей стороне. Это будет твоя аудитория, которая подпишется на тебя.

В то же утро Агата Поти вступила в социальных сетях в заварушку. Пост был обычный, про осуждение некой Юлии Росинской

Телеграмм-канал "Роза - 7" сообщает:

Только что в Розовском городском суде был вынесен приговор по делу бывшего директора музыкальной школы им. Балакирева Юлии Росинской. Она признана полностью виновной и осуждена на год условно с удовлетворением исков, заявленных потерпевшими, в полном объеме. Сама Юлия Росинская, услышав приговор, видимо, вздохнула с облегчением (очевидцы утверждают, что из суда она выходила, посмеиваясь), однако слова «уголовница» из её творческой биографии теперь никуда не выкинешь.

Приговор ещё не вступил в законную силу и у Росинской, как и у прокуратуры есть время на обжалование решения суда. Росинская будет просить если не отмены приговора, то его смягчения, а прокуратура по идее обязана требовать ужесточения – то есть реальной «отсидки». Увидит ли всё же бывший директор небо в клеточку? Посмотрим…" Под сердечками последовали ответы, которые Агата тщательно отсортировала на тех, кто за и кто против:

Матвей: Те, кого она гнобила и обманывала будут счастливы...

Людмила: Гнобила? Чушь собачья.

Матвей: скажи это педагогам.

Людмила: Неделю назад разговаривала с одним из них. Хорошие времена были при Росинской.

Матвей, для кого-то да, а для остальных?

Остальные были рядом.

Людмила Карпушова:

Хороший человек, отличный педагог. А за всем этим фарсом стоят люди гораздо выше по должностям, но из никто не трогает... И не будут трогать. Ну что, сломали жизнь человеку, чему здесь радоваться? Не здесь настоящих воров надо искать, все, которые воруют, в другом здании сидят

Εвгений Μакаров ответил Людмиле:

Людмила, не надо высокопарных штампов…По-вашему этот "хороший человек" не вор и мошенник? Или ее заставляли воровать? А раз она хороший человек и ее заставляли воровать, почему не рассказала об этом следствию и суду? По показаниям свидетелей "из другого здания" они не при делах.

Марина Андреева ответила Матвею:

С Гусевой или Коняевой и ещё с парочкой, которые ей под миллион "долгов" вернули с бюджетных денег?

Марина Андреева ответила Людмиле

Людмила, данная дама признана мошенницей с годовалым сроком. Надеемся, будет и второе дело.

Матвей ответил Людмиле

Людмила, с другим зданием тоже разбираться будем.

Евгений Макаров ответил Людмиле

Людмила, вероятно все, кто "в другом здании" и воруют, но это не означает, что чиновникам низшего ранга можно набивать карманы на местах, оправдываясь тем, что там, наверху все воруют.

Виктория Валиева ответила:

Матвей, ну еще бы. При ней можно бухать и на работу по три дня не выходить и тебе за это ничего не будет, еще и в пример на планерке перед всем коллективом поставит. А других даже в административный за свой счет не отпускала на юбилей мужа, сказав, что это неуважительная причина. Не знаете, не говорите. А то, что Вы с букетами цветов к ней бегали и из кабинета ее не вылезали - это вся школа видела. Понятно, почему так защищаете теперь.

Εвгений Μакаров ответил:

Матвей, вы бы с этой дамочкой поаккуратнее! У нее хобби - чужие семьи разбивать и мужей уводить!

Саша Костенко ответил Евгению:

Он надеется, что она в дальнейшем в его уголовном деле будет лайки ставить и комментарии в защиту писать

Очень жаль... замечательный педагог!

Ирина, далеко не все согласятся. Особенно с оценкой её директорства.

Εвгений Μакаров:

Ирина, жаль чего? Что «замечательный педагог» оказался обыкновенным мошенником, или что получила за содеянное?

Мария Олесницкая:

Я считаю, что оценивать ее деятельность может только человек, который сам имеет опыт работы директором музыкальной школы и знает все проблемы не понаслышке. А вы как сороки, схватили сплетню и потащили. Она прекрасный педагог и директор. Вы на ее месте, скорее всего, и сотой доли бы не сделали. А она как Мать радела за своих учеников. А без строгости и требовательности хорошего воспитания нет. Что касается стимулирования педагога, то у нас сейчас почему-то принято, если молодой специалист пришел на работу, то все он должен получит сразу и зарплату, и большую премию. Надо сначала показать себя, как хорошего работника, а потом и стимулирования просить.

Εвгений Μакаров ответил Марии:

Мария, вы че-то не по делу тут растрещались - вообще не в теме, с материалами дела сначала ознакомьтесь!

Мария Олесницкая ответила:

Εвгений, а вы со свечей рядом стояли, когда она работала директором и педагогом? Откуда такая уверенность, что дело не сфабрикованно? Читать и обсуждать проделанную уже кем-то работу легко. Матвей, я со свечей не стояла, поэтому не беру на себя ответственность ее осуждать и обвинять. Что и вам советовала. Мои дети учились и учатся в этой музыкальной школе. И нам эта школа нравилась и нравится. Я на своей работе иногда тоже не всем довольна, но стараюсь обсудить проблему и принять совместное решение, а не собирать документы для суда. В этом и состоит умение работать в коллективе.

Матвей ответил Марии:

Мария, я уже давно научился жить своим умом, без чужих советов. А про школу я ничего плохого не говорил. Наоборот, считаю, что школа отличная, только это не заслуга Юлии Владимировны.

Εвгений Μакаров ответил Марии:

Если человек не вор и мошенник, и совесть его чиста - никакой заказчик не поможет.

Εвгений Μакаров ответил Марии:

Мария, а вы с чего взяли, что с Росинской проблемы не обсуждали и вопросов не задавали?

Εвгений Μакаров:

Юлия, от должности директора ее отстранили, как дело уголовное завели, но она, бесстыжая, продолжает работать педагогом бок о бок с обворованными ею коллегами.

Юлия Макарова ответила:

Матвей, это ваша газета была?

Матвей: Юлия, какая именно? У меня их несколько было.

Алина Корнеева:

А почему она не должна работать преподавателем? Насколько я понимаю, вынесенный приговор никоим образом не ограничивает её в работе педагогом. А преподаватель Юлия Владимировна замечательный!

Агата решила, что пора ей написала свой комментарий:

Матвей, Евгений, а где же человеческое всепрощение? И вообще вы об учениках подумали? У меня в школе также было. Я тогда училась в шестом классе. Нашу любимую учительницу Валентину Прохоровну обвинили в том, что она взяла подработку, ей пришлось уволиться. Весь класс рыдал. Все эти открытые обсуждения учителей в глазах учеников – не педагогичны. Это разрушение психики детей. Потому, что наверняка у Юлии Владимировны были любимые ученики, тёплая атмосфера урока…

И тут на Агату вывалилось килограмм гадостей со стороны некой Марины Андреевой. Это женщина или тот, кто был под её псевдонимом, набросилась, осуждая Агату за её посты, критикуя её рост, вес, грудь, слова, фразы, имя, названия.

Агата Поти не выдержала и ответила:

И причём тут звание моё? Уже не надоело обсуждать мою личность? И возраст у меня плохой, и грудь никчёмная, и тексты. Да, я - плохая. Вы все хорошие и супер. Поэтому займитесь своими делами. И забудьте про меня. Навеки!

Матвей ответил:

Агата, видимо, ты наступила людям на больную мозоль, чего же ты ждала? Им два года пришлось доказывать свою правоту, отстаивать свои законные права, терпеть нападки официальных лиц и официальной прессы, а тут ты со своими призывами подставить другую щеку. Реакция вполне адекватная. Ты хороший человек, Агата, но тут тебя не туда занесло, уж извини...

Агата ответила Матвею:

Я ни на кого не обижаюсь. Но я, честно, не ожидала, что камни полетят в мою сторону. Вспомни, в самом начале я обратилась к тебе: как поживают люди? Какие они? И, вообще, какова жизнь в подобного рода городах? Но я не думала, на сколько всё будет жестоко и больно. Бог с ними.

Марина Андреева ответила Агате:

Агата, навеки не получится, а обсуждаем Вашу личность исключительно потому, что именно Вы позволили себе не просто обсуждать, сплетничать и учить сочинительству Матвея.

Εвгений Μакаров ответил:

Матвей, и не нужно было Захаровой и покрывающей ее администрации устраивать травлю педагогов, заявивших о воровстве директора, на весь город.

Εвгений Μакаров ответил Поти:

Агата, вы сути аргументов, вообще, не слышите, все только о себе, да о себе - бабский эгоцентризм.

Марина Андреева ответила Поти:

Агата, вот опять лжете. Не с этого Вы начали, а сразу же с осуждения. Вы свой аккаунт-то откройте для комментариев, мы у Вас и спросим, как там Нижний поживает.

Поти ответила Евгению:

Вы уже начинаете по второму кругу. Проявите человечность.

Татьяна Егорова ответила Поти:

Агата, извините, Вам что "шестнадцать", в первый раз с жестокостью столкнулись? Беспросветное лицемерие. А если не нравятся комментарии здесь, так может быть в Вас причина, ибо залезли Вы в Калашный ряд со своим рылом.

Поти ответила Марине:

Никакого осуждения не было. И сплетен тем более. Тем более лжи. Аккаунт открою тогда, когда захочу. С Матвеем у нас свои разговоры, про тексты и фразы.

Татьяна Егорова ответила Поти:

Агата, Вы – из племени мазохистов? Это Вы проявите человечность к обворованным педагогам, родителям и их детям, к семьям, которые осужденная разрушила. Хватит тут уже дуру включать, на "возвышенную экзальтированную даму", под которую здесь усиленно косите, Вы не тянете.

Поти ответила:

Татьяна, хорошо. Я проявляю человечность и прекращаю Вам отвечать.

Матвей ответил Поти:

Агата, ну, всякое бывает. Тут слишком больная и горячая тема. Люди обижены и раздражены, и я их понимаю. Ты попыталась защищать человека, который нагадил и не только не раскаялся, а ещё и бравирует этим. Вот в чём дело... Отсюда такое раздражение и неприятие твоей позиции.

Марина Андреева ответила Поти:

Агата, премного благодарны

Татьяна Егорова ответила:

Агата, ой а что же все свои неприглядные комменты удалили. Ай, все равно всё снято. На фото. И все отскринено.

Поти ответила с усмешкой:

Татьяна, это мой преклонный возраст виноват. Поэтому. Простите старушку.

Марина Андреева ответила Поти:

Агата, опять изволите лукавить, это не возраст Ваш преклонный всему виною, а натура "уклонная" Ваша.

Поти ответила Матвею:

Матвей! Если тебе не трудно, то напиши мне в личку суть данной ситуации: я попала к самому эпилогу, и поэтому мне непонятно: кто эти все люди. Сначала они произвели на меня кошмарное впечатление. Но волею судьбы и моего любопытства (кроме этого сейчас занимаюсь исследованиями, мне показалось - материал интересный, как живут люди в дальней провинции) я провела с ними 3 ночи, словно спала с ними. И сейчас я в них просто влюбилась. Для меня - разговор, а для них - жизнь (тут и грязь, и воровство, и оскорбления и «прочия» мерзости). Поэтому они обижены и поэтому кидают в меня камни, думая, что я ищу выгоду. Матвей! Напиши кто они? Сколько им лет. Чем занимаются. Напиши, если не трудно! И ещё, Матвей, прости, если я покритиковала твой текст. Ты же знаешь, я человек вообще добрый. А удалила я комметы, потому что вспылила, когда начали писать про мою грудь. Надеюсь, что всё у всех будет хорошо.

Εвгений Μакаров ответил:

Агата, ну, и ладушки!

Наталия Буярова:

Даже если ее отстранят, без работы она не останется. Есть меценаты и создадут для нее частную школу, и все таланты уйдут из этого гадюшника. Можно давать частные уроки, педагог она отличный. А вот оставшимся я много раз повторяла и повторяю: надо искать другое место работы. Уверена что чиновники "на верху" не простят им. Директора уже назначили, но и он недолго будет править. Терпение, и услышим ещё об отставках и скандалах. Против кого потом "дружить' будут?

Марина Андреева ответила Поти, юродствуя:

Агата, от себя добавлю, напишите мне в личку, желаю больше о Вас узнать, о Вашей жизни в Великом граде, желаю пойти с Вами народовольцем в Тамбовскую губернию, туда к крестьянам, боярам, кулакам, пахарям, токарям, птицам и рыбам, чтобы нести свет Вашего творчества, пора кончать с Пушкиным, пусть эти падлы Вас читают. Люблю, целую, преклоняюсь, взываю, умоляю, не судите строго, научите, наведите, посодействуйте, хоть намекните, поднимем Русь-матушку, защитим от морских котиков вместе, повырвем им яйцо, грудью встанем за стяжателей, блудниц и педофилов, ибо никак нельзя травмировать психику детей, пусть продолжают свои дела в школах, садах и университетах (Ваше предложение гениально!). Великая Россия, все сдюжит, пока есть такие Агаты, Натальи, Елены. Душа моя, жду сообщения от Вас, не медлите, умоляю. Впереди великие дела и медведи и берлогах! И о себе расскажем (уж, простите, отвечу за всех), только промазали Вы малек про географию, и Александр ничего не сможет рассказать о нас, по причине отсутствия знаний по этому вопросу, ибо не знакомы мы с ним лично, так как живём не в граде Сарове, а преимущественно в столице, в Московии, а некоторых и вовсе по всему миру разбросало нечисть ковидная. Но общее прошлое у нас, школа музыкальная, та самая, которую эта Нехристь Комсомольская обворовать изволили и о судьбе коей, Вы тут горюете не просыхая третий день кряду. Святая женщина.

Умоляем, не отвечайте, не отвлекайтесь на нас мелких людишек, пишите, творите, несите, уносите...отвалите!

Агата ответила:

Марина, вот так и подмывает ответить на ваш высокий слог, что я тоже близко к Москве, видите ли, у меня дела, коими я занимаюсь в данный момент. А в Москве всё по-старому - площадь Красная, собор, улицы, метро, автобусы, трамваи, электрички, Дума, округ, тюрьма, магазины, скверы, памятники. Если Вы тоже в Москве, то будьте осторожны из-за гололёда, берегите руки, ноги, рёбра, позвоночник, ушные впадины, особенно голову. Я, вообще, на этой страничке занесённая ветром, и уже унесённая. Но поймите, что при помощи агрессии и психопатии вы мало что добьётесь, а тем более от непричастных. Вот мне вас ещё больше жалко, нежели иных. Но я ситуацию вижу иначе, и надо отличать педофилов от взяточников, поборников от коррупционеров, у вас как-то всё спуталось, сплелось, видимо, котики виноваты, мыши, бурундуки, мухи, учёные, мёд и брага. А уж намёки на якобы какие-то выгоды, сочинительства, песни, арии, оперы и разбор моих рукописей, ну совсем не пристало. А уж про грудь тем более, так и хочется спросить: завидно? Но я не стану этого делать и отвечать вам. Гололёд в Москве, гололёдушко. И я отвалила, как вы попросили. Да я и не наваливалась, не накатывалась, не налипала, не внедрялась.

- Ну, ты даешь! – Галя, прочитав все комментарии, просто схватилась за голову. – Разве так раскрутишься? Разве обретёшь подписчиков? Ты настроила против себя большую часть аудитории данного канала «Роза-7». Неужели ты не увидела, что за осуждённого педагога Юлию Владимировну Росинскую меньшая часть людей? А против больше?

- Увидела…но…

- Что «но»? – голос Гали, отвечающей Поти по сотовому телефону, сорвался в крик.

- Мне жаль этого педагога, как можно судить осуждённого человека? Её отстранили от должности. Не пожалели учеников. И вообще, где доказательство, что это не сговор?

- Доказательство – приговор условно на год.

- Но толпа требует посадить в тюрьму!

- Да…из тебя, Поти, никогда не получится блогера.

- Зато я познакомилась, хоть и виртуально с Марией, Натальей, Матвеем…

- Да? Ты уверена, что это не один и тот же человек, пишущий с разных аккаунтов? – усмехнулась Галя.

- Получается, что те, кто за и те кто против всего два человека? Или три?

- Возможно!

- И никакого адвоката нет. И дяди нет. И денег тем более…

Агата почувствовала, как бьётся сердце в каком-то пространстве холода грудной клетки. И ей стало обидно за то, что комментарии были язвительными. А ведь эти люди её совсем не знают, кроме Матвея, слегка знакомого ей человека. Знакомого по общественной деятельности.

Агату просто-таки передёрнуло от негодования.

- Успокойся, - предложила Галя. – Заблокируйся! Лучше будет… просто осядь на время. Отойди в сторону. А лучше совсем забудь этот случай…

- Какой из двух?

- Оба.

- Но я, наоборот, удвоено смотрю во все две стороны теперь! Мне жаль эту незнакомку Юлию Владимировну. И мне обидно, что подумали обо мне, якобы я хочу, чтобы она озвучила мои тексты, хотя у меня самой память чудесная и голос музыкальный. Я тоже могу петь!

- Пой! – Галя примирительно выдохнула. – Но больше не лезь на тот канал «Роза-7». Там чёрт ногу сломит. Да и непонятно, кто хороший из них, кто плохой. Кто кого подставил, кто против кого дружит. Я думаю, это какая-то шняга, как и наличие твоего Нигерийского наследства. Социальные сети полны мошенников, стяжателей…

- А ещё завистников, разводил, обманщиков, лжецов. Это, словно в трамвае ехать, где кондуктор, пассажиры, карманники, дети, усталые женщины, больные бабушки, влюблённые, обиженные. Всё равно кому-то приходится стоять, кому-то сидеть. Кому-то водить. Кому-то домой, а кому-то на работу. Помнишь, тебя обворовали в трамвае? Две молодые девушки, одна отвлекала, вторая кошелёк тягала?

- Поэтому, выходи, твоя остановка, Поти! Хватит кататься. Пора и саночки возить. То есть вернуться к своим делам.

- К моему чудо прибору? Так он никому не нужен! – Поти была огорчена происходящим.

- Он нужен тебе, мне, Бонифацию! Кстати, я вчера прикладывала магнитный диск к больному месту! Супер, как помогло!

- Да…хоть кому-то польза…

- Что значит, кому-то? Мы – твои близкие.

- А я хочу помочь Деми, Юлии Владимировне и прочим обиженным и униженным…

- Обиженных целая страна! – Галя улыбнулась, понимая, что Агата – идеалистка. – И аферисты типа Олуфеми Лиджаду ищут тебе подобных. А некие Евгений Муравьёв, Матвей Матвеевич, Мария Андреева, пишущие не под своими именами, жаждут, чтобы наброситься на тебя и погрызть. Хотя с большей частью аудитории ты не знакома.

- Хорошо! Я постараюсь не лезть более в пекло! – пообещала Поти.

Но у неё не получилось…

На следующий день Поти нашла на страничке «Розы-7» следующий комментарий в свой адрес:

- Агата, а что же так ведетесь. Скучно. Агрессии, тем более психотамчегото в помине нет, избитый дешевый приём, Агата, особенно, когда в конце" а вас мне жалко" или " завидуете". А вот попытка, самой хоть как то возвыситься, унижая других, это, действительно, показывает некую ущербность, Вашу. Что-то ветер, принесший Вас сюда замучился, как я посмотрю, дуть в одну сторону. Спасибо за заботу о моем здоровье, как у нас у колдунов говорится, " что мне, то и тебе". Удачи, дорогая.

P.S. Джинсы со стразами по бокам в Москве не носят, тем более в сочетании с кокошником.

Татьяна Егорова ответила:

- Агата, детишкам-то вашим лет по сорок поди? И все нянчитесь?

Агата отшутилась:

- Нет, как вам - по 150 лет.

Затем, понимая, что напрасно лезет, Агата не удержалась и написала:

- Марина, надевают, как раз сейчас со стразами и с кокошником, все поголовно, поименно, отечески и с любовью особенно в центре, по краям, вокруг и около, а ещё бутсы с цепями, ой, как хорошо на льду держат, поэтому не падаем и не ушибаемся, ручки-ножки не ломаем. А вот напасти на меня насылать не надо, жизнь - она бумеранговая, и про зависть это точная находка, займитесь собой, речью своей, поступками, и отцепитесь от меня, ну, что вы ей-богу, как маленькая, обиделись и давай цепляться, хвататься, юзать. В Москве музыканты, если они талантливые, очень хорошую зарплату получают, поэтому устройтесь на работу и музицируйте на здоровье, авось переключитесь. Можете в спорт-зал сходить, будете хорошо выглядеть и фигура, и стать, и грудь 8 размера, которой вы позавидовали. Приходите в «Олимп», я там часто бываю. Поговорим с глазу на глаз, а то в соцсетях вы мастер лопотать.

Марина Андреева ответила:

- Агата, во-первых я не музыкант, а бизнесмен (прикольно, да?), во- вторых, мне пофиг на Вашу старческую грудь, была единственная просьба, при чтении своих патриотических нетленок, на компьютер ее не вываливать, Вы уж выбор сделайте, как говориться "или трусы надень или крестик сними". А вот то, что Вы тут мне стрелку на Кунцевской забиваете... куда ж Флер "я не от мира сего" делся? Выпали из образа? Кстати, где в «Олимпе»? Или чисто по кокошнику ориентироваться?

Агата ответила Марине:

- Ну, вот, видите, какие у вас понятия - стрелка, трусы, бизнесмен, только и делаете, что унижаете... ну, дело ваше. Лучше книгу умную почитаю. Перепалка бессмысленна. Тошнит уже. Займитесь чем-нибудь полезным, если у вас денег куры не клюют. Надеюсь, что вы человек не такой уж злой, хотя зубы скалите. Да и человек ли вы вообще, фейк какой-то. 

 - Агата, тошнит, так не отвечайте, а на налоги, которые я плачу Вам, мадам, пенсию начисляют, не надо, не благодарите. Не знала, что слова «бизнес и трусы» оскорбляют чувства периферийных женщин. Про книгу, хорошая мысль, одобряю, но терзают смутные сомнения, судя по Вашей способности всех и все вокруг обгаживать, превознося себя любимую, не свою ли книгу Вы читать собираетесь? Другие-то писать хорошо не умеют. И да, считайте меня фейком, но позвольте мне тогда воспринимать Вас, как пародию.

- И жаль, что кроме сисек вы ничего более не разглядели. Обычно мужчины туда в декольте смотрят... что же вы так неравнодушны ко мне? Так и крутитесь возле "комиссарского тела". Да, точно вы - фейк. Озабоченный фейк. У меня, знаете, муж ревнивый. Поэтому на все ваши выпады (ужас какой-то!) вашу жестокость и разнузданность более отвечать не стану.

И ещё:

- Пародия пишется через "а", а вот порно через "о". И с грамотностью у вас плоховато. Так что не тратьте время, идите хотя бы грамматику почитайте. Авось и дорастёте до периферийных, а если повезёт и до столичных тоже. Я тоже работаю и налоги плачу. Не вы одна. И уберите эту картинку с вашей странички. Голубенькую. Успокойтесь-таки, валерьянку с валидолом примите. Или к врачу сходите, что-то у вас с нервами. Или пьёте? Алкоголизм?

В «Олимпе», куда пришла Агата, Марина так и не появилась. Это был обман канала «Роза-7».

Ещё одно письмо на электронную почту Агаты Поти было более поспешным, нетерпеливым:

«Товарищ Поти! Повторяю, мой моб: +234 803 3910079, я адвокат Олуфеми Лиджаду. Второе повторяю: US 313.580 млн. долларов вами могут взять. Можно уменьшить пошлину, ваш дед уже при смерти. Это возможно сделать… пока возможно…»

Куш-Кешбек – пульсационированный. ККП – вот как назвать детище Поти Агаты. Самое подходящее название для этого интеллектуального изобретения! Названий много, но у Куша было настоящее человеческое имя. Оно тоже пульсировало. Пульсации – это наша жизнь, это не предел, а констатация факта. Агата решила начать с презентаций своего Куша. Отчего бы нет? Ходить по кабинетам чиновников надоело. Стучать в закрытые двери тем более. И Агата представила, сколько вообще изобретений теряется на просторах чиновничьего отторжения. И назначила первую презентацию в кафе с бессмысленным названием «Родничок».

Агата надела шёлковое платье, бусы, туфли. Она надела тонкие колготки. Такие переливчатые, что ноги в них казались соблазнительно кокетливыми. И вся Агата, выходящая из лифта казалась сама себе праздником. Руки тонкие в кружевных перчатках, словно сами собой взмахивали, радовались лёгкому ветру. Складки юбки колыхались. Ноги, обутые в туфли, ноги женщины словно только что приехавшей из Испании, ноги – правая, левая такие послушные, такие цокающие каблучками – всё было лёгким, летящим. Вот говорят, что мы раньше летали, отчего же раньше? И сейчас можно!

Презентация прошла также легко и непринуждённо. В кафе находилось несколько человек. Старик что-то записывал, у него была густая борода. Одет старик в затёртые джинсы, мятую рубашку. Он производил впечатление давно болеющего человека, поэтому любая надежда на облечение состояния организма, была для него как соломинка, за которую старик цеплялся, пытаясь задержаться в этом мире хотя бы ещё на какое-то время. Агата подошла к нему первая и включила Куш на десять минут, приложив тонкую круглую металлическую пластину к его жилистой, морщинистой руке. На запястье. Несколько секунд Агата улыбалась, глядя в глаза старику:

- Я не прошу купить мой прибор. Не прошу отдать мне деньги. Просто попробуйте. И всё. Кроме этого, заверяю вас, я не шарлатан. Я просто много читала книг по медицине. Но я не учёный, не физик, не лирик. Я человек, попытавшийся порыться в наших загадках. Кроме этого, у меня нет лицензии, и я покупать ничего не буду. Хочу показать вам, что есть надежда. Вот и всё.

У старика постепенно стали розоветь щёки.

- Но будьте осторожны: вводить в свою жизнь Куш надо постепенно. Знакомиться с ним, это как будто восходить на гору. Может сбиться дыхание. Могут начаться вибрации. Ибо ваша пульсация и пульсация всей галактики – это общее целое. На вас обрушится всё остальное, чем вы есть.

Агата убрала пластину с запястья старика. Тот продолжил сидеть на стуле. Он явно был очарован. Далее Агата подошла к девушке. Взглянула ей в глаза. И почему-то произнесла:

- У вас любовь. Она не лечится.

Затем Агата подошла к мужчине:

- Вам будет достаточно пяти минут.

Презентация продолжилась около часа. Агата поняла, что Кеш понравился всем. Старик подошёл после презентации и медленно произнёс:

- Я не богатый человек, всё, что получаю, я трачу на лекарство. Езжу в лес, подолгу сижу у реки. Но я бы купил ваш Куш-Кешбек…

- Ой, ну, что вы. Я не продаю его. Пока идут испытания, – ответила Агата сдержанно.

- У меня нет времени. Вы сами сказали, что ваш дед умер, а вы не успели попрощаться. Продайте мне ваш Куш. У меня есть при себе небольшая сумма…

- Понимаете, все детали этого прибора были куплены мною по заказу. Затем сборка, изготовление пластин вручную. И повторяю: я хочу провести испытания.

- Где?

- В больнице. У своего друга. Донжа…Или у кого-то другого. Донж навряд ли разрешит.

К разговору присоединился мужчина. Его лицо Агате показалось знакомым. Откуда-то издавна…мельком….

- Нет, правда, продайте. У него последний шанс. А вы ещё изготовите.

- А вдруг…

- Никаких вдруг! – у мужчины был твёрдый волевой подбородок. «Предприниматель!» - подумала Агата. – Хотите, я оплачу?

Старик протянул руки. Он схватил Агату за запястья и опустился на колени.

- Ну, я не знаю, – Агата пожала плечами.

- Я Матвей Матвеевич, и мы знакомы по социальным сетям. Помните «Розу-7»? – пояснил мужчина, – вот деньги. Но пришёл я сюда случайно. У меня должно было состояться деловое свидание. Но человек не явился…

- Это вы. То есть ты? – Агата взяла деньги. Это была приличная сумма. Но отчего бы не помощь человеку, который сам просит о помощи. А в Куше женщина была уверена. До самоотречения. До самозабвения.

- Я вам оставлю свой номер телефона. Позвоните. И не обижайтесь…

- Что вы! – старик прижал к своей груди Куш. – Я даже никому не скажу, где и что купил. И если что, то я сам виноват, что настоял. Сам у вас выпросил ваш неопробованный прибор.

- Да! – кивнул Матвей Матвеевич, – я свидетель. Ты упиралась. А мы сами выпросили и сами купили.

Агата ещё немного поколебалась. Затем махнула рукой. Тем более, вырвать из рук старика что-либо было уже невозможно. И вернуть деньги Матвею Матвеевичу, человеку в имени которого два «Мм», было тоже невозможно.

Далее в социальных сетях Агата написала сложный путаный текст:

- Какой смысл обрекать себя на поиски какого-то обманного наследства. Адвокат, забудьте меня! Если вы не адвокат мой. А я не ваша. Но искать дедов и дедовы могилы – это мой новый путь в настоящее время. Ибо их имена выстроены во всех обелисках. Дед, который вымышлен и дед настоящий – это два разных деда. Да, мне жаль чужого человека, находящегося в коме в Барселоне. Но мне больше всего жаль моего настоящего деда. Ибо всем родившимся в моё время – между всеми молотами и наковальнями времени надо учиться помнить. Без наших дедов у нас бы не было того, что есть сейчас. Не было бы электричества, железных дорог, домов и городов, сёл и деревень, наших великих свершений и унижений. Высот и низин. Наших друзей и врагов. Любимых.

Без наших дедов не было бы нас.

Поэтому я решила – найду того самого деда, который есть на самом деле. Любого. Изучу всю родословную, все древо, корни и ветви. Изучу географию. Найду нужную дорогу.

Не в Испанию же ехать к чужому и странному Дему?

Не ловить же тушканчиков в Нигерии. С этого дня я блокирую сумасшедшего адвоката. И канал «Роза-7». Это лишнее, как являются лишними все препятствия по лицензированию Куша. Я найду своего настоящего деда.

Агата достала свой паспорт. С раздумьями прочла – Агата Захаровна Непёхина.

Отец – Захар Иванович. Дед Иван Иванович.

Вот его-то и надо искать.

Агата достала старую фотографию. Прочла пожелтевшую, выцветшую надпись: «Ни о чём не жалеет наша пехота, мы уже ваша солёная слеза, содовая вата, искра, которой прикурила звезда. Меня, наверно, проткнёт штыком фашист. Насквозь. Я сам протыкал его своим штыком до этого. Но не я начал первым. Он первый пришёл топтать мою землю. Я не приходил на его – Ганцевскую песчаную, кишащую рыбами отмель. Поэтому если я лежу, глядя в небо своими бирюзовыми глазами, то я смотрю в своё небо. А он в моё.

Внуки мои! Если вы меня слышите. А я кричу вам из-под земли, то знайте, что фашизм это страшно! Я видел, как младенца втаптывали – кричащего, живого – давя его сапогами! Я видел как мальца за ноги, как щенка разрывали руками. Я видел столько мерзостей! Не верьте тем, кто скажет, что фюрер и коммунист это – одно и тоже. Что гулаг и концлагерь – это идентично. Не верьте им! Это разные вещи. Полярные. Конечно, быть узником страшно. Но быть сожжённым в топке, растерзанным, с содранной кожей, изнасилованным, раздавленным, униженным, растерзанным, заморённым голодом фашистом и быть гулаговцем – это не одно и тоже. Война и мытарство вещи разные, попрание человеческого достоинства и душевного слома. Это не уравнения. Это не попытка оправдания не человечности и зверя. Фашист – это зверь. А красный молох – это молох.

Между ними идейная разность. Вы все крепко спите на наших телах, глазницах, черепах, костях. Наши крики раздаются из-под железобетона. Вы видели, как отделяют мясо от кожи младенца, как люди разбрасывают свою кожу, как чрево вспоротой матери исторгает крики крови, вы видели фашиста, съевшего губы дитя? Даже вши разные – в концлагере они мелкие, а в гулаге жирные и яркие, шепелявящие. Их давишь, а они скрипят. Клопы разные. Тараканы не такие. Как мне вам доказать это различие. Только своей смертью. Зверь и человек понятия разные. Фашист – это зверь. Мнящий себя царём человека. Однажды я выкрикну: Хочу, чтобы мои дети росли счастливыми, все дети, чтобы им светило солнце, чтобы их омывал дождь. Радуга, лучи. Я уже уголь. Я даю улицам имена. Городам. Пусть будут фильмы о нас, мультики, песни и стихи про лучшее, мирное и доброе. Пусть барабанщик сойдёт с пьедестала, выломав арматуру и прильнёт губами к горну и воспоёт про величайшее благо, про воздух этого счастья, ибо поэтому мы тонули, горели, дрались храбро. До смерти. И пусть смертью будет доказана та огромная пропасть между фашистами-зверями и нквдешниками. Гетто и НКВД это – не одно и тоже. Как закон о пяти колосках и зверь с когтями. Как пятьдесят восьмая статья и бездна сатанинская.

И легкие кленовые палочки пусть застучат в барабан, встанут все трубачи мира. Вновь ринутся красные командиры защищать страну. Как я смогу доказать эту большую и бесспорную разницу? Чем?

Слезами на моей могиле…»

ЧАСТЬ 2

ДЕД

Для сравнительного анализа Агата вычитала в интернете:

«…в «сталинские лагеря» попадали только те, кто нарушил тогдашние законы, по приговору тогдашних судебных органов на сроки, указанные этими органами. И никак иначе. Можно много спорить о несправедливости законов сталинской эпохи. Но законы везде меняются — и что казалось вчера справедливым, сегодня кажется произволом.

Концентрационные лагеря появились более века назад. И служили они для концентрации (сбора и удержания) какой- либо части населения по формальному признаку. Изобретатели концлагерей — англичане — держали там семьи буров, держали в жутких условиях, иногда расстреливая партии заложников до полного прекращения сопротивления со стороны буров-мужчин.

У нацистов были концлагеря. Нет, туда попадали не по приговору суда. А без суда и приговора. Заключённые концлагерей работали, умирали. Но они не рассчитывали на выход на свободу, ибо у них не было сроков заключения, не было статей, по которым они сидели. Они должны были находиться в концлагерях, пока не умрут.»

Но Агата видела проблему шире: классовая борьба у одних. И борьба за уничтожение у других. Доказывать свою правоту всё равно, что испытывать ломки.

Знаешь, это как боль, словно шар в горле колкий,

словно ходишь по кругу и об стену горохом.

Ты им приводишь примеры, говоришь то, что плохо.

А у них иные установки, иные задачи.

Твои доводы абсолютно для них ничего не значат.

Ты им про деда, погибшего от ран под Демидово.

А они про деда в гулаге убитого.

Говорят: и то, и другое похоже.

Ты им – в концлагере сдирали кожу.

высушивали под лампами человека,

вымораживали в холоде. И нередко

ставили опыты, мол, мы – высшая раса.

Вам оспу, чуму, вы низшая каста.

Доказывать им свою правоту, хоть сама обессилена в споре.

Отвернулись друзья. Подпилился фундамент в опоре.

Но стоишь на своём, словно рана в тебе ножевая,

с каждым часом всё хуже тебе, а ты шепчешь права я, права я!

Покрывает твой лоб пот соленый, жемчужный и крупный.

Не запить анальгином, не хлебом заесть и не супом.

И вином не запить, никакой закурить сигаретой.

Лишь одно остаётся – права ты, как искорка света,

что в конце у туннеля. Идёшь по нему дальше, дальше.

и твоя правота – лишь одно это нужно и важно!

Агата вышла из магазина. Много ли надо им двоим – Агате и Бонифацию? Набор для борща, свежий хлеб и колбаса. Возле дверей незнакомая женщина подбежала к Агате, прося денег:

- Женщина, женщина, сколько можете, на дорогу.

Женщина была в маске, сейчас многие так ходят. Агата достала из кошелька мелочь.

«Неужели я так плохо выгляжу, что даже попрошайка обратилась ко мне со словом «женщина»? Что же не старушкой назвала? Надо срочно сходить к косметологу! Преобразиться. Последнее время у Агаты много сил отнимал Куш, затем эти письма из Нигерии, затем желание где-то раздобыть средства для путешествия на могилу к настоящему деду, похороненному в братской могиле.

Каждый вечер звонил Матвей Матвеевич, интересовался, как идут дела.

Естественно, всё также.

Ваш Куш. Агата, ждут несколько моих знакомых. Я им порекомендовал.

Но надо как-то зарегистрировать его. Получить лицензию. Иначе это кустарщина. И противозаконность.

Боюсь, что у вас никогда не появится лицензии. На это нужны большие средства. А у вас их нет…конечно, какие-то деньги у вас есть, Агата, но не те. Вы же знаете, что твориться в науке. Да и в медицине. Пока всё устаканится. А жизнь-то не такая уж длинная. 

Голос у Матвея был бархатным.

- Матвей Матвеевич, у меня нет мастерской, где бы я сидела и мотала диски. У меня не хватает деталей, их надо заказывать в Китае! – возразила Агата. – Поэтому не торопите меня. Я собрала для себя ещё один Куш. И всё. Пока всё.

- Но это же не бесплатно! Вам люди отдадут деньги, – Матвей был настойчивым. – Понимаете, мой сосед, он журналист. Но он инвалид с детства. Ноги не слушаются.

- С Кушем надо обращаться осторожно. Постепенно. Вдруг у вашего соседа давление? Сердце? Сосуды слабые? Мне потом из-за вас в тюрьме сидеть, что ли?

- Ну, Агаточка, ласточка…что вы какая тюрьма? – Матвей улыбнулся – Разве только приятное путешествие в Сибирь! Или куда вы там собрались на могилу к деду?

- Хорошо. Ещё один раз, последний! Больше не просите!

И Агата назвала стоимость своего изделия.

Денег должно было хватить на дорогу, гостиницу, еду и тёплое пальто. Матвей перечислил чуть больше, чем сказала Агата.

В Тюмени было прохладно. Ветрено. И чуть сиротливо. Агата долго торговалась с таксистом. Он никак не уступал.

Вдруг женщина услышала, что её кто-то выкрикивает по имени:

- Агата Захаровна! Я вас сразу узнала. Даже со спины! А я – Юлия Владимировна Росинская! Какая встреча!

Агата крепче повязала шарф. Валил снег. Вьюжило.

- Садитесь. Я сама заплачу за такси! – у Росинской был командный голос. Такие властные нотки и учительская выправка. Пухлые руки в красных перчатках. Надменный рот. Агата послушно нырнула, как рыбка в реку, на заднее сиденье. Пронизывающий ветер буквально сносил с ног. Росинская ловко юркнула рядом.

- Вам куда, Агата?

- В гостиницу…

- Вы определились, в какую? – Росинская вела себя по-хозяйски. И Агата подумала, что такой властной и яркой особе просто позавидовали. И поэтому, скорее всего, и прицепились к её недостаткам: сребролюбию и жадности.

- В Центральную. У вокзала, – Агата втянула воздух. Пахло сладкими духами. Обычно такого вида женщины: пухленькие, крашеные блондинки пользуются ванильным мылом и сладкой зубной пастой. Они любят копчёную колбасу. Голландский сыр. И хорошо готовят борщи.

- Советую поселиться в «Англии». Это уютное место. С питанием…

Агата послушно кивнула.

- А вы знаете, я вам очень благодарна! Вы незнакомый человек со стороны и так яро заступались…Знаете, в маленьких городах часто такой беспредел…Объединяются в группы, в общие компании и нападают. Хайпуют…А я вот решила уехать на время. У меня здесь тётка по отцу живёт одна. Старенькая уже. Я ей помогу, поухаживаю. А дочь с мужем на время в деревню махнули. Думаю, что придётся квартиру продать и уехать из Сарова. Всё так болит…сердце…нервы на пределе.

- Ну, зачем же так? Даже квартиру? – Агата поёжилась. – Это жестоко…

- А вы как думали, Агата. Так сложилось…ну, может, не совсем продавать, можно пока на время сдать жильё. А вот дача у нас, Росинских, в деревне хорошая, тёплая, муж давно хотел заняться ремонтом. Там и детсад есть приличный в райцентре. А денег с аренды хватит на питание. Да и у меня немного осталось, я же не всё отдала. Кое-что припрятала! – Росинская улыбнулась. – Вот возьму, в Тюмени и на работу устроюсь. Мне уже пообещали престижное место. Со временем, чуть деньги подкоплю и квартиру выхлопочу!

Агата лишь улыбнулась в ответ: «А я-то три ночи не спала, за эту оборотистую женщину переживала! А тут всё на мази… И мне эти Натальи-Александры-Евгении-Марьи писали, что это у меня от возраста бессонница…оскорбляли…»

- Вот и «Англия»! Приехали! – Росинская медленно повернула голову. Распахнула ресницы. Глаза синие…

- Спасибо! - Агата открыла дверь и вышла из такси.

- Да, что вы! Это вам спасибо! Вот мой номер телефона…

И Юлия Владимировна протянул визитку Агате.

На улице ещё больше вьюжило. Пальто продувало насквозь ветром, широкие полы развевались, редкий мех застывал сосульками и холодил щёки. Женщина спешно поднялась по широким ступенькам.

Номер был и вправду хорош. Высокий потолок, яркая люстра, тёплая перина на кровати.

Утром Агату разбудил стук в дверь.

- Ой, кто же там? И что ему надо? – сонным голосом выкрикнула Агата.

- Вам посылка! – извиняющимся голосом ответила горничная.

- Сейчас открою!

Агата накинула халат и распахнула дверь:

- Вообще-то я не заказывала никаких посылок!

- Вы Агата Захаровна Поти? – у горничной были смешные веснушки и детские пухлые губы.

- Да…

Горничная вошла в номер и положила внушительный пакет на диван. Затем улыбнулась всеми своими веснушками, извинилась и вышла.

Агата пошла в ванную комнату: умылась, причесала волосы. «Кому в такой ранний час понадобилось дарить мне пакеты? Это, наверно, какая-то ошибка…» Но Агата развернула подарок и ахнула: там была шуба. С капюшоном! Серебристый мех переливался. Ещё в пакете были унты, два свитера, тёплые клетчатые брюки!

Кроме Росинской никто этого делать не стал бы. И Агата схватила телефон, набрала номер. Всё внутри у неё обдавало жаром! «Зачем, Юлия, зачем вы это сделали?» Росинская сладко позёвывая, ответила: «Не волнуйтесь, я ни копейки не потратила…я просто отдала вам то, что вам положено!» «Как так не потратила? Опять своровала?» - выдохнула Агата. «Нет. Эти вещи мне малы по размеру! Видите ли, Агата, я от переживаний поправилась жутко! Шубу я надела всего пару раз…» «Но вы могли бы продать эти вещи! Вам что деньги не нужны?» «Агата, это лишь крошечная доля моей благодарности…ну не отнимайте у меня возможность делать добро. Просто так. Как вы! Тем более торговать мне сейчас некогда: тётка в тяжёлом состоянии. В больнице! А эти вещи лежали у неё, потому что, приезжая в гости, я переодевалась во всё теплое! Сами понимаете, Агата, что тут не Сочи! Поэтому носите и не капризничайте. А мне некогда…»

Агата примерила вещи. Они оказались совершенно впору. И эта фраза Росинской: не лишайте меня возможности делать добро…

Придётся не лишать!

Агата позавтракала. Затем решила отправиться на автобусе в село, где раньше проживал её дед Иван с семьёй. Ей хотелось, как можно больше узнать о нём.

А затем Агате надо было переночевать ещё одну ночь в гостинице и отправиться в Тверскую область. Именно там находилась могила деда.

Конечно, можно было сократить путешествие, не лететь в Тюмень, а отправиться сразу по назначению. И Бонифаций тоже говорил о том, что Агата делает крюк. Но женщина решила, что пройдёт весь путь, который прошёл её дед…

 Мы воевали…за родину! Конечно, это плакатные слова… для тех, кто не воевал. Но родина всегда выглядит больнее, если ты ранен…

Ивану Ивановичу было всего тридцать семь лет.

Провожая его, жена – её, Агаты, бабушка Шура напекла пирожков. И рассказывая об этом, она плакала. Агата помнит эти крупные, прозрачные слезинки. Алмазные.

- Ой, дитятко, вот ты уже взрослая, тебе можно сказать…

- Скажи. Скажи. Я уже в институте учусь.

- Вот когда диплом получишь, скажу…

Бабушка Шура хотела рассказать о том, как мёрзлую картошку ели. Как штопали бельё. Как дрова она таскала, надорвалась, как спина болела, колени ныли, как ступать было больно. И валенки дырявые. И мороз лютый. И как одной тяжко-о-о…

Но рассказала совсем о другом. Вечером Витенька – младшенький, девяти месячный не засыпал никак. А попрощаться с Иваном Шуре хотелось всласть. Ночь-то когда ещё с мужем выпадет, да и выпадет ли вообще? И свою женскую надо справить радость, и мужу угодить. И долг бабий. Но Витенька куражился, животик выгибал, видно чуял, что мать волнуется. Шура несколько раз в одеяло его заворачивала, выходила во двор, убаюкивала, но только стоило вернуться, Витенька тут же начинал хныкать. «Спи, маленький, спи…»

«Давай я убаюкаю, - муж брал на руки сына, долго ходил по избе, бесполезно,  не спал малец, - может голоден?» «Давай уж покормлю!» - Шура несколько раз прикладывала сына к груди, тот вяло чмокал, сразу же засыпал, но в колыбельке снова начинал горланить. Шура снова закутывала Витеньку, надевала тёплые панталоны, зипун, выходила во двор, долго стояла на морозе, клала сына на лавку. Так продолжалось больше часа, а то и двух. Лишь под утро Витеньку сморило, он заснул в своей мягкой колыбельке, а Шура легла под бок к мужу. На лавке зашевелился старший сын, скоро в школу, затем подняла голову дочка. Иван понял: уйдёт на войну не солоно хлебавши, не обласкав женского тела. Шура так умаялась, что лежала рядом, обмякнув, в полусне. Иван снял с жены штопаные рейтузы и перецеловал каждую заплатку. Жадно обмусолив женские руки, которые от стирки в холодной воде, покрылись пупырышками. Жена совсем сморилась, заснула. А когда глаза открыла, то поняла уже утро, муж пьёт кипяток, заедая пирогом. Дети уже убежали в школу, а Витенька всё также безмятежно спал. Шура вскочила, протёрла глаза:

- Может, завтра поедешь с обозом?

- Нет, нельзя так. Война не терпит мягкости. Вернусь, тогда уж помилуемся.

Иван крепко подпоясался, надел валенки, шапку, протянул руки к жене:

- Давай прощаться.

- Я до поворота провожу.

- А если Витенька проснётся? Оставайся!

Муж крепко поцеловал жену:

- Жди уж!

- Пиши. Ты пиши нам. А я уж дождусь. Никуда не денусь: шестеро на руках!

Они крепко обнялись.

Шура только одно и вспоминала потом, как муж заплатки целовал на панталонах. А ведь у неё, у Шуры, и хорошее бельё было, да не успела надеть…

И всё эти заплатки её мерещились. Все три года. Да штопаные рейтузы.

Похоронка пришла в сорок третьем.

Агата хорошо помнила бабушкины руки, всегда в цыпках, примороженные. А панталоны бабушка не выбрасывала, как можно, их же Иван все перецеловал. Так и лежали эти панталоны в сундуке. Затем, наверно, их выбросили вместе с другими вещами. Или старьёвщику отдали. Он часто разъезжал по деревне, собирал, выменивал, сдавал в утиль за несколько копеек, а то и пару рублей.

Село называлось Верблюжье, оно находилось за сорок километров от Тюмени. Агата быстро доехала до села, нашла нужную улицу, дом. Постучала в дверь. Двор был широким. Именно тут бабушка качала на руках Витеньку. А он тоже помер. И все шестеро дядей и тётушек умерли. И мама Агаты, и отец. Занавеска на окне походила на тряпку в заплатках. «Как бабушкины панталоны…» Тени тоже были в клеточку. И забор. И калитка.

Вот из этих панталон все мы и произошли…

Из упругих бабушкиных заплаток.

Агата улетела из Тюмени на следующий день. Бонифаций удивился, что так быстро прервалось путешествие. «Мам, тебя не узнать, ты в этой Сибири приоделась, ну, прямо невеста на выданье!» - улыбнулся сын, встречая Агату в аэропорту. «Так вышло…» -уклончиво ответила Агата. «С чего это вдруг?» «Да, это всё увлечение моё блогерством. Я встретила случайно Росинскую, она расстаралась и отдала мне вещи, которые ей не нужны!» «Эх ты…щедрая душа…видно ты ей здорово помогла!»

Пульс бился всё также ровно и празднично. Он дергался своим капюшончиком под кожей, словно порхающий предмет.

- Вернулась, барышня? – поинтересовался Матвей. Было ясно, что он звонит не из любопытства.

- Да! Но не рассчитывай, что я снова буду собирать Куш. Даже если кому-то плохо, нестерпимо, У кого-то совсем никак. И этот кто-то президент всего земного шара! Я не буду! – последнюю фразу Агата произнесла по слогам. – Куш не зарегистрирован. И на поток я его ставить не стану. Прослыть шарлатаном на старости лет я не собираюсь. Моё изобретение принадлежит мне. Если я начну собирать по десять штук в месяц, то мой талант пропадёт. И Куш станет бесполезной вещью, как тысячи ненужных пустышек в мире. Ты понял? Это редка вещь. Это почти сказка. Ещё один атавизм в мире – это перебор!

Агата не стала слушать ответ Матвея. Ещё раз позвонит – сменю номер!

И всё тут!

Я – невеста на выданье!

Так говорила бабушка Шура. Она так шутила. После смерти Ивана, бабушка Шура так и не вышла замуж.

Не потому, что кому я нужна с шестью детьми? Не потому, что бедное хозяйство. Не потому, что хворь зимой одолевает. Не потому, что детей обувать-одевать надо, а тут ещё один рот. Не потому, что, а вдруг пропойца попадётся. А по другим причинам. Потому, что до сих пор Ивана люблю. А то, что его убили, так любви это не помеха.

И вот ещё был случай. Зимой раз в неделю Шура к Ивану успевала на заимку сбегать. Отпускали мужа редко, было много работы, а свидеться хотелось так, что невмоготу. И вот один раз супруги ушли подальше в лес. Они не просто любили, они оторваться друг от друга не могли. И не просто занимались любовью, как сейчас говорят, а погружались друг в друга, целовали во все места. Щёки, подмышки, животы, соски, пальцы, копчики – всё было мило им друг в друге. И весело так любили они. Много шалили, дурачились. И вдруг забрели в тихое место, сухое. Долго лежали, накрывшись пальтишками с головой от комаров. Целовались, трогали, нежились. А тут глядь, солнце садится уже, надо обратно идти. Как шли сюда позабыли, долго плутали. Шура сокрушалась: дети дома одни, а ей до темноты надо в избу попасть. И Витенька наверняка заливается плачем. Что мы наделали? Иван взял жену за руку и сказал, ну, что ты, дорогая, найдём дорогу. А там и подвода, кто-нибудь найдётся в Верблюжью Гору ехать. Пошли. Шура перестала причитать. Даже вздыхать не смела. Лес был густой. И вдруг на одной берёзе, словно икона Богоматери светится вся, цветиками лазоревыми. Шура невольно перекрестилась, Иван её обнял, прижал, ощущая какие хрупкие косточки у жены, какая она мягкая вся. И жалось в сердце торкнулась, инда пульс всколыхнулся на запястье. А тут и дорога перед ними. Главный тракт, что как раз на деревню, и из-за поворота лошадка знакомая показалась. В повозке женщины сидят, Шурины соседки. Иван подхватил жену под руки, посадил её в серёдку, где сена побольше, платком накрыл. Езжай, мол, любимая, поспешай. А сам по следу, по следу бегом ринулся, чтобы на ужин не опоздать, хоть на чай успеть вечерний. И всё ему берёзовая икона маячит, как словно сама движется.

Также и на фронте было первое время.

Да и не погиб бы Иван, но ранен был сильно.

И в яме с мертвыми провалялся долго, пока советские войска не подошли к Демидово. И такого Иван нагляделся с этой фашнёй! Как младенцев топтали, как за ножки брали и головой, что щенёнка об дерево, чтобы мозги вывались. А какие мозги у дитя? Розовые. Вот в чём отличие, суки фашистские, дряни, оправдывающие, ровняющие фашню с ГУЛАГом, призывающие к проще-ни-ю-ю. Вас бы так башкой о ствол дерева.

Дуры глиняные.

Курвы вонючие.

Иван бы и рад помочь детям, да руки все перебиты у него были, он сознание терял время от времени, как выбраться из-под груды мертвецов? Словно из-под камней, из-под бетона, когда ослаб и сам полумёртвый.

Его и спасли эти мертвецы Ивана. Бабка с вспоротым брюхом, старик с выдранной глоткой, женщина, ещё молодая, видимо фашня её сначала снасильничала, а ребёнка из живота вырезала и ещё живого в костёр бросила.

Нюрнберг, это ещё слабо. А что немцы на суде плакали, так это ложь костяная. Это кровь младенцев из них убитых вытекала, став прозрачной и чистой как ручей.

И не стыдно вам про плач фашни писать, как ваши пальцы не повыдирались? Кости не поломались, и комп не сгорел? И ногти, что же не повылазили? И глаза на месте остались. О, тогда глядите моими глазами, мёртвыми моими созвездиями, сухими моими зрачками.

И те, кто опубликовал ваши романы, тоже живы? И типографии у них не рухнули. И плиты бетонные стен не полопались? Трясись земля, жми их тела к себе жарче, ещё жарче.

Вот тебе и святая ненависть.

Вот она в сердце Агаты.

И ещё спросить бы: много ли за заказной романчик дали? Так и вспоминаются Дрожжина-Цывин, да их все махинации с мастерскими. Эх, приидет время…пульс забился сильнее, яростнее, вспомнились Агате бои в интернете за честь и достоинство Юлии Владимировны. Ну, настоящая Дон Кихотиха…и мельницы ветряные вот они – в этом странном приборе, в этом изобретении Агаты. И вихревые потоки. И мысли порхающие, как малиновые цветики.

Куш! Куш!

Ещё один сделаю, решила Агата, тем более проволока осталась.

А характер у неё, как из редкого материала скроен, из нано-частиц, их алмазной крошки, из кевлара, аэрографиата, кремния…упорства, хоть делись им! По крупице дари, на ломти кроши и нищим раздавай.

- Агата, я больше не буду просить тебя об изготовлении Куша! – написал сообщение Матвей, когда понял, что женщина внесла его номер в чёрный список. – Разблокируй меня…

Но не тут-то было. Агата перестала отвечать на сообщения и звонки. Последнее, что она сказала Матвею:

- Я не хочу, чтобы мой талант изобретателя был поставлен на поток. На конвейер. Не могу слушать про всякие поощрения, премии, награды.

- А про что ты хочешь слушать? Это же естественный процесс. Тебе нужно просто спасибо? Благодарность? – усмехнулся Матвей.

- А что может быть лучше благодарности излечившегося человека? Даже собака хвостом виляет в знак одобрения. Кот мордочкой трётся пушистой.

- Хорошо я тоже повиляю и потрусь! – продолжил Матвей. – Я тебе предлагаю конкретно: разбогатеть!

- Да ты что? – Агата поджала губы. Ей было неприятно, что человек, с которым она была знакома всего пару недель, лезет в её дела. Она знала, что Матвей Матвеевич имеет диплом врача. Знает всё про связки, суставы, клетки и эритроциты. И даже сам пытался узаконить своё небольшое открытие про жировые отложения. Их пользу и вред. Но в первую очередь пользу. И он думал, что Агата просто интуитивно нащупала связь электрических импульсов с импульсами пульса.

- Тебе не обидно, что изобретение пропадёт, а люди не излечатся? И помрут раньше времени? – Матвей был настойчивым.

- Ты знаешь, найдётся тысяча причин, чтобы помереть, а уж во время или нет, не нам решать!

Матвей знал, что, когда Агата нервничает, она немного заикается. И последняя фраза прозвучала – «н-н-не н-н-ам ре-е-ешать…», как козлик промекал.

- Разбогатеешь на чём-нибудь ином! – стараясь завершить разговор, произнесла Агата.

- Не сердись!

- Уже рассердилась!

И Агата с этого момента прекратила всякую связь с Матвеем.

Какой смысл дружить с человеком, который не твоего поля ягода. И вообще не ягода, а гриб засохший?

……………………………………..

- А вы разве договаривались о дружбе? – ответила Галя Агате, когда та позвонила ей и рассказала о нахальной выходке Матвея.

- Есть вещи сами собой разумеющиеся…мне вообще не это надо было! И ничем торговать я не хочу! Я мечтала просто помогать людям…

- Не расстраивайся. А Матвею скажи, чтобы отстал. И забыл дорогу в твою сторону. Тебе сейчас просто нужен жених. А не сотрудник! – выпалила Галя.

- Какой ещё жених?

- Во фраке и с бабочкой под марш Мендельсона!

- Да мне сейчас бы хоть кто-то ламбаду бы предложил. После поездки в Верблюжью гору и встречи с Росинской ни о чём не могу думать, только о своём деде…

Ночью Агате приснился сон. Про Донжа. Видимо, любовь не прошла. И его отношение к Агате, то есть отсутствие любви к ней тяжкими веригами, кандалами, арестантской робой были для Агаты. Как будто некий терновый венец, впивающийся колючками в чело. Словно цепочки наручников. Словно свая вбитая сквозь тело. И чрево Агаты напоминало гербарий мёртвых бабочек. Лед. Внутри Агаты был лёд. А тут ещё Донж ворвавшийся в её сны. Такой нежный. Пристрастный. И его тело рядом. И возле. И сверху. И ощущения все те же – сладостные. Никто не смог бы заменить Агате Донжа. И она это твёрдо знала. И лишь ночные сладострастные объятья, ласки, поцелуи, поглаживание груди и лона – всё это заменяло реальность. Утром Агата долго не могла прийти в себя, её сжигала ревность, понимание того, что Донж с другой…

Мой бывший сейчас с другой женщиной спит. Ест. Пьёт.

Но придёт мой час. Когда-то. Через год-другой. И Донж поймёт, что любит её – Агату. Должна любовь появиться. И Агата знала, что Куш способен и на это. Ибо любовь это химическая реакция.

Лишь поэтому Агата взялась за изобретения своего пульсирующего устройства.

Она прочла, что «высокий уровень норадреналина в мозге стимулирует выброс дофамина, который называют «гормоном счастья», потому что он отвечает за чувство эйфории и радости. Дофамин напрямую связан с системой вознаграждений, отвечающей за развитие зависимости. Именно он определяет зависимость не только от наркотиков, но также от телевидения, секса, еды или человека, которого мы любим. Именно дофамин подталкивает нас к поиску ситуаций и мест, которые вызывают чувство удовлетворения. Увеличение количества дофамина при влюбленности тесно связано с дефицитом серотонина. В свою очередь, недостаток этого нейротрансмиттера приводит к тому, что человек  ощущает полный беспорядок в своей голове…

Агата помнит то своё замешательство, хаотичные действия, проблемы со сном. Она раскрыла тайну, что наиглавнейшую роль в этих химических процессах играют отдельные клетки, как говорят – феромоны. Куш умел распознавать их количество.

А окситоцин влияет на долговечность отношений, заставляет женщину защищать своих детей и проявлять нежность к своему партнеру. В свою очередь, под влиянием вазопрессина между партнерами устанавливается прочная связь, мужчина становится заботливым по отношению к будущему потомству и агрессивным по отношению к другим самцам. Вот окситоцинов-то Донжу не хватило, вазопрессин оказался не на высоте. И Агата теперь работала над тем, как вспрыснуть Донжу недостаток нужных окситоцинов. Именно направленных в строну Агаты.

Она набрала знакомый номер Донжа. Сердце заколотилось…

И тут же прервала звонок. Циферблат Куша зашкаливал.

Агата вбила девять цифр в память прибора. С этого момента Донж перестал сниться. И Агата смогла успокоиться.

Матвею женщина строго сказала: нет, и не надейся!

- Ну, как знаешь…если что, то я на связи! – ответил Матвей, понимая, что с «этими изобретателями» лучше дела не иметь. Все они прибабахнутые.

И Матвей перестал звонить Агате. Да и надобность в этом пропала. У Матвея появились новые возможности для практики. Горизонты раздвинулись сами по себе.

И Агата занялась своим делом. Дальнейшим поиском могилы убитого в войну дедушки Ивана. Словно кожей она ощущала, как это было страшно. Ночь. Мороз. Дед в промокшем от крови бушлате. Осколки по всему телу. То озноб, то жар. Не пошевелиться никак. Ни выпростаться, ни выползти…трясло всё тело, каждую косточку. Хотелось, чтобы не болело так жутко. Чуть-чуть поменьше. Хотелось пить, и дед слизывал с мёртвых лиц снег, чтобы как-то утолить жажду…

Сначала Агата списалась с администрацией посёлка. Потому что ехать в никуда не хотелось. Бонифаций предложил: ехать Агате на машине самостоятельно. Но не сейчас –а весной, когда появятся первые одуванчики.  Поэтому зиму Агате, надо было как-то пережить, накопить сил и хорошенько подготовиться. Она много гуляла, ходила по улицам, раздумывала. В парке. В сквере. В детском городке, где качели, карусели. Где пахло детством. И её любимым Донкихотством, романтизмом.

Тем более, что колесо обозрения издалека походило на мельницу.

Неожиданно Агата услышала, что её окрикнули. Сначала она не поверила: это был его голос. Бархатистые нотки.

- Донж? – Агата замерла.

- Красивая какая! Приоделась? У тебя кто-то появился? – Донж подошёл ближе. Модное пальто. Шляпа.

- А ты всё такой же…

Голос у Агаты дрожал. Она поняла: что любовь никуда не делась, она также горяча. Страстна. Неумолима. И всё также больно.

Полынь-ягода…

- Ты чего тут? – спросил Донж, приобняв Агату за талию.

- А где же мне ещё быть? Как не здесь? Ты же сам мне всегда говорил, что я неизлечимая Донкихотствующая дама. Чистый романтик. Что у меня нет твёрдой опоры. – Агата решила не отстраняться. Пусть – обнимашки, так обнимашки.

Затем последовали такси, квартира, где проживал Донж. Стук в стену. Мама возмущалась. Она не любила Агату. Она не могла простить сыну то, что он выбрал «не ту»…маме было почти восемьдесят лет.

Он целовал Агату: всё вперемежку. Лицо, руки, живот, грудь, попадая в горячее, в сладкое, во влажное. Если бы Донжу надо было переночевать, лёжа на Агате, она была бы не против, да хоть зимуй на мне. В их единении было что-то от Евридики, Антея, Самсоны. И тело, разметавшееся на постели – это всегда на грани жизни и маленькой смерти от разлуки. И это всегда прощение, его – Донжа, вечно гуляющего по чужим кроватям. Так было и на сей раз.

- Когда-нибудь я выйду замуж…

- Я не женюсь…

- Тогда и я не выйду…

Но надежда на то, что она станет женой Донжа, всё-таки теплилась слабеньким огоньком в душе Агаты. И ничем эту надежду невозможно было заглушить, как костёр без воды. Надо было ждать дождь. Ливень. Иначе весь лес спалится, вся роща, луга и деревни…Зови пожарных.

Агата заснула крепко прижавшись к Донжу. Так, чтобы не осталось ни одного миллиметра зазора между их телами. Пышная грудь Агаты разметалась. Донж был большим и тёплым. И в его ладони могло уместиться всё лицо Агаты: щёки, лоб, нос, чуть приоткрытый рот. И влажное дыхание. Тёплое, как у овечки. Во сне Агата и Донж несколько раз, снова и снова раскидывались телами, вжимались в друг в друга. Общаясь на языке неугомонных тел. Вот бы вцепиться в него руками, ногами, обвить бы его и не отпускать никуда. Никогда. И умереть в один день.

…Дед Иван ещё за неделю до ранения был в бою. Деревня какая-то неказистая, он даже название не запомнил. То ли Теша, то ли Тёща. Немцы отчаянно сопротивлялись. Жгли дома, сараи. Пахло гарью, дымом, горелым мясом. И вдруг за крайней избой он увидел мальчика, тот сидел на корточках за камнем. Поле, рощу, белую зимнюю дорогу Иван не запомнил, а только круглый камень на окраине и мальчика, неподвижно сидящего. Наверно, мёртвый? Мальчик сидел, скрючившись, неподвижный. И вдруг Иван заметил, что фриц целится в ребёнка, именно специально хочет выстрелить, гад. Что ему ребёнок-то сделал? Лучше бы свою шкуру спасал! Иван прижался к стене избы, единственно целой, зажмурился и от живота от всей души полоснул в сторону фрица. Тот повалился на бок, морда наглая, но, видимо, успел-таки выстрелить. Но попал не в мальчика, а в молоденького солдата, выскочившего из укрытия. Иван ринулся к мальчику, взял его на руки, прижал и кинулся в силосную яму за огородом потому, что раздался выстрел. Этой фашне отчего-то мешал ребёнок, и они хотели непременно его уничтожить.

- А хрен вам!

Мальчик был жив, не ранен, не покалечен, просто напуган сильно. Иван прижимал его сильнее и сильнее, как словно Витеньку своего. И слёзы покатились сами из глаз. Рядом лежал убитый солдатик. Иван посадил ребёнка возле дровяника и стащил с себя разорванные ботинки. Затем по-деловому разул убитого, на нём были тёплые валенки, совсем новые, овечьи. Это было необходимо, чтобы жить, потому что ноги мёрзли каждый раз, как ватные. Мальчик упорно смотрел, как Иван переобувался, поглаживал голенища.

- Ни чё, ни чё, нам ещё с этим вот товарищем в бой идти.

- Так он же мёртвый! – в ужасе прошептал мальчик. – Как вы с ним пойдёте?

- Как, как с криком ура! У него валенки-самоходки!

- Волшебные? – спросил мальчик.

- Тёплые!

- Тебя как зовут?

- Коля…

После боя бойцы сели у костра греться. Стали топить снег, кто-то достал тушёнку, бросил в котелок. Коля ел жадно, шмыгая носом.

- Куда мальца-то девать?

- Куда, куда, дадим винтовку и до Берлина! – пошутил веселый веснушчатый сержантик. – Да, Николай?

У мальчика были огромные синие глаза. Иван запомнил этот пронзительный недетский взгляд. И тощие руки. Белые, как кишочки.

Ночью Коля спал рядом с Иваном. Но в детдом мальчика не успели отправить. Его убили фрицы. И свалили в яму. Ту самую могилу, где два дня лежал израненный Иван.

Они оба долго летали по небу. Как ангелы. Ангел Коля. Ангел Ваня. У ангелов нет возраста. Они уравнены. У них даже нет тела. Они воздушны.

Они слышат слухом убитых. Видят глазами сожженных.

Агата неожиданно для себя начала писать письма.

ПИСЬМО ПЕРВОЕ

…А до меня – глухослепой – мой дед вдруг взял и докричался!

Из той могилы под землёй, из-под плиты, асфальта массы.

Из-под травы, кустов, шмелей, что вьются скопом все, в прозрачных

предлетних платьях. Из корней,

его пронзивших тополей.

А крик был сумрачным, горячим! Он дымом пах тугим, табачным.

Надолго, больно и про нас. Пока мы помним запах, цвет,

пока мы помним вкус, слух, зренье.

Так просто этот весь запас забыть на век, на год, на час,

забыть однажды за мгновенье.

Кто перенёс болезнь – гас свет – тот знает на вопрос ответ!

Дед докричался до меня, дозвался, довопил, доплакал,

пронзённый кольцами огня, пронзённый изнутри, с изнанки,

раздавленный фашистским танком,

а позвоночник – всклень, плашмя…

Кого прощать, либерошня? Фашист – он есть фашист, фашня!

Мой дед не даст простить, убитый! Дерев корнями перевитый!

Как детям это донести бы, рождённым в девяностый год?

Ломающим всклень монолиты, основы заповедей, плиты.

Кричи, дед, плачь им в сердце, в лоб,

в штрих-код, в сознание, пин-код.

Путь это будет, Авве Отче: молитва, вгрызшаяся в свод!

ПИСЬМО ВТОРОЕ

И ты хочешь надсмотрщицу в Освенциме оправдать? И ты хочешь простить её? Ты придумываешь балетный трюк, Стокгольмский синдром? Ты не смеешь делать этого!

Кто ты? Моя бывшая подруга:

Как со связкой гранат нам бы вместе, обнявшись.

Две сестры,

две подруги.

Не знаю, как стало,

но поделены мы на своих и не наших…

Я так сильно устала.

Нам бы хлеб преломить с луком, розовым салом.

Я – последней рубахой с тобой, с одеялом,

всё, что хочешь, бери,

всё, чтоб в жизни сгодилось!

…Но на поле мы боя, как будто с тротилом.

Ах, ты Брут мой, ты тонким стилетом мне в спину.

Мне бы в ноги упасть, о, прости мне, прости мне.

Но не так, по-другому, всё хуже и гаже:

в соцсетях, в интернете, в твоих чёрных списках!

Отмотать бы обратно на семь лет иль даже

лет на шесть. На двоих у нас только ириска,

бутерброд, сыр и спирт. Мы идём по аллее.

Защитить как тебя от меня? Так жалею…

А теперь кто мы? Кто? Кактус, зерна пырея?

Я над раной твоей руки, словно бы грею.

А тепло ль тебе, девица-красная, ясная?

Как с убитой снимаю я валенки: вязаны,

биты катаны, шерстью овечьей прошиты.

Мы не дальние, близкие самые. Язвами

расползаются швы. Ты не плачь, ты – убитая!

Эти тонкие плечи, сорочии рёбрышки,

эти губы дрожащие в полуулыбочке.

…Но последним ты выстрелом целиться пробуешь

и зажаты в горсти – не цветы, а булыжники.

Иногда Агате казалось, что ангел-Коля и ангел-дед Иван плывут над ней, шелестя крыльями, дыша в затылок. Они так и остались вместе. Большая мозолистая рука деда и хрупкая, белая рука Коли.

И Агата купила два букета, подходя к мемориалу.

Мемориалу в центре города.

ПИСЬМО ТРЕТЬЕ

Если бы ты знал, дедуля, что я пережила! Меня предала моя подруга Галя. У неё фамилия Фломастер. Да-да. Галя Фломастер. Она мнит себя мастером. Мастер-фломастер.

Это было страшно. Я увидела сначала Донжа. Его спину. Его родную кепку. Затылок. Лопатки под курткой. Рядом – Галя. Они стояли вместе на площади. На моей любимой. Где когда-то гуляли мы. Я начала импульсивно искать пульс на запястье. Мне необходимо было остановить его бег. Его прыжки.

Его кровоточащие под кожей завихрения. Сумасшедшие. Дикие африканские пляски.

ПИСЬМО ЧЕТВЕРТОЕ

Позвонила некая Марина Андреева. Сказала, что она жена Матвея. Готова купить мой Куш. За любые деньги. Я отказалась.

Тогда позвонил Матвей Матвеевич, извинился за звонок жены. И тоже попросил об одолжении. Их семейству срочно понадобилось лечение. Диалог был следующим:

- Я повторяю, что Куш я больше изготавливать не стану. И продавать не залицензированный прибор не буду. Это чревато. Тем более я уже столкнулась с этой «Розой-7». Неприятная компания. И что за мода такая набрасываться группой на человека? Напоминает разборки девяностых.

- Агата, я извинился. Мы готовы отдать вам любую сумму.

Матвей повторял и повторял одну и ту же фразу.

- С чего вдруг такая спешность? Буквально несколько месяцев тому назад ваша жена обзывала меня – старухой. Лживой тварью. И, о, вас ли я слышу – «извините, прошу. Откуда такой лексикон вдруг? – съязвила Агата.

- Дедушка, который лечился вашим Кушем, полностью поправился…

- Откуда такие сведения? Вы навещали его?

- Я звонил ему, – уточнил Матвей. – А ведь у него третья стадия была. Неизлечимая.

- Тогда какие ко мне вопросы? Человек купил Куш. Поверил. Исцелился. Деньги, которые были мне выплачены, я потратила. Презентация мне была нужна для самоутверждения. Самоуважения, что ли. Ибо много было поставлено на кон: мои средства, моё время, мои мысли, расчёты, планы, чертежи. Я долгое время провела за чтением и изучением анатомии человека. Ещё что-то мастерить не собираюсь. А вот обматерить вас и вашу компашку очень бы желалось!

Агата хотела прервать разговор. Связываться с Андреевыми ей не хотелось. После неудачной попытки блогерства, Агате хотелось просто забыть этих людей и «Розу-7», как страшный сон.

- Понимаете, что Куш работает!

- Спасение одного человека – это не спасение всего человечества! Отвяжитесь от меня! Если хотите, то более грубо отвечу: пошли на фиг!

- Ладно, – миролюбиво ответил Матвей, – не хотите зарабатывать, дело ваше, но вы же говорили о своей высокой миссии, о благом деле!

- Ошибалась! – соврала Агата.

Если уж заниматься высокой миссией, то не с аферистами и прощелыгами!

Подумала Агата. В душе она сожалела, что вообще знакома с этими людьми. И ещё больше пожалела, что ей не с кем посоветоваться. Галя Фломастер ей более не подруга. И Донж не жених. Только вот эти родные лопатки, ключицы, кепка, шея, спина – всё напоминало о такой боли, что даже любое движение причиняло страдания. Особенно под вечер. Или когда смотрела кино, где влюблённые целуются. Боль становилась огромной. Она выходила за пределы тела. И тогда Агата включала Куш.

Но позвонить кому-то и поговорить Агате было необходимо. Она набрала номер Юлии Росинской.

- Алло! – ответ был бойким и четким. И одновременно мягким. – Поти, я рада тебе!

- Юлия Владимировна. Юлечка, ты где сейчас, в Тюмени? – имя Юлечка прозвучало, как Елочка.

- Нет. Я вернулась в Саров. Тётя уже старенькая. Инсульт был у неё. Вот уже девять дней прошло…

- Да…сочувствую.

Агата подумала, что рассказывать о настойчивом предложении Андреевых не имеет смысла. У Росинской свои проблемы. Но она вопреки своему решению выпалила одним махом всё, что было на душе. Прямо-таки, словно пуля вылетела. Агата говорила и говорила, чувствуя с каждым словом, что ей становится легче. Андреевы казались не такими уж страшными и противными.

- Да ладно! Они мерзкие! – возразила Росинская. – Правильно, что отказала им. Ничего не продавай и не покупай у них.

- Я так и сделала…

- Слушай, Поти, в Тюмени осталась квартира тети моей Динаиды Рангнау. Такая у неё фамилия была. Литовская. Я сама хотела тебе звонить…понимаешь, я пробовала продать. Но дом находится на окраине. На отшибе города, цену называют смехотворную. Да и квартирка маленькая. Мне она просто не нужна! Муж устроился на высокооплачиваемую работу. Я даю частные уроки музыки. Это позволяет мне побольше находиться с сыном. Вадиком!

- И что? Я тут при чём? – Агата подумала, что Росинская просто прихворнула после похорон и всей шумихи с ними связанной.

- Теперь ты хозяйка этой квартиры. Я решила её переписать на тебя!

- Зачем это? Мне с Бонифацием неплохо живётся!

- Стоп! Поти! – Юлия Владимировна перешла на приказной тон. – Бонифаций скоро женится. Он уже встречается с девушкой. Ты же сама говорила, что тебе приходится уходить в магазин, когда влюблённые приходят попить чай. И ты понимаешь, что кроме чая с сахаром и варенья с конфетами, эта парочка бежит скорее совокупляться, пока ты находишься на прогулке. Это первое. Второе – Тюмень и Верблюжья Гора – это твоя вторая родина. И третье, там ты сможешь заниматься своим любимым делом. Да и от этих Фломастеров и Андреевых подальше.

- Что же мне теперь от всех бегать? А если в Тюмени я нарвусь на подобных прощелыг? – но предложение Росинской Агате понравилось.

Она давно хотела сменить обстановку. И эта душащая боль. Эти кошмарные мысли…если бы не Куш – спаситель и успокоитель, действующий, как хорошее снотворное, то совсем невыносимо, отвратительно. Дождливо на душе…

- А знаешь, муж рассказывал, что Андреевы ездили к какому-то старику, якобы выманили у него твой Куш на время. Разобрали его, наняли специалистов. Теперь налаживают серийное производство! – Росинская произнесла информацию залпом, словно бы метнула на стол, мол, кушайте, Агата! Угощайтесь новостями досыта! И не хотите ли добавки?

- Разобрали Куш на детали? А затем собрали вновь? – Агата словно не удивилась. Она понимала, что такие люди способны на всё.

- Именно так. До винтика! До гаечки!

- А кто же им дал разрешение на массовый поток?

- Нашлись люди…за взятку, наверно, – предположила Росинская.

- Дураки!

- Ты думаешь?

- Конечно. Просто собрать и разобрать – это значит, сломать! Куш больше работать не станет. Хотя все лампочки будут мигать. И ток по проводам будет продвигаться с нужными амперами. Но лечебного эффекта Куш не даст…

- О…секрет изобретателя! Узнаю Агату Поти!

- Юлечка… (имя Росинской прозвучало, как Ёлочка.)

- Никакой тайны нет. Здесь нужно внутреннее чутьё. Я собирала свой первый Куш десять лет! Я подстраивала его под свой пульс. Мой большой палец вечно сдавливал запястье. Я искала свою пульсацию везде: во время похода в магазин, прогулок по парку, в трамвае, во время ссор с мужем, во время примирений. На свидании с Донжем. После свидания. Засыпая. Просыпаясь. Я изучала малейшие колебания. Я как последний онанист, занимающийся самоудовлетворением, занималась этим на лестничной площадке, в коридоре своего института, в туалете, в столовой. На изучение амплитуд и графиков ушло полжизни!

- То есть, просто подобрать детали, сложить пазы, ввинтить провода и включить в сеть – этого мало? – Росинская обрадовалась. – Нужно ещё что-то?

- Понимаешь, любая формула сборки, даже строжайшая строгость и точность её – не гарантирует врачебные качества! Их просто нет! Они появляются в том случае, когда вложена душа…и ну, словом, ты поняла?

- Молитва что ли?

Агата на мгновение замолчала. Ей не хотелось объяснять подробности. Какой смысл? Педагогу без технического образования говорить о фазах переменного и постоянного тока?

- Да, вроде того. Это некое подобие лунного календаря, когда можно сажать морковь, салат и помидоры! А когда можно зачинать сына. И когда выть на луну!

- А-а-а…Называй меня Ёлочкой, – Юлия ловко перевела разговор. Она совсем не разбиралась в технике. Даже в своём авто. Она всё время обращалась к мужу, называя педали резиновыми штуками под ногами, а ручку переключения скоростей – лаковой палкой между сидениями. – Луна это интересно! И посадка моркови! Надо будет посоветовать свекрови, чтобы она читала посевной календарь.

Бонифаций легко воспринял новость об отъезде Поти.

В конце концов – получить в подарок квартиру, хотя и крошеную, хотя в Тюмени, да хоть за полярным кругом бесплатно – это большая удача для мало зарабатывающей матери. И то, что Поти приоделась в стильную одежду, преобразилась внешне – Бонифацию, несомненно, нравилось. Он уже устал, что мать выглядит замухрышкой в её вечно балахонистых юбках, в широких брюках, в каких-то застиранных кофтах и растянутых свитерах. А тут ещё и квартира в подарок! Тем более, что Поти действительно прямо-таки грудью встала на защиту Росинской, что помогло поменять мнение об этой вороватой женщине в соцсетях, в обществе. А это в наши дни дорогого стоит!

Так подумал Бонифаций. Но в ответ он лишь кивнул. Улыбнулся. И по-доброму приобнял мать. А жизнь-то налаживается! – хохотнул сын, провожая Поти на вокзал.

……………………………………

Бонифаций проснулся от настойчивого стука в дверь. «Кому ещё не спится?» - подумал он и направился в прихожую. Это только в книгах бывает: накинул шёлковый халат, надел тапочки и шаркающей походкой в развалку пошёл открывать. Нет, Бонифаций по-спортивному ринулся в прихожую. Он подумал, что вернулась мать, что ей там, в Тюмени не понравилось, просто стало одиноко, вот Поти и вернулась.

Нет, на пороге стоял незнакомый мужчина.

- Если вы сосед снизу, то у меня ничего не течёт. Если вы слесарь, то идите спать. Если бомж за деньгами на бутылку, то выйдете, я вам дам опохмелиться! – выпалил Бонифаций незнакомцу.

- Не угадал! Я – Матвей Андреев, просто знакомый вашей мамы. Мне нужна помощь.

Глаза у мужчины блуждали, словно существовали отдельно от лица. Он дышал прерывисто. Что-то было в нём отталкивающее. Неприятное. Бонифаций вспомнил, что мама рассказывала о некой группе людей, с которыми она познакомилась на сайте, пытаясь заработать хоть какие-то деньги. И ещё Поти предупреждала Бонифация о неких аферистах, пытающихся завладеть её Кушем. В книгах обычно пишут: незнакомец был плотного телосложения. На нём была шляпа, пальто и кепка. Но перед Бонифацием стоял какой-то неприятный тип без опознавательных знаков. Некая субстанция, сыворотка, кефирная закваска в виде человека. Бонифаций понял, если он закроет дверь, сказав, что мамы нет, уехала, то начнутся расспросы: куда, зачем, дайте адрес.

- Тогда выйдете на улицу. Сядьте на скамейку, я оденусь, присоединюсь к вам, и мы поговорим, – голос у Бонифация был спокойным. Даже чуть вялым. Это отрезвило Матвея Матвеевича.

- Захватите чертежи!

Бонифаций не стал спрашивать: какие? Для чего? Это было бы глупо. И неверно. С такими, как Андреев надо вести себя сдержанно. И попытаться извлечь хоть какую-нибудь выгоду. Или, по крайней мере, выйти сухим из воды. Из этой мутной жижи, в которую его пытается погрузить эта кефирная масса.

- Понимаете, я всё поставил на кон! – воскликнул Андреев, когда Бонифаций сел рядом на скамейку. Было раннее утро. Осыпались листья. Шуршал ветер. Ничего особенного, обычная среднестатистическая сентябрьская погода.

- А-а…ну и что? – кивнул Бонифаций, позёвывая.

- Вы молоды, и вам не понять! А у меня семья! – Матвей Матвеевич то и дело срывался на крик. – Я встретил вашу маму на презентации её разработок в кафе. Один старичок купил её Куш и излечился. Ещё многим людям, кто занимался этой практикой, полегчало. Я выпросил у старика Куш на время, потому что ваша мама наотрез отказалась изготавливать эти приборы, аргументируя тем, что это незаконно, ибо не утверждено в Минздраве. Мы с моей женой и приятелем Евгением – инженеры! Кое-что понимаем в технике. Мы разобрали прибор, составили схемы. Купили оборудование, сняли помещение. Изготовили около десятка опытных образцов, сделали рекламу. Продали. Но, увы, люди стали жаловаться на то, что Куш – это пустышка! Стали угрожать судом. Нас вот-вот повяжут…

- А причём тут я? – Бонифаций пожал плечами.

- Где ваша мама? – Матвей Матвеевич схватился за голову, затем вскочил на ноги и вцепился Бонифацию в куртку. – Я готов отдать любые деньги! Любые! Скажите, где она?

Двадцатичетырёхлетний юноша понял: тут одной улыбкой не отделаешься. Тут нужны радикальные меры. Бонифаций оттолкнул Матвея Матвеевича:

- Мамы пока нет.

- Где она?

Бонифаций махнул рукой, очерчивая ладонью круг над головой, заводя глаза и хмыкая носом.

- Она больна?

- Вроде того, – кивнул Бонифаций. – Но это не совсем болезнь. Там нечто иное.

- Она в психушке? – выпалил Матвей Матвеевич.

- Ну…

- Я так и знал! Она мне сразу показалась невменяемой! Но отчего же первоначально Куш помог некоторым людям?

- Совпадение. Ну, молитвы там…знахари. Обереги. – Бонифаций снова неопределённо махнул рукой. – Тем более Минздрав и прочие инстанции отказали.

- Дайте мне чертежи! Они у вас с собой?

- Ну…просто так я вам ничего не дам, – Бонифаций упрямо поджал губы.

- Сколько? – Матвей Матвеевич сунул руку в карман.

- Вы же сказали, что у вас ничего нет. Что вы всё поставили на кон…

Бонифаций давно хотел приобрести машину. Пусть подержанную. Пусть «Калину». Денег у него особо не водилось, Бонифаций содержал свою девушку Лилю, подрабатывал в баре, ночью дежурил на вахте.

Матвей Матвеевич молча достал пачку купюр. Это была тоненькая такая пачечка пятитысячных.

- Давайте чертежи этого Куша.

- Нате, – Бонифаций с готовностью первоклассника протянул три папки, которые Поти оставила в шкафу. – Здесь всё, что было. В первой папке изначальная версия. Во второй доработанная и в третей окончательная. Там есть подробное описание. Чертежи. Планы. Последовательность сборки. Надеюсь, теперь вы отстанете от нас?

- Отстанем!

- Тем более, мама вообще бросила все занятия. И у неё, по слухам, отказала память. Ну, там всякое такое…Да и возраст! И переживания. Словом, склероз! Она и меня-то с трудом узнаёт. А теперь к ней вообще не пускают! – нагло соврал Бонифаций. А сам подумал: «То же мне, гиперболоид инженера, как там его, Гарри. Говорящая голова Доуля…»

Бонифаций, не считая, положил деньги в карман куртки. Матвей Матвеевич, не вставая со скамейки, стал перелистывать папки. «Ах, вот оно что! Соединение. Видимо, дело в нём! И ещё вот тут какие-то штрихи…ах, да слева надо было сделать напайку…»

«Ни припайки, ни впайки тебе, гад, не помогут! - подумал Бонифаций. – Тюрьма таких только может исправить да могила!»

Так и случилось. Через пару месяцев всю группу, именуемую себя «Роза-7» привлекли к суду за мошенничество.

- Боня! Ты – умничка! – воскликнула Юлия Владимировна Росинская, узнав, как ловко Бонифаций провёл Андреева и всю его «Розу-7». – Да какая это роза? Чертополох поганый!

- Всем дали от семи лет…но они выйдут и начнут мстить…

- К этому моменту ты уже купишь дачу в Испании! – улыбнулась Росинская. Голос её по телефону звучал, как музыка. – Бонифаций! Это победа. Это месть за мою испоганенную карьеру. И это закон бумеранга в действии!

ПИСЬМО ПЯТОЕ

Бонифаций, мальчик мой…

Дитятко моё, куколка, зайчик…пишу для тебя эту книгу исцеления! Как правильно, как верно, на моих голосах! Но это будет полуправдой, ибо всю правду выложишь, а она становится меньше от сказанного. Становится каплей. Она скукоживается до малых размеров, как шагреневая кожа. Кожа кож. Но само понятие исцеления – оно цельно, н может от капли зачатое, вырасти.

Итак, берём провода. Проволоку медную. Генератор синуса. Трансформатор. Преобразователь переменного тока. А ещё статика. И…о. О! то самое, что делает целебное целебным. Тяжёлое тяжёлым. Светлое светлым. Я всё пропускаю через себя. Тонкую пластинку я кладу на своё пульс.

Я его снова ищу. Ищу в людях, в каплях дождя. В снеге. В факте рождения. Когда начинает болеть поясница, ноет живот, крошатся миры. И в этот момент надо найти то, что есть основное для вселенной. Прибор для исцеления. Я тогда очень болела. Нуждалась в поддержке. Но меня предал любимый. Предала подруга. Но им обоим было хорошо вдвоём. Ей и ему. Они исцелились от одиночества. Они спали, держа между своими телами мою книгу исцеления. Она была потоком воздуха. Она была в ягодичных впадинах и выпуклостях. Она была между их рёбрами, между ключицами, между их животами. Она уплотнялась в паху. Она выплёскивалась из них и падала в пропасть.

Я бы могла исцелить многих. Но иные, другие были неизлечимо больны. Жадностью. Эгоизмом. Себялюбием. Таким книга исцеления не нужна. Точнее для таких, она бесполезна. Даже если это мои близкие люди. Галя и Донж. Ближе их только ты! Бонифаций! Пройдёт время, и ты поймёшь, как любила. Любила один раз, но так, что нашёлся способ исцелять людей.

И вот мой главный секрет: Это та самая кроха, добавка, довесок. Но именно он делает белое белым. Чёрное чёрным. А лечение исцелением. Изобретатель не должен быть в момент сборки Куша больным. Нет, разговор идёт не о температуре, насморке, чихании, кашле. А о том, чтобы внутри было – свежо, чисто, румяно. Я имею в виду внутри сердца. Потому что пульс собьётся. И будет выдавать погрешность. Самую махонькую. Но будет. И тем самым реализация процесса на лицо. Это не учёл Матвей Матвеевич. Он занимался механической сборкой. Купил площадь под цех. Линию под сборку генератора тока. Приобрёл катушки. Но ни один прибор, им собранный, не имел ту степени резонанса, которая требуется данному конкретному человеку. Это называется – не вложил душу. Нет, отчасти его Куши целебные. Им требуется лишь подбор хорошего здорового тела для начала. То есть надо перед тем, как врубить выключатель, подобрать по частотам от триста четырнадцати до тысячи.

Я люблю больше всего торы.

Их забавные кругляшки. Помнишь, в детстве у тебя были такие? Разноцветные пластмассовые побрякушки? Сыночек, а помнишь, как мы ходили в парк, кормить уточек белым хлебом?

А помнишь, как ты сам пошёл и записался на танцы?

А помнишь, как я застала тебя за курением сигарет?

И как ты выкурил первую травку?

А я не заметила.

И лишь потом, когда ты впервые был задержан в милиции с огромными расширенными зрачками, я поняла, в чём дело.

И вот тогда я начала изобретать свой Куш. Он был небольших размеров, работал на батарейках. И я тебе его подкладывала под матрас до тех пока, ты не бросил курить.

Второй мой Куш не принёс мне радости.

Он не умеет возвращать людей. Он умеет лишь лечить. Остальное ему не ведомо, как прощение, покаяние. Ибо это не материально телесные субстанции.

Ещё один Куш я продала потому, что хотела самоутвердиться.

А вот четвёртый, самый точный, гениальный, продуманный находится всегда со мной. Что тебе рассказать о Тюмени? Сынок, я беременна. Нет, это не непорочное зачатие. Это просто факт. Отец твоей будущей сестры…

Ой, подожди, звонят в дверь. Наверно, соседка. Это милая старушка. Она часто просит меня сходить в магазин за хлебом. Она одинокая. И я ей помогаю. Она очень похожа на мою маму.

Но манеры разные: мама иногда меня колотила по голове. А я никогда… тебя ни разу не отлупила. И сестру твою тоже не стану. Соседку зовут баба Катя. И ещё расскажу немного о Донже. Я его любила когда-то…

Вот и всё.

Валерий РЫЖЕНКО (ЛНР)

ДУРОЧКА

Детское выражение лица.

Джинсовые брюки. Широкие. Вязанная просторная кофта, опоясанная солдатским ремнём с блестящей бляхой. Серая шапочка, из-под которой на затылке выбивается белокурый волос.

В таком виде она при любой погоде, словно не существует дождь, холодный ветер…

- Дурочка.

Слова дворовые, громкие, но она их не слышит.

- Благослови вас Господь, - отвечает с улыбкой.

Живёт одна. Родители умерли. Три года назад родила. Ребёнка забрали.

- Больная, - сказал врач.

Чем конкретно - не пояснил.

Каждый день с утра она направляется в церковь. Летом помогает подметать церковный двор, моет полы, протирает иконы, собирает огарки свеч. Она знает название всех икон в церкви, в свободное от работы время подолгу крестится на икону «Всех скорбящих Радость», иногда целый день, не отходя, стоит возле ворот с пластмассовой банкой, под вечер идёт в церковную лавку, покупает свечи и долго бродит среди мерцающего пламени. Зимой убирает снег.

Ни один прихожанин не проходит мимо. Здоровается. Обнимает. Она кланяется. Церковные служащие, видя её, подзывают. Они о чём – то долго разговаривают. Она, опустив голову, слушает, крестится. Судя по выражению лица, беседа ей нравится.

Прихожане считают её болезненной, но батюшка отрицает и говорит, что у неё своё мироощущение. К его словам прислушиваются, но не видят в ней то, что он видит: жизненную силу.

Вечером она возвращается домой.

- А вон дурочка, дурочка пришла.

Она улыбается и произносит.

- Благослови вас Господь.

Слова шепотом, но их слышат.

По кругу колдовскому (МУЗА НАШЕГО ДВОРА)

Посёлок, в котором я родился, ни внешним видом: хатки, хаточки, улочки, переулочки, ни посельчанами от других посёлков, в которых мне приходилось быть, не отличался. Тихий, не драчливый, скромный, с дворовыми постройками, лавочками под акациями и тополями, палисадниками с сиренью, садами… Патриотичный в праздники с духовым оркестром, флагами, портретами, в рабочие дни – трудяга в депо, совхозе. Вечерами старики рассеивались по лавочкам, а кто покрепче глушил самогон на кухне дома или пиво с водкой в бусугарне,

Располагался у подножья меловых бугров, где мужики камень белый рубили для домов. Взберёшься на бугры, глянешь на посёлок и ахнешь. Хат не видно. Они под тополями спрятаны. Кажется, что видишь тополиную рощу, а за ней степь, просторную и вольную с Бахмутским шляхом. Закроешь глаза, и почудится скрип верениц арб, запряженных волами и ленивые погонялки: гей! гей! Дохнёт дедовское и прадедовское. Замелькают мысли, что раньше люди вольготней и дружнее жили. Защемит сердце… Прошлое не вернешь. Будущее не ясно.

 Пришла перестройка. Заблистал, засверкал посёлок, над ним словно потемневшее зеркало висело, а потом будто отдраили. Заблестел. Со старта круто и в карьер. Рванул, помчался, полетел.

Посельчане справедливо рассудили: а зачем работать, когда все торгуют. Раньше торговля крепостной была, а сейчас вольную дали. Продавай, что хочешь. До чего рука дотянется, глаз отметит и душе не жалко. Деповские мужики почесали затылки, померкували в бусугарне, осмотрелись и за дело крепко взялись.

Посельчанин он с виду, как бы хилый, но, если за что-то зацепится, с корнем вырвет. Нагрузится так, что землю пахать носом будет, но утащит. Разобрали депо, вагоны, паровозы и металлом стали торговать, да деньгу наживать. Много ли, мало ли, ни сколько от силушки зависело, хотя силушки впрок было, сколько от духа, которым душа была пропитана в прошлом. Кто сдавал цельный паровоз на металлолом, а кто колесо или топочную кочергу. Бабы, а зачем в совхозе спину гнуть, побросали тяпки на грядки, скинули белые, потные платочки, на горле чёртиком завязанные, и на свои огороды метнулись, налегли, да ещё и по заграницам кинулись тряпки закупать и продавать.

Ожил посёлок. Забурлил. Базар – не базар, рынок – не рынок. Наполнился заграничным. Раньше помидор брэндом был, а банан в диковинку, а стало: банан – брэнд, а помидор в диковинку. Посельчане за жизнь и гроши стали биться. Смертным боем. Кумовья зубастыми оказались, вели по-акульи друг с другом. Отлетело слово «товарищ – посельчанин», угнездилось «господин – посельчанин».

Третье поколение господ выросло, а посёлок как был в хатёнках и избёнках, улочках и переулочках так и остался, словно наколдовал кто-то по кругу колдовскому жить. Да не это главное. Появились, а ведь никто и не думал, что такое может быть, деловые и деликатные люди: воры, бандиты, бизнесмены… Откуда? Раньше ведь не было. Из-за границы выписали? Да нет же. Свои. Из наших. Отечественные. Поднатужился посёлок и выплеснул. Для того, чтобы гения родить, нужны миллионы, а нечисть сама рождается, была бы плесень, взяла дело в свои руки, а на то, что после войны потом, кровью и духом восстанавливали, плюнула.

ЕЛЕНА АНАНЬЕВА

(ГЕРМАНИЯ)

Я – любовь

Я – любовь, я – любовь.

Я – жар птица удачи.

Ведь растопим зимой

новых льдов наваждения

и крах. И сомненья отправим

на остров безлюдный.

Развернём паруса,

вдохнём жизнь – поцелуями

шквал.

Я – любовь. Я – энергии свет

и надежда.

Я приду, только жди

несмотря ни на что.

И письмо шлю тебе,

хоть твоё вдруг пришло

по ошибке.

А за нами – на город –

изумрудов волшебник

катит море навстречу.

Живи!

Я – любовь.

Поцелуи мои, как из печи.

Я на счастье тебе

талисман передам,

поспеши.

Поспеши, не молчи,

разгоняю туман –

Бога слёзы, оттого

что он видит,

слышит взрывы и плачи людей.

Поспеши.

Я – любовь.

Солнца знак на удачу и верность.

Облетим города. Благой вестью

скрепляем молву.

Занавешены беды,

разудалые кони, молитвы,

сердца ключ – башен города.

Новых чувств письмена

микрофоны весны почек лист

разворачивают, поют.

* * *

Сравнить ни с чем нельзя. Сколь совершенно,

Тончайше тело – глаза глядят созвездьем

Андромеды. Жаль, медицина не всегда поможет.

Помолимся: спаси и сохрани, о, Боже.

И можем строки считывать с зарёю,

Лишь чутко тело пусть летит со мною.

Луч ярок, светит вглубь, дно глаза видно,

Где отражается прожитoе с молитвой.

Там словно пляжи кварца Клеопатры,

И кратеры красной планеты Марса,

Проливы и затоки, перекрёстки, и мосты, и ивы

Встречать тебя … блики глаз через глаза весны.

НАТАЛЬЯ ЛОСЕВА

(ТВЕРЬ)

Металлический стержень

Горьковатый запах жженой промокшей листвы наплывает издалека, как голос забытого в пустыне. И хоть никого не вижу на участках, становится радостно, как будто уже встретила живую душу. Осматриваю участок. Несмотря на то что сезон уже закрыт, под внимательным и строгим взглядом открывается много новых дел — то надо закончить, это. И понимаю, что всего не переделать ни сегодня, ни завтра. Когда мы купили дачу, в самом углу участка росла небольшая березка. За годы она набрала сил и вознеслась высоко в небо. Соседи начали бояться, что она упадет на их территорию и таким образом разрушит бани, сараи и прочие строения. Говорить, что береза, зажатая с одной стороны сараем, а с другой — забором, не представляет опасности, было бесполезно. Но не только расставание с березой, с которой мы за эти годы породнились, меня удручало. Сама операция по ликвидации дерева была очень сложной. Как спилить большую березу, чтобы она не упала на наш сарай или соседский забор, — проблема из проблем. Приходили доброхоты, которые брались за это безнадежное дело, но уверенности на успешное завершение кампании у нас не прибавлялось. Чтобы выйти из создавшегося положения, пришлось разбирать сарай. Тем более что он просился на слом — был старым, покосившимся, как говорят, «стоял на одной ноге». Когда разбирали сарай, то удивились, сколько в нем вещей, представлявших свою эпоху, как сейчас принято говорить, эпоху СССР. Ложки, вилки, кувшины, подносы и прочий инвентарь прошлого века так и просился в исторический музей! После того как очистили помещение от вещей, мы принялись за стены. И руками, как хирург своего пациента, прощупали каждую «жилочку» этого строения. А устроен сарай был не так просто, как казалось на первый взгляд. Нижняя часть опор, которая уходила в землю, была обожжена. Когда я первый раз по приезду увидела это, то испугалась: думала, что был пожар. Но супруг успокоил и объяснил, что дядя по национальности карел и потому обработал опоры «свойским» способом. Именно так в карельских деревнях оберегают древесину от гниения. Самое интересное: из-за обжига диаметр опор, на которых держалось само строение, был гораздо меньше, чем наверху. Приходилось удивляться: как сарай еще до сих пор стоит? К обработанной части опор не было никаких претензий. А вот верхняя, необработанная часть, подкачала. На нее приходился удар дождей и снеговой топи. Верхняя часть центральной опоры сгнила. Со временем крыша просела в середине, давя на опору, которая под тяжестью все глубже и глубже уходила в землю. Снаружи сарай был обшит неотесанными досками, а изнутри — кусками фанерной плиты, по всей видимости, списанной с производства. Эти одинаковые остроконечные куски были тщательно подогнаны друг к другу и сверху обклеены двумя слоями: газетами и обоями. Отдирая внутреннюю обшивку, то и дело ранились руки об острые углы фанерной плиты, которая была прочно приколочена к обрешетке. Когда обшивку сняли, казалось, что хлипкий сарай, покосившийся вперед, вот-вот рухнет. Но не тут-то было!.. Как мы его ни толкали, как ни старались, сарай стоял на прежнем месте, как заколоченная свая. Как та обожженная опора, не поддающаяся гниению. И откуда такая стойкость? С чего вдруг такое сопротивление? Мы начали разбирать перегородку между основным помещением и складским. Во втором отсеке складского отделения находился металлический станок, которому мы не придавали особого значения. Теперь стало понятно, в чем дело! Оказывается, задняя стенка прочно держалась за счет этого металлического станка и не давала рухнуть всему шаткому строению. В этом хлипком «шалаше» существовал металлический стержень, так называемая сердцевина, которая не давала ему упасть под нашим натиском, как бы мы этого ни хотели. Так и человек. Казалось, жизнь уже прошла, а он не сдается, все еще живет. Бьется в нем живая жилка. Значит, присутствует внутри тот металлический стержень, который удерживает его на плаву. Есть еще стальная сердцевина!

СЕРГЕЙ АНКУДИНОВ (НИЖЕГОРОДСКАЯ ОБЛАСТЬ)

ПРЕДЧУСТВИЕ

Ваше время ушло, ускользнуло, исчезло навеки,

Но настал наш черёд оседлать и погнать времена.

Выйти в Свет на Заре, или скрыться всем в белом тумане.

Вот о чем завтра с каждого спросит родная, родная страна.

***

Иль разбить Млечный Путь, словно лёд,

Тонкий лёд от мальчишеских ног, от их бега,

Будто дышит и стонет, в одеяльный уткнувшись лоскут.

Так и я... Так и мне иль во мне почему-то всё вдруг заскорбело,

И заплакали струны моей неуёмной души.

Заалели под вечер укрытые бархатным снегом двускатные крыши,

И вечерний закат воцарился в далёкой щемящей тиши.

Я со всхлипом вздохнул в эту синюю тихую мёрзлость

Да набросил на плечи свою вековую суму.

И пошёл, и пошёл, помолясь, в эту стылую белую млечность,

Из тех мест, где не видно единой кромешной ни зги.

И пока я шагал, мне метелью крутилось былое.

И былое кидало меня, распаляло, швыряло вверх-вниз.

То возрадуюсь вдруг, когда месяц вползает на небо,

То печалюсь, как вижу, что будто он падает ниц.

В колыбель облаков, в колыбель заполошных зарниц.

Да куда я иду, на ходу свой мешок поправляя?

Ну, куда я бреду, одинокий, забытый больной?

Звезды искрами сыплют; красиво и зыбко мерцают,

И приятен душе этот дивный, небесно-беззвучный уют.

И нежданно уходят, уходят далёко в стихии других мирозданий,

Благосклонно исполнив прощальный, но нужный обет.

Ведь и я той же искоркой скоро вот так же истаю

В перепутье времён, в перехлесте измызганных лет.

Вот и утро! И вспенились стягами сирые крыши.

И дымами расписан тугой в серебре небосвод.

Солнце красное там, ещё там, за грядой удалённого леса,

Но уж отсвет его различим; благосклонен явлённый зевакам зарод.

И все выше и выше вздымается ярь от Светила.

И кресты осветились случайных, безвестных могил.

И тянула меня к ним туда неизвестная, страшная сила,

А другой — в оборот —подгонял да всё в путь торопил.

Вот такая сегодня мне снилась, блазнилась Россия—

Избяная, духмяная, будто из печи калач.

И какая-то, знаете, грозно-вселенская сила развевала

И ширила в воздухе красно-багровый кумач.

Дальше вижу: обозы, обозы, обозы, и ногою ступает

На Красную площадь Палач. И проходит железной пятой

По долинам и взгорьям, посмотреть на бледневшие лица воров

и гуляк.

Враз меняются, красятся лики фонарных столбов и берёзок

От повешенных ночью, попавшихся в руки бродяг.

Грянет колокол, вздыбятся на небе звезды. И вонзится ножом

В темень-ночь наша русская рвань.

И зазыбится ОН, зазвенит, словно колокол, горестно плача,

Вызывая в народе немую кроваво-вселенскую жуть.

И смутятся, застонут, закрутятся в вихре планеты,

Провожая замученных в дальний, неведомый путь.

И вопросят у Господа: Батюшка, жили же люди... ведь жили?!

Создавая былины, историю, мифы, считай, миражи.

Как же так получилось, что гонимыми стали, мы, люди России?

И Корабль наш разбитый стоит, безучастен и сир на мели?

Где та Матушка-Русь со молитвами и пирогами?

Та кондовая, давняя, бившая Черную Рать?

Заболела, простыла, родимая, да подустала.

И тебе уж, пожалуй, не в силах подняться и стать.

Не подняться с мечом на Антихриста: было то было.

Не отверзнуть уста, не сказать: «Изыди, Сатана».

Нынче спит она сном покаянным и бренным,

Словно чаша со зелием в руки была ей тогда подана.

Но возденутся тыщи перстов к небу вышнему— знаю!

И раздастся в окрест-синеву наш последний горячечный глас.

И увидит Господь реки крови и слёз в половодные хляби.

Всю беду и судьбу бирюзовой России, со крестом и молитвой

в дрожащих устах.

И воззрит на неё в сонме тысяч святых, Богородицы… вот они павшие рати,

Своей дланью накроет чертоги России, омоет слезой.

И тогда упадёт, упадёт перед Богом народ на колени!

Упадёт! И уже никогда, никогда не умрёт!

Евгения Орехова

«Разнообразен мир любовный…»

***

Лишь сомкну ресницы, вижу милый образ.

Это только снится, но отчетлив голос:

«Ты одна на свете у меня, подружка.

Ты мне — свет в окошке. Эх, жизнь моя – ватрушка!»

Отвечаю сну я: «Мне б любви напиться

С твоего колодца, да чтоб не утопиться,

Не горем похмелиться да не слезой умыться».

Говорил он — прямо, а любил — упрямо.

Сны — все те же сказки, лишь поярче краски,

Да нежнее ласки, да снимают маски.

Роза

По-детски чистая, по-женски нежная,

Любовью дышишь ты, красою снежною.

Росой умытая, в колючей гордости

Ждешь повелителя – царить в покорности.

Душа беспечная пыльцой цветочною

Мираж уносит вдаль водой проточною.

И ароматной быть, и непорочною –

Твоя несчастная судьба зарочная.

Очаровательна и восхитительна,

Ты светишься во тьме в тоске пленительной:

Кому достанешься, душой раскроешься?

Быть может, злобою ты вся покроешься?..

Кто обладатель твой? Палач? Чудак? Гусар?

Захочет ли принять шипа укол твой в дар?

Иль отнесет тебя в ночной валютный бар

Красавице пип-шоу зарвавшийся кадавр?

***

Онемевшими устами,

неумелыми стихами,

позабытыми словами,

заболевшею душой

расскажу о наважденье,

с восхищеньем, возмущеньем –

супер-недоразуменье,

приключившемся со мной.

***

Вот-те – взыграло!

Нате – влюбилась...

Ух ты – взлетела

 и потерялась...

Мыслью закралось,

Словом назвалось...

Птицей забилось,

 затрепетало.

И провалилась,

И захлебнулась.

И затаилась,

 И улыбнулась.

Михаил Чириков

Для каждого нижегородца, знающего и любящего литературу, существует своя литературная карта родного города со своими маршрутами и остановками. Любители творчества Максима Горького отметят на карте, прежде всего, место, где родился великий писатель, музей-квартиру на улице Семашко, домик Каширина, памятник «буревестнику революции» работы Елены Мухиной и множество мест, отмеченных мемориальными досками.

Поклонники Мельникова-Печерского, Боборыкина, Даля, Шевченко, Мариенгофа и других литераторов найдут свои точки памяти и вдохновения. Для меня Нижний – это город прадеда – писателя, драматурга, публициста и общественного деятеля конца 19 – начала 20 века Евгения Николаевича Чирикова.

С нашим городом связан целый ряд эпизодов его жизни с 1887 по 1918 годы. Сохранились дома, помнящие Чирикова в кругу семьи, среди нижегородской интеллигенции, революционных рабочих и его близких друзей – писателей Каронина-Петропавловского, Короленко, Горького, Скитальца, архитектора Малиновского, фотографа Дмитриева, певца Шаляпина … На карте Нижнего сохранилось много мемориальных мест, связанных с Евгением Николаевичем. Это - дома на ул. Новой и ул.Гоголя (бывшей Телячьей), Оперный театр - бывший Народный дом, в работе которого Чириков с супругой принимал активное участие, здание Нижегородского Острога, в котором Чириков как политический заключенный и автор сатирической оды отбывал заключение, театр драмы на Большой Покровской, на сцене которого с успехом шли 11 пьес Чирикова, здания бывших Всесословного и Коммерческого клубов, в которых писатель неоднократно выступал с чтением своих произведений и встречался с демократической молодежью, дом В.Г. Короленко и квартира М. Горького, где Чириков бывал в гостях и обсуждал вопросы литературной и общественной жизни, парк им. Кулибина – бывшее Петропавловское кладбище, на котором похоронен погибший в 1 Мировую войну муж старшей дочери писателя Геннадий Рождественский, музей фотографии, где находилось ателье Максима Дмитриева и Чириковы фотографировались в нем всей семьей…

Все эти культурные точки объединены в большой экскурсионный маршрут по мемориальным местам Е.Н. Чирикова, востребованный нижегородцами разных поколений и гостями нашего города.

 Большую помощь в разработке этого маршрута оказала мне книга известного деятеля литературного краеведения, создателя первого в мире литературного музея имени Максима Горького Александра Николаевича Свободова. Это – небольшое издание 1926 года ведет читателя по значимым литературным местам Нижнего Новгорода того времени.

Коротко, яркими штрихами он описывает эпизоды жизни писателей в Нижнем Новгороде, их встречи и тесное общение. Какое созвездие имен! Мы идем по улицам старого города от дома к дому, от улицы к улице и открываем страницы жизни Добролюбова, Даля, Мельникова-Печерского, Каронина, Горького, Шевченко, Чирикова, Боборыкина, Пильняка, Елпатьевского, Садовского, Мариенгофа… Много открылось мне и новых имен, о которых я ничего не знал ранее.

В рассказе о писателе Е.Н. Чирикове Свободов останавливается у дома, в котором Евгений Николаевич жил со своей семьей с 1902 по 1904 год. В 2004 году этот дом был отмечен мемориальной доской. В своих экскурсиях я рассказываю об этом доме, опираясь на воспоминания дочерей писателя Новеллы и Валентины:

«Отец снял для нас чудный дом с огромным запущенным садом, где можно было играть не только в прятки, но и в горелки, палочку-стукалочку, разбойников. В подвальном помещении была кухня, в которую из столовой был подъемник для подачи еды и посуды. Нам очень это нравилось. Мы воображали, что сидим и кушаем в настоящем ресторане, куда нас папа и мама еще не брали. Но самое замечательное было для нас то, что этот дом принадлежал директору цирка (Братья Никитины, которым принадлежал дом, – основатели цирка на Нижегородской ярмарке – М.Ч.) и мы были уверены, что цирк также принадлежит нам, чем мы страшно хвастались перед другими детьми.

К папе и маме приходило очень много гостей, все больше такие же писатели, как папа, артисты. Одним из артистов был Шаляпин. Мы очень смеялись над ним, потому что еще никогда не видели артиста в поддевке. Нам очень нравилось, когда приезжал писатель Горький со своей женой и сыном Максом. Мы, три сестры, каждая считала Макса своим женихом. Он был очень самостоятельным и придумывал интересные приключения. Так, однажды мы все убежали из нашего сада, и он повез нас кататься на извозчике. По дороге нам всем захотелось семечек, и Макс повел нас в лавку, где купил пуд семечек. У крыльца нашего дома нас встретили наши мамы и прислуга, взволнованные и сердитые. Но когда они увидели пуд наших семечек, все стали смеяться.»

Рассказывает об этом доме и переписка Е.Н. Чирикова со своим другом, учеником И.Е. Репина, академиком живописи И.С. Куликовым. Приехав в гости к Чириковым в 1904 году, Иван Семенович пишет маслом первый прижизненный портрет писателя. Потом этот нижегородский портрет украшал гостиную Чириковых в Санкт-Петербурге. Сейчас он экспонируется в историко-художественном музее г. Мурома.

А. Свободов в своей книге существенно дополняет страницу жизни Чирикова в этом доме и рассказывает о визите к нему, уже известному литератору и общественному деятелю, начинающих писателей и поэтов С. Тихого (П. Клокова) и Н.И. Новикова.

 Он цитирует запись сормовского рабочего и писателя С. Тихого в своем дневнике 1904 года: « Приехал ко мне Н.И. Новиков. Привез и читал свой рассказ «Соль земли». Собирается издать сборник своих стихотворений «Весенний шум». Новиков ночевал у меня. 5 октября поехали в Нижний. Были у Чирикова. Подошли и дали звонок. Вышла девочка 9-10 лет.. Не успели снять галош, в прихожую быстро входит Е.Н.

- Здравствуйте… очень рад…

- Здравствуйте, Е.Н. – Клоков, сормовский рабочий, писатель.

- Новиков – крестьянский писатель…

- Очень рад, очень рад – раздевайтесь.

Проходите в кабинет.

- Простите, Е.Н., мы принесли вам материал. Посмотрите, да не найдете ли возможным направить в какое-нибудь книгоиздательство…

- Что у вас? Проза, стихи…

- И то, и другое, - подавая тетрадку, сказал Новиков.

Чириков стал перелистывать, бегло прочитывая стихотворения. Кто-то из нас предложил прочесть на выдержку два-три стихотворения для ознакомления. Читал я. Е.Н. слушал внимательно.

- Вещи очень хорошие. Нужно издавать. Как вы думаете? Сами или передать в какое-то издательство?

- Мы – литераторы-пролетарии. Средств у нас нет.

- Тогда надо направить в какое-либо популярное издательство.. Вот в «Донскую речь». Я переговорю с А.М. Горьким. Оставьте.

Поговорили о литературе. О рабочем движении. Об условиях жизни и труда сормовского рабочего и о последних политических событиях.

Прощаясь, Е.Н. спрашивает меня:

- Ваша настоящая фамилия Клоков ?

- Да. Работаю в Сормове. На заводе.

- Заходите почаще. В 10-11 часов утра я всегда свободен. Напишите на бумажке и пидайте прислуге.. А то много посетителей таких, которые ничего общего с литературой не имеют. Ходят «поболтать». Посещайте!

 На прощанье Е.Н. подарил свои произведения 1,2 и 3 тома.»

 С момента издания книги А. Свободова прошло 95 лет. Мемориальный дом писателя Чирикова на Гоголя до сих пор стоит и находится в прекрасном состоянии. В 90-е годы дом был отреставрирован и продан администрацией города одной частной компании. Сейчас эта компания испытывает финансовые трудности. Недавно дом был выставлен на торги.

У всех почитателей творчества Е.Н. Чирикова возникла надежда открыть в этом доме музей писателя как филиал государственного Литературного музея А.М. Горького. Экспозиция музея уже есть. Она отличается богатством уникальных экспонатов и материалов и находится в Литературном музее Е.Н. Чирикова, созданном силами потомков писателя в 2011 году. Музей до сих пор не имеет своего помещения, переезжает с места на место. Сейчас экспозиция музея представлена в Нижегородском филиале Высшей школы экономики, в промышленном Автозаводском районе. Несмотря на удаленность от центра города, поток посетителей музея стабильно растет. В него приходят школьники, студенты, учителя и преподаватели, литературоведы... Приходят семьи с детьми. Приходят инвалиды. Приезжают иностранные гости. Для каждой из этих категорий гостей есть своя программа экскурсии. У каждого посетителя есть возможность взять в руки некоторые экспонаты, поиграть на старинном пианино или почитать свои стихи в «Петербургской гостиной» или в «Пражской комнате» писателя. Иногда такие музыкально-поэтические вечера возникают спонтанно и находят продолжение в новых встречах и киносеансах, на которых творчество Чирикова представляется шире и предметнее.

Лучшим местом для хранения и популяризации наследия Е.Н. Чирикова, конечно, является мемориальный дом писателя на Гоголя, но администрация города и области не спешит принять в дар богатую коллекцию, выкупить этот объект культурного наследия и организовать в нем государственный музей. Без него литературная карта Нижнего Новгорода остается неполной.

СОДЕРЖАНИЕ АЛЬМАНАХА «ТРЕТЬЯ СТОЛИЦА»

«ПЕСНЬ СВОБОДОВСКОГО ФЕСТИВАЛЯ»

ЕВГЕНИЯ БИЛЬЧЕНКО (КИЕВ)  

1.                                     "Россия" - это, когда Ковчег тонет, и накрывает Ной его…

2.                                     Мы, переросшие хиппианскую трусость своих отцов…

3.                                     Царский певчий

4.                                     Бабушка, я не плачу…

ЕЛЕНА АНАНЬЕВА (Германия)

1.«Я – любовь»

2.Сравнить ни с чем нельзя. Сколь совершенно…

ФАИНА ЦВЕРОВА (Н. НОВГОРОД)

1.                                     ЖИЗНЬ-ИГРА

2.                                     ЦВЕТЫ

ВЛАДИСЛАВА БРОНИЦКАЯ (ХАРЬКОВ)

1.                                     Разжимаются космические пружины…

2.                                     Архитектор, который строит из строк

ВЛАДИМИР ВИНЧЕНКО (Кстово)

1.                                     Когда уже ничьих не нужно слов …

2.                                     Ушедшее…

3.                                     И в повседневном этом хламе…

МАРГАРИТА ШУВАЛОВА (КСТОВО)

1.                                     Нежным взглядом ластится…

2.                                     От влаги весенней проснулась земля…

ВАЛЕРИЙ РЫЖЕНКО (Луганск) «Муза нашего двора»

СЕРГЕЙ АНКУДИНОВ (Нижегородская область)

«ВОТ И ВРЕМЯ ПРИШЛО…»

ЛАРИСА БУХВАЛОВА (ПАВЛОВО)

Точка над «И» (СТИХОТВОРЕНИЕ)

ОЛЬГА КОСОВА (КСТОВО)

1.                                     Бежит по улицам трамвай

2.                                     Бурлаки

Геннадий Ёмкин

НИЖЕГОРОДСКИЕ СОЛОВЬИ

МИХАИЛ ЧИРИКОВ «Литературная карта» (Н. Новгород)

СВЕТЛАНА ЛЕОНТЬЕВА (Н. НОВГОРОД)

ПОЛЫНЬ-ЯГОДА (исцеляющая история)

НАТАЛЬЯ ЛОСЕВА МЕТАЛЛИЧЕСКИЙ СТЕРЖЕНЬ

Познавательные статьи:



Техника прыжка в длину с разбега

Организация работы процедурного кабинета

Области применения синхронных машин

Оптимизация по Винеру и Калману