Тарас. Я всегда ложусь рано … лягу тут на ковре, накроюсь бараньим тулупом, ночной воздух свеж … тиха украинская ночь. (упал и уснул).

НИКОЛАЙ ГОГОЛЬ

ТАРАС БУЛЬБА

Инсценировка Николая Коляды по мотивам произведений Н.В.Гоголя в двух действиях.

Город Екатеринбург

2022 год

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА:

Тарас Бульба

Андрий

Остап

Мать

Устинья

Параша

Старуха

Дмитро Товкач Есаул

Степан Гуска

Касьян Бовдюг

Кучер

Панночка

Татарка

Мосий Шило

Печерица

Козолуп

Кирдяга, кошевой атаман

Ремень

Бандурист

Янкель

Козаки, поляки и слуги …

Малороссия, 16 век.

ПЕРВОЕ ДЕЙСТВИЕ

Первая картина

Тарас встретил сыновей. Хохотал от радости, что видит их, но виду не показывал, только подначивал их.

ТАРАС. А поворотись-ка, сынку, а? Экой ты смешной какой! Что это на вас за поповские подрясники? И эдак все ходят в академии?

Сыновья его только что слезли с коней. Это были два дюжие молодца, еще смотревшие исподлобья, как недавно выпущенные семинаристы.

Посмотри, какие крепкие, здоровые рожи, только-только покрытые первым пухом волос, да? Их еще и не касалась бритва, так? Сопляки какие, а? Ты посмотри, ты посмотри, мать? Мазунчики какие, а? Один – бейбас и другой – бейбас!

Тарас не унимался, хохотал, бил себя ладошками по коленям, подкручивал усы.

ОСТАП. Хватит, батька.

ТАРАС. Ишь ты, хватит. Нет, не хватит! Смотри, а? Стоят, бейбасы, очи в землю, а? Как девка на выданьи стоят!

АНДРИЙ. Батька, мы тебе не девки. Хватит. Отстань, батька. Какие еще бейбасы, что ты тут такое выдумал?

ТАРАС. Стойте, стойте, стойте! Дайте мне разглядеть вас хорошенько! Какие же длинные на вас свитки! Экие свитки! Таких свиток еще и на свете никогда не было! А побеги который-нибудь из вас, а?! Ну-ка, ну-ка? А ну, давай, ну? А я посмотрю, кто из вас не шлепнется на землю, запутавшися в полы, ну? Давай?

ОСТАП. Не смейся, не смейся, батьку! Ей-Богу, не смейся!

ТАРАС. Смотри ты, какой пышный! А отчего ж бы мне и не смеяться, когда мне смешно?

ОСТАП. Да оттого. Да потому. Да так. Хоть ты мне и батько, а как будешь смеяться, то, ей-Богу, поколочу!

ТАРАС. Ах ты, сякой-такой сукин сын! Как, батьку поколотить?! Ты кому такое говоришь? Меня поколотить хочешь? Ты, бейбас?

ОСТАП. Да хоть и тебя, батька. За обиду не посмотрю и не уважу никого.

ТАРАС. Это кто выступает? Ты кто такое? Остап, дурень ты набитый, а? Ты забыл, что начал с того свое поприще, что в первый еще год бежал из бурсы? Тебя возвратили, высекли страшно и засадили за книгу. Забыл?

ОСТАП. И что?

ТАРАС. И что? А то. Четыре раза закапывал ты свой букварь в землю, и четыре раза, отодравши тебя бесчеловечно, покупали тебе новый. А потом я дал тебе торжественное обещание продержать тебя в монастырских служках целые двадцать лет и поклялся наперед, что ты не увидишь Запорожья вовеки, если не выучишься в академии всем наукам!

ОСТАП. И что? Выучился ведь.

ТАРАС. Выучился! А сейчас погляди-ка на этого дурака, нет, ты посмотри на него, научился в бурсе чему, а?! Драться? Со мной? Ну, а как же хочешь ты со мною биться? Букварем своим будешь биться? Или разве на кулаки?

МАТЬ. Да отстань ты от детей, старый!

ТАРАС. Молчи, мать!

ОСТАП. Да уж на чем бы то ни было готов с тобой драться. Хоть и на кулаки тебя посажу. Понял?

ТАРАС. Ты меня понял на понял не бери, понял? Ты посмотри на него?! Ну, давай на кулаки! Посмотрю я, что за человек ты в кулаке!

И отец с сыном, вместо приветствия после давней отлучки, начали насаживать друг другу тумаки и в бока, и в поясницу, и в грудь, то отступая и оглядываясь, то вновь наступая.

АНДРИЙ. Братка, я с тобой! Бей его сильнее!

И они оба накинулись на отца и стали колотить его.

ТАРАС. Ах вы, сукины дети, двое на одного? Ну, смотрите! Двое? На отца родного?!

МАТЬ. Царица небесная! Смотрите, добрые люди: одурел старый! Совсем спятил с ума! Дети приехали домой, больше году мы их не видали, а он задумал невесть что: на кулаки биться! Дитятки малые, а он что творит, старый дуралей?!

ТАРАС. Да они славно бьются! Оба молодцы! Друг за дружку! Ей-Богу, хорошо! Так, хоть бы даже и не пробовать. Добрый будет козак! Ну, здорово, сынки! Теперь давайте и почеломкаемся!

И отец с сыновьями стали целоваться.

Добре, сынки! Вот так колотите всякого, как меня тузили. Никому не спускайте! Не, но я не могу – смеюсь! Все-таки на тебе смешное убранство: что это за веревка висит?

ОСТАП. Батька, я тебя сейчас снова ударю.

ТАРАС.Ишь ты какой ты, ну прям огонь какой ты! А ты, бейбас, Андрий, что стоишь и руки опустил? Что ж ты, собачий сын, не колотишь меня по правде, как следует? Братка твой вон как прыгает!

МАТЬ. Вот еще что выдумал! И придет же в голову этакое, чтобы дитя родное било отца. Да будто и до того теперь: дитя молодое, проехало столько пути, утомилось!

ТАРАС. Да это дитя двадцати с лишком лет и ровно в сажень ростом!

МАТЬ. Молчи! Андрий, сынку, тебе бы теперь нужно опочить и поесть чего-нибудь, а он заставляет тебя биться!

ТАРАС. Э, да ты, Андрий, мазунчик, как я вижу! Не слушай, сынку, матери: она - баба, она ничего не знает. Какая вам нежба? Ваша нежба - чистое поле да добрый конь: вот ваша нежба! А видите вот эту саблю? Вот ваша матерь! Это все дрянь, чем набивают головы ваши: и академия, и все те книжки, буквари, и философия - все это ка зна що, я плевать на все это!

Здесь Бульба пригнал в строку такое слово, которое даже не употребляется в печати. А вслух произносится:

Говно и хуйня это всё, вот что я вам скажу!

МАТЬ. Ой, какие слова бесстыжие! Ой, какие слова перед детьми он говорит!

ТАРАС. Помолчи! Я дома: говорю, что захочу. А вот, лучше, я вас, сынки, на той же неделе отправлю на Запорожье. Вот где наука так наука! Там вам будет школа, там только вы наберетесь разуму!

МАТЬ. Чего ты надумал? И всего только одну неделю быть им дома? И погулять им, бедным, не удастся! Не удастся и дому родного узнать, и мне не удастся наглядеться на них!

ТАРАС. Полно, полно выть, старуха! Козак не на то, чтобы возиться с бабами. Ты бы спрятала их обоих себе под юбку, да и сидела бы на них, как на куриных яйцах. Ступай, ступай, да ставь нам скорее на стол все, что есть. Не нужно пампушек, медовиков, маковников и других пундиков. Ты тащи нам всего барана, козу давай, мёды сорокалетние! Да горелки побольше, да не с выдумками горелки, не с изюмом и всякими вытребеньками, а чистой, пенной горелки, чтобы играла и шипела как бешеная!

Бульба отворил двери в светлицу, откуда проворно выбежали две красивые девки-прислужницы в червонных монистах, прибиравшие комнаты и выползла, щурясь на свет, старая бабка.

УСТИНЬЯ. Ай, не смотри, панич, на меня, не смотри!

ПАРАША. И на меня не смотри!

СТАРУХА. Ой, красивые какие стали хлопцы! Смотрите, девки на них, смотрите! Вы, девчата, как видно, испугались приезда паничей! Хлопцы, девки знают, что вы не любите спускать никому. Ишь, вертихвостки! Дайте, я вас поцелую!

АНДРИЙ. Красивые какие девки ...

ОСТАП. Не заглядывайся. Что они тебе? Пищат, визжат. Какой толк от них? Они просто хотят соблюсти свой женский обычай.

СТАРУХА. Дуры какие, ну, дуры! Им бы только вскрикнуть, да броситься опрометью, увидевши мужчину, и потом долго закрываться от сильного стыда рукавом. Фу! Я не такая была в молодости!

УСТИНЬЯ. Нет, панове, мы вас не стыдимся.

ПАРАША. Мы радуемся, что вы приехали.

УСТИНЬЯ. Мы на сеновале ночуем, панове …

СТАРУХА. Что? Сдурели вы, девки? А ну пошли прочь!

АНДРИЙ. Баба, а где тот сеновал?

ОСТАП. Да иди уже, отец в хате ждет, сеновал ему понадобился ...

СТАРУХА. А ты, внучек, до женского пола, гляжу, падкий?

АНДРИЙ. А до какого пола мне надо быть падким, баба? До мужеского? Девки, вечером на сеновале увидимся! Слышите?

УСТИНЬЯ. Нет, мы глухие!

ПАРАША.Упаси нас Бог сегодня спать на сеновале!

Захохотали и убежали девки. А молодые паны вошли за ними в избу. Мать и старуха провожали их, слезы вытирали.

Светлица была убрана во вкусе того времени, о котором живые намеки остались только в песнях да в народных думах.

АНДРИЙ. Дом родной ... Забыл я всё уже … Всё чисто, всё так красиво вымазано цветной глиною.

ОСТАП. Андрий, а ты помнишь, мы тайком от батьки воровали эти сабли, нагайки, сетки для птиц, невода и ружья, что висят на стенках, и убегали за дом играться …

АНДРИЙ (смеется). А он нас ловил и кричал: «Бесенята!».

ОСТАП (смеется). А этот хитро обделанный рог для пороху, эту золотую уздечку для коня и путы с серебряными бляхами – ты помнишь? Я в детстве налюбоваться не мог …

АНДРИЙ. Темно как-то в хате?

УСТИНЬЯ. Паны забыли, что у нас окна в светлице маленькие, с круглыми тусклыми стеклами.

ПАРАША. Такие встречаются ныне только в старинных церквах, сквозь которые иначе нельзя было глядеть, как приподняв надвижное стекло. Проходьте, панове, в хату …

ОСТАП. Вокруг окон и дверей красные отводы ... А тут вот у дверей щербатые царапинки – это как мы с тобой росли, братка!

ПАРАША.На полках по углам у нас стоят кувшины, бутыли и фляжки зеленого и синего стекла, резные серебряные кубки, позолоченные чарки всякой работы: венецейской, турецкой, черкесской …

ОСТАП. Я помню всё …

АНДРИЙ. Как вкусно пахнет дома!

МАТЬ. Борщом или жареной картошкой.

АНДРИЙ. Мама! Я и забыл, что тут стоят берестовые скамьи вокруг всей комнаты …

ОСТАП. А я любил на этих скамейках скакать, как на лошади и переворачивать, играть в войнушку. Помнишь, эти скамьи, как перевернешь, были как заслонка для печи, а ты сидишь будто в байраке …

МАТЬ. А помните ли вы, сынки, этот стол под образами в парадном углу? Сколько я вас тут кашей в детстве в вашем кормила! Перекреститесь на образа!

АНДРИЙ. Мамины каши! Кренделя, булки, пироги!

МАТЬ. А наша печка, широкая печь с запечьями, уступами и выступами, вся покрытая цветными пестрыми изразцами … Помните ее? Кормилица наша! Напекла, наварила я вам всего!

ОСТАП. Так тепло было спать на печке зимою …

СТАРУХА. Плачу, не могу, даже не вижу от слез любимых хлопцев моих … Знаком молодцам родимый дом, да?

Вошел в хату Бульба, грозно нахмурился.

ТАРАС. Что стоите, слюни распустили, а? Не видали барахла бабского? Вот что, сынки, созвал я всех сотников и весь полковой чин, кто только есть налицо ... Идите сюда!

В дверь просунулись казаки: Дмитрий Товкач, Мосий Шило, Степан Гуска, Касьян Бовдюг.

ТОВКАЧ. В честь вашего приезда, Остап и Андрий, пришли мы. Здорово, хлопцы.

ТАРАС. Это мой старый товарищ, Дмитро Товкач. Вот смотрите, панове, какие молодцы выросли! Драться сегодня со мной вздумали! Я их на Сечь скоро пошлю!

ГУСКА. Доброе дело сделаешь, потому как нет лучшей науки для молодого человека, как Запорожская Сечь!

Женщины взвыли.

ТАРАС. Молчите, бабы, не ревите! Правильно он говорит!

Женщины стали выставлять на стол горшки с едой и бутыли с горелкой.

Ну ж, паны-браты, садись всякий, где кому лучше, за стол. Ну, сынки! Прежде всего выпьем горелки!

ШИЛО. Боже, благослови! Спознали? Я – Мосий Шило, подручный вашего батьки!

ТАРАС. Будьте здоровы, сынки: и ты, Остап, и ты, Андрий! Дай же Боже, чтоб вы на войне всегда были удачливы!

БОВДЮГ. Чтобы бусурменов били, и турков бы били, и татарву били бы, а когда и ляхи начнут что против веры нашей чинить, то и ляхов бы били! Заповедую то вам! Я кошевой атаман Бовдюг!

ШИЛО. Ну, Остап, подставляй свою чарку. Что, хороша горелка?

ГУСКА. А как по-латыни горелка?

АНДРИЙ. Никак. Нет в латыни слова «горелка».

ГУСКА. Ну и пошла та латынь в жопу, раз так! Чокнемся, Остап, будем знакомы: я Степан Гуска.

БОВДЮГ. То-то, сынку, дурни были латынцы: они и не знали, есть ли на свете горелка.

ОСТАП. Здорово, дядька Касьян.

БОВДЮГ. Помнишь, что я Касьян Бовдюг? Помнишь, как я тебя по голой жопе лупил розгами за шалопуство, как ты маленький был?

ТАРАС. Как, бишь, того звали, что латинские вирши писал? Я грамоте разумею не сильно, а потому и не знаю: Гораций, что ли?

ОСТАП. Вишь, какой батько! Всё старый, собака, знает, а еще и прикидывается.

ТАРАС. Я так вот думаю, сынки: архимандрит не давал вам и понюхать горелки?

Козаки стали хохотать после выпитого и принялись подначивать молодых.

ГУСКА. А признайтесь, сынки, крепко стегали вас березовыми розгами и свежим вишняком по спине и по всему, что ни есть у козака?

БОВДЮГ. А может, так как вы сделались уже слишком разумные, так, может, и плетюганами пороли?

ТОВКАЧ. Чай, не только по субботам, а доставалось и в середу, и в четверги?

ТАРАС (хохочет). Да и в пятницу, и в субботу схлопатывали по жопе, нет?

ОСТАП. Нечего, батько, вспоминать, что было, что было, то и прошло!

АНДРИЙ. Пусть теперь попробуют! Пускай только теперь кто-нибудь зацепит!

ОСТАП. Вот пусть только подвернется теперь какая-нибудь татарва, будет знать она, что за вещь козацкая сабля!

ТАРАС. Добре, сынку! Ей-Богу, добре! Выпьем!

БОВДЮГ. Я хочу сказать тост, хлопцы! Поглядите на батьку вашего, ну? Он из тех, кто когда вся южная Россия, оставленная князьями, была опустошена, выжжена дотла неукротимыми набегами монгольских хищников, когда, лишившись дома и кровли, стал здесь отважен Тарас и важен!

ТАРАС. Перестань, Бовдюг, не надо …

БОВДЮГ. Помолчи! Не у гроба говорить надо доброе, а живым! Я еще скажу: когда на пожарищах, в виду грозных соседей и вечной опасности, селился он и привыкал глядеть им прямо в очи, разучившись знать, существует ли какая боязнь на свете …

ОСТАП. Ну, началось, напились козаки …

БОВДЮГ. Слухай меня, Остапик! Вот, когда бранным пламенем объялся древле мирный славянский дух и завелось козачество, и когда все поречья, перевозы, прибрежные пологие усеялись козаками, которым и счету никто не ведал, и смелые товарищи их были вправе отвечать султану, пожелавшему знать о числе их: «Кто их знает! У нас их раскидано по всему степу: что байрак, то козак» …

ГУСКА. Так, так. Что маленький пригорок, там уж и козак.

БОВДЮГ. Правильно! Про что я говорил? Забыл!

ШИЛО. Вот про что: про то, что наш Тарас Бульба - это необыкновенное явленье русской силы: его вышибло из народной груди огниво бед!

ТАРАС. Хлопцы, прекратите ... Я плачу, или вы не видете?

ТОВКАЧ. Не прекратим! Ты наш атаман! Ты самый лучший на свете атаман! Ты, Тарас, наша любовь …

Тут все полезли через стол Тараса обнимать да целовать, а тот смахивал пьяные слезы. Женщины рядком стояли у стола и тоже вытирали слезы.

ТАРАС. Ну, будет, будет! Обслюнявили всего … Всё, похвалили меня и будет! Да когда на то пошло, то я сейчас же еду в Запорожскую Сечь, прямо сейчас еду! Ей-Богу, поеду! Какого дьявола мне здесь ждать? Чтоб я стал гречкосеем, домоводом, глядеть за овцами да за свиньями да бабиться с женой? Да пропади она: я козак, не хочу!

БОВДЮГ. Ну, всё. Понеслась душа в рай, а нога в Запорожскую Сечь …

МАТЬ. Ой, батюшки!

ШИЛО. Так нет же войны. Куда ты поедешь?

ТАРАС. И что же, что нет? Я так поеду с ними на Запорожье, погулять. Ей-Богу, поеду погулять с сынами!

БОВДЮГ. Да ты старый, Бульба, что это ты так мало-помалу разгорячился? Сядь, будем пить дальше!

ТАРАС (влез на стол и все ахнули). Эй вы, пивники, броварники! Полно вам пиво варить, да валяться по запечьям, да кормить своим жирным телом мух! Ступайте славы рыцарской и чести добиваться!

ТОВКАЧ. Сядь, Тарасик, выпьем, посиди пока!

ТАРАС. Уйди! Вы, плугари, гречкосеи, овцепасы, баболюбы! Полно вам за плугом ходить, да пачкатъ в земле свои желтые чеботы, да подбираться к жинкам и губить силу рыцарскую! Пора доставать козацкой славы! Едем сегодня же!

ГУСКА. Да уж ночь на дворе … Куда едем?

ТАРАС. Тогда завтра утром едем! Зачем откладывать! Какого врага мы можем здесь высидеть? На что нам эта хата? К чему нам все это? На что эти горшки?

Сказавши это, он начал колотить и швырять горшки и фляжки.

Бабы заголосили, да и козаки прижались к стенкам.

МАТЬ. Что творит, басурман? Что ты горшки мои колотишь?! Ой, лихо …

ПАРАША. Да ладно плакать, тетя ...

УСТИНЬЯ. Вы уж привыкли к таким его поступкам.

СТАРУХА. И ведь он сделает так завтра, девки.

МАТЬ. Не могу удержать слез ... Последний раз гляжу на своих деточек, такая скорая разлука!

ТАРАС. Вон все, всем готовиться к завтрему!

Тарас упал на скамейку и заснул.

МАТЬ.Бедные мои детки …

СТАРУХА. Бедная, бедная матерь, какая горесть … Ой, беда!

ПАРАША. Он упрямый страшно.

МАТЬ.Как баран упрямый …

УСТИНЬЯ. На казнь панычей отправляет …

СТАРУХА. Да не хороните вы их! Погодите еще …

ШИЛО. Пусть поколотит горшки. Новые сделаем.

ГУСКА. Ну, что ж, хлопцы, едете на войну? Раз батька решил – надо ехать. Слыхали ли вы, что Сечь - не строевое собранное войско, нет, но в случае войны в восемь дней, не больше, всякий явится на коне, во всем своем вооружении.

ТОВКАЧ. Да. И в две недели наберется такое войско, какого бы не в силах были бы набрать никакие рекрутские наборы.

БОВДЮГ. Кончится поход - воин уходит в луга и пашни, на днепровские перевозы, ловит рыбу, торгует, варит пиво и он есть вольный козак.

ШИЛО. Иноземцы, сукины дети, дивятся тогда необыкновенным способностям его.

БОВДЮГ. Нет ремесла, которого не знает козак: накурить вина, снарядить телегу, намолоть пороху, справить кузнецкую, слесарную работу и, в прибавку к тому, гулять напропалую, пить и бражничать, как только может один русский, – все это ему по плечу.

ТОВКАЧ. Кроме козаков, которые обязаны являться на войну, стоит есаулам пройти по рынкам и площадям всех сел и местечек и прокричать во весь голос, ставши на телегу: «Эй вы, баболюбы! Ступайте славы рыцарской и чести добиваться! Пора доставать козацкой славы!».

ГУСКА. И слова эти как искры, падавшие на сухое дерево. Пахарь ломает свой плуг, бровари и пивовары кидают свои кади и разбивают бочки, ремесленник и торгаш посылают к черту и ремесло и лавку, бьют горшки в доме. И все, что ни было, садится на коня.

ШИЛО. Словом, русский характер имеет тут у нас могучий, широкий размах! Выпьем!

Козаки снова сели за стол, выпили и принялись плакать.

ТОВКАЧ. Вот что я скажу вам, братья. Многие переняли уже польские обычаи, завели роскошь, прислугу, соколов, ловчих, обеды, дворы.

ШИЛО. Мне это не по сердцу. Я люблю простую жизнь козаков, и я перессорился с теми из товарищей, которые наклонны к варшавской стороне, называю их холопьями польских панов.

БОВДЮГ. Бульба наш – вечно неугомонный, знаете ли вы это хлопцы? Вот он считает себя законным защитником православия.

ГУСКА. И молодец. И выпьем.

ТОВКАЧ. Он самоуправно входит в села, где только жалуются на притеснения арендаторов и на прибавку новых пошлин с дыма.

ГУСКА. Он сам с своими козаками производит над ними расправу и положил себе правилом, что всегда следует взяться за саблю, когда поглумились над православием и не почтили предковского закона и когда враги были бусурманы и турки, против которых он считал во всяком случае позволительным поднять оружие во славу христианства.

Тарас проснулся.

ТАРАС. Вы про меня?

ШИЛО. Про тебя.

ТАРАС. Я тешу себя мыслью, как я явлюсь с сыновьями своими на Сечь и скажу: «Вот посмотрите, каких я молодцов привел к вам!», да представлю их всем товарищам, да как погляжу на подвиги их в ратной науке и бражничестве! Выпьем.

ГУСКА. Выпьем!

ТАРАС. Я расскажу вам о сыновьях моих. Им было по двенадцать лет, как я их отправил из дома … Остап и Андрий поехали в Киевскую академию, потому что всем детям надо дать воспитание! Таков порядок!

ТОВКАЧ. Хотя это затем делается, чтобы после совершенно позабыть про это учение.

ШИЛО. Помнишь, какие они были плюгавые? Они были, как все поступавшие в бурсу, дики, воспитаны на свободе, и там уже они шлифовались и получали общее, делавшее их похожими друг на друга.

ТАРАС. Слушайте, хлопцы, а ведь старший, Остап, начал с того свое поприще, что в первый еще год бежал.

ОСТАП. Ну, хватит батька, пей или спи!

ТАРАС. Слушайте сюда! Его возвратили, высекли страшно и засадили за книгу. Четыре раза закапывал он свой букварь в землю, и четыре раза, отодравши его бесчеловечно, покупали ему новый.

ОСТАП. Да ты уже говорил, хватит!

ТАРАС. Нет, слушай! Но без сомнения, он повторил бы и в пятый, но я дал ему торжественное обещание, что продержу его в монастырских служках целые двадцать лет, и я поклялся, что он не увидит Запорожья вовеки, если не выучится в академии всем наукам!

БОВДЮГ. Нет, вы слыхали? И это говорит тот самый Тарас Бульба, который бранит всю ученость и советует детям вовсе не заниматься ею!

ТАРАС. Мало ли, что я говорю. И вот сынка мой Остап с этого времени начал с необыкновенным старанием сидеть за скучною книгою и скоро стал наряду с лучшими.

ОСТАП. А зачем это учение? Все грамматические и реторические тонкости не прикасаются ко времени, не применяются в жизни. Учатся все, а к чему привязать эти познания?

АНДРИЙ. Да и правду сказать, батька: учителя наши - невежды, они вовсе удалены от опыта.

ОСТАП. А ректор и профессоры-монахи не жалеют лоз и плетей, и порют так жестоко, что потом несколько недель ходишь, чешешь шаровары.

ТАРАС. Ну и хорошо. Так вам и надо. Да что ты смотришь, как девица?

АНДРИЙ.Я выйду, батька, на воздухе подумаю.

ТАРАС. Ну, сходи, подумай. Ишь, какой-то он нежный … Остап, сына, а ты давай - выпьем!

Вторая картина

Андрий вышел на улицу. Месяц уж был на небе.

АНДРИЙ.Панночка, слышишь ли ты меня? Где ты, любовь моя?

                                                  Из темноты выплыло воспоминание …

… Андрий шел по Киеву, утопленному в вишневом цвете, зазевался, и на него почти наехала колымага польского пана, и сидевший на козлах кучер хлыстнул его исправно бичом.

КУЧЕР. Ну что ходишь, зеваешь, проклятый бурсак, чертов босяк! Уйди с дороги, не видишь, польского пана везу?! Голодная бурса рыскает по улицам Киева! Орава молодых, дюжих, здоровых парней – бездельники! Торговки на базаре закрывают руками своими пироги, бублики, семечки из тыкв, как орлицы детей своих, если только видят проходившего бурсака! Проклятые!

Молодой бурсак вскипел: схватил он рукою за заднее колесо и остановил колымагу.

АНДРИЙ. Проклятые ляхи, везде вы лезете! А ну, пусти, дай дорогу вольному бурсаку!

КУЧЕР. Да ты сам, сам, сам пусти!

Кучер ударил по лошадям, они рванули, Андрий шлепнулся на землю лицом в грязь.

На балконе стояла Панночка и смеялась.

ПАННОЧКА. Ой, какой неудачливый хлопец! Весь в грязи, как поросенок!

АНДРИЙ. Ты кто, красавица?

ПАННОЧКА. Кто надо! Сразу знакомиться лезет! Ишь, какой ты наглец!

За воротами стояла дворня, окружив игравшего молодого бандуриста.

АНДРИЙ. Эй, вы, не знаете, кто она?

ПЕЧЕРИЦА. Посмотри, какой он завозяканный, смешной! Иди отсюда!

АНДРИЙ. Красавица, постой, не уходи! Я такой, как ты, не видывал отроду! Черноглазая, белая, как снег, озаренный утренним румянцем солнца!

ПАННОЧКА. Какой ты смешной, какой ты грязный! Посмотрите, он обтирает лицо от грязи и еще смешнее становится!

АНДРИЙ. Ты кто?

ПАННОЧКА. Я – не тебе чета. Я дочь приехавшего в Киев из Польши ковенского воеводы. Прощай, поросенок!

АНДРИЙ. Ну, погоди же, ты куда?! … Ладно. Тут частокол в сад, через него полезу на дерево, а оно раскидывается ветвями на самую крышу дома, а с дерева перелезу на крышу и через трубу камина проберусь прямо в спальню красавицы …

Андрий уже в спальне. Панночка сидела перед свечою и вынимала из ушей своих дорогие серьги.

ПАННОЧКА. Ай! Ты кто? Ты как тут?

АНДРИЙ. Прости, красавица. Я тот, кого ты только что видела на улице … Андрий. Я от робости заговорить не могу с тобой …

ПАННОЧКА. Ой, какие гости! Глаза потупил, рукой не пошевелит!

АНДРИЙ. Не бойся меня …

ПАННОЧКА. А я тебя и не боюсь. Я гордая полячка. Поляки никого не боятся. Ну? Дак это ты тот самый бурсак, что хлопнулся в грязь перед моими глазами на улице?

АНДРИЙ. Я, панночка …

ПАННОЧКА. Ты не страшный. Ты очень даже хорош собою …

АНДРИЙ. Какие глаза у тебя, чудесные, пронзительно-ясные … А я и пошевелиться перед тобой не могу, будто связан в мешке …

ПАННОЧКА. Ой, а вот сделаю я из тебя прислужницу! Вот надену тебе на голову мою блистательную диадему, повешу на губы серьги и накину на тебя кисейную прозрачную шемизетку с фестонами, вышитыми золотом! Ой, какая красавица теперь будет у меня в спальне!

АНДРИЙ. Паненка, ты как дитяти … Не смущай меня …

ПАННОЧКА. А мы, ветреные полячки, такие!

В дверь постучала татарка, прислужница.

ТАТАРКА. Матка пришел, я тебе пришел, я тебе дам помыться принес … Ой бай! Убегай! Ире ойде! Кочли! Убегай, ханым! Мужик! Аллах! Ханым, ханым моя!

ПАННОЧКА. Тихо ты! Это моя прислужница, татарка. Она тебя отсюда выведет. Завтра в церкви встретимся!

ТАТАРКА. Ой бай, вся двор проснулась! Бегим отседова давай, ханым!

ПАННОЧКА. Выведи его быстрее в сад, а оттуда через забор на улицу! Проснулись все, вся дворня! Быстрее ты!

КРИКИ. Лови вора! Держи вора! Бей вора!

Проснувшийся сторож хватил его по ногам, и собравшаяся дворня долго колотила его на улице, покамест быстрые ноги не спасли его.

                                     … Вот о чем думал Андрий, глядя в звездное небо …

АНДРИЙ. Панночка, где ты теперь? Только раз еще встретил ее в костеле: она заметила меня и усмехнулась, как давнему знакомому, и после этого воевода ковенский скоро уехал в Польшу, и сколько я не ходил мимо того дома, вместо прекрасной черноглазой полячки выглядывало из окон какое-то толстое лицо ...

ОСТАП. Чего ты тут бормочешь? Стыдно и бесчестно думать казаку о женщине и любви, не отведав битвы.

АНДРИЙ. Братец, сколько раз я видел во сне ее, свежую, черноокую, нежную, сколько раз мелькали ее сверкающие, упругие перси, нежная, прекрасная, вся обнаженная рука, да и самое платье, облипавшее вокруг ее девственных плеч …

ОСТАП. Тьфу ты, дурак какой …

АНДРИЙ. Батьке не рассказывай.

ОСТАП. Еще чего.

Вытер слезы Андрий и они с Остапом вошли снова в хату.

Третья картина.

А казаки всё гуляли и пили.

ТАРАС. Завтра едем! Я поначалу хотел было отправить их одних, но при виде их свежести, рослости, могучей телесной красоты вспыхнул воинский дух мой! Завтра поедем! Я поеду с ними сам!

ТОВКАЧ. Ну, напился опять. Сядь. Куда ехать? Необходимостью этого есть одна только твоя упрямая воля.

ТАРАС.Кто? Я напился? Молчи! Я вот пойду на двор хлопотать, отдавать приказы, выбирать коней и сбрую для моих сыновей! Потом пойду в конюшни, в амбары, отберу слуг, которые завтра поедут с нами!

ШИЛО. Да сядь, посиди!

ТАРАС. Есаул Товкач, смирно! Я передаю тебе свою власть вместе с крепким наказом явиться сей же час со всем полком, если только я подам из Сечи какую-нибудь весть!

ТОВКАЧ. У тебя в голове бродит хмель! Сядь. Какая тут власть тебе? Над бабами? Я с вами поеду, раз такое дело! Ты пьяный!

ТАРАС. Эге, еще не нашлась та горелка, что свалит меня с ног! Напоить коней! Всыпать им в ясли крупной и лучшей пшеницы! Ступайте, ты, Гуска, и ты, Бовдюг, и ты, Шило, и сделайте, как велел!

БОВДЮГ. Вот ведь неугомонный какой ты, Бульба … И никакая зараза хмельная его с ног не валит …

ТАРАС. Ну, дети, а теперь надобно спать, а завтра будем делать то, что Бог даст! Мать, да не стели нам постель! Нам не нужна постель: мы будем спать на дворе!

Четвертая картина

Вышли во двор все, легли на ковры, накрылись тулупами.

ТОВКАЧ. Ночь еще только что обняла небо …

БОВДЮГ. Вот и захрапел сразу …

ШИЛО. Ну, раз хозяин уснул, то и весь двор сразу храпит. Всё, что ни лежало в разных его углах, захрапело и запело. Кот из дома – мышки в пляс … И мы будем спать.

ТОВКАЧ. Ну, а прежде всего спаси, Боже! Куда ты, Андрий?

АНДРИЙ. Я на сеновале хотел опочивать …

ТОВКАЧ. Негоже. Тут спи. Нас будет сторож охранять. А там на сеновале кто охранит тебя?

АНДРИЙ. Заснул сторож, он более всех напился в честь приезда паничей.

ТОВКАЧ. Вот что. Нечего шляться по сеновалам. Ложись спать, паныч. Сторож нас и во сне будет охранять …

Андрий лег рядом с Остапом, вздохнул и уснул. Все спят …

МАТЬ. … Одна бедная мать не спала; она приникла к изголовью дорогих сыновей своих, лежавших рядом; она расчесывала гребнем их молодые, небрежно всклокоченные кудри и смачивала их слезами; она глядела на них вся, глядела всеми чувствами, вся превратилась в одно зрение и не могла наглядеться. Она вскормила их собственною грудью; она возрастила их! «Сыны мои, сыны мои милые! Что будет с вами? что ждет вас?» - говорила она, и слезы остановились в морщинах, изменивших прекрасное когда-то лицо ее. Она миг только жила любовью, только в первую горячку страсти, в первую горячку юности, и уже суровый прельститель ее покидал ее для сабли, для товарищей, для бражничества. Она видела мужа в год два-три дня, и потом несколько лет о нем не бывало слуху. Да и когда виделась с ним, когда они жили вместе, что за жизнь ее была? Она терпела оскорбления, даже побои; она видела ласки, оказываемые только из милости; она была странное существо в этом сборище безжённых рыцарей, на которых разгульное Запорожье набрасывало суровый колорит свой. Молодость без наслаждения мелькнула перед нею, и ее прекрасные свежие щеки без лобзаний отцвели и покрылись морщинами. Вся любовь, все чувства, все, что есть нежного и страстного в женщине, все обратилось у нее в одно материнское чувство. Она с жаром, со страстью, со слезами, как степная чайка, вилась над детьми своими. Ее сыновей, ее милых сыновей берут от нее; берут для того, чтобы не увидеть их никогда! Кто знает, может быть при первой битве татарин срубит им головы, и она не будет знать, где лежат брошенные тела их, которые расклюет хищная подорожная птица, а за каждую каплю крови их она отдала бы себя всю. Рыдая, глядела она им в очи, когда всемогущий сон начинал уже смыкать их, и думала: «Авось, либо Бульба, проснувшись, отсрочит денька на два отъезд … Может быть, он задумал оттого так скоро ехать, что много выпил».

Месяц с вышины неба давно уже озарял весь двор, наполненный спящими, густую кучу верб и высокий бурьян, в котором потонул частокол, окружавший двор.

Она все сидела в головах сыновей своих, ни на минуту не сводила с них глаз и не думала о сне. Уже кони, чуя рассвет, все полегли на траву и перестали есть; верхние листья верб начали лепетать. Она просидела до света, вовсе не утомилась и внутренне желала, чтобы ночь протянулась как можно дольше. Со степи понеслось звонкое ржание жеребенка; красные полосы ясно сверкнули на небе ...

Пятая картина

Бульба вдруг проснулся и вскочил. Он очень хорошо помнил все, что приказывал вчера.

ТАРАС. Ну, хлопцы, полно спать! Пора, пора! Напойте коней! А где стара? Живее, стара, готовь нам есть: путь лежит великий!

МАТЬ. Пусть поживут еще, Тарас!

ТАРАС. Иди в хату! А мы выберем лучшие убранства. Тащите им одежду. Скорее! Сюда идите, сынки!

СТАРУХА. Вот ваша одежда, паны. Одевайтесь!

ПАРАША. Какие бурсаки ладные стали! Ты глянь: вместо прежних запачканных сапогов, теперь у них сафьянные красные с серебряными подковами!

УСТИНЬЯ. Шаровары у них теперь шириною в Черное море, с тысячью складок и со сборами, как они перетянулись золотым очкуром!

ПАРАША. Казакин алого цвета, сукна яркого, как огонь, опоясался узорчатым поясом, а чеканные турецкие пистолеты были засунуты за пояса …

УСТИНЬЯ. А у Андрия сабля брякает по ногам … Или то не сабля?

ПАРАША. Не смеши меня! А к очкуру прицеплены длинные ремешки, с кистями и прочими побрякушками для трубки.

УСТИНЬЯ. А какие лица! Мало загоревшие, они похорошели и побелели, а молодые черные усы теперь ярче оттеняют белизну их и здоровый цвет юности.

ПАРАША. Как они стали хороши под черными бараньими шапками с золотым верхом!

МАТЬ. Да помолчите! Слова не могу промолвить, а вы всё балабоните!

ТАРАС. Ну, сыны, все готово! Нечего мешкать! Теперь, по обычаю христианскому, нужно перед дорогою всем присесть.

Все сели, не выключая даже и хлопцев, стоявших почтительно у дверей.

Теперь благослови, мать, детей своих! Моли Бога, чтобы они воевали храбро, защищали бы всегда честь лыцарскую, чтобы стояли всегда за веру Христову, а не то пусть лучше пропадут, чтобы и духу их не было на свете! Подойдите, дети, к матери: молитва материнская и на воде, и на земле спасает!

Мать обняла их, вынула две небольшие иконы, надела им, рыдая, на шею.

МАТЬ. Пусть хранит вас Божья Матерь … Не забывайте, сынки, маму … Пришлите хоть весточку о себе ...

ТАРАС. Ну, пойдем, дети! Вот мой конь, бьет копытом! Черт зовут его!

ШИЛО. Ишь как Черт твой бешено отшатнулся! Почувствовал на себе двадцатипудовое бремя! Э, ты, Тарас, так тяжел и толст!

МАТЬ. Андрий, сынок, ты самый нежный у меня, не оставляй меня!

ТАРАС. А ну, хлопцы, утащите ее в хату, что она тут как коза прыгает!

Выехали, мать выбежала за ворота, остановила лошадь, обняла сыновей, но ее опять увели.

Что, сынки, слезы сдерживаете?

АНДРИЙ. Да ты, батька, и сам смущен, вот-вот заплачешь ...

ТАРАС. Тихо ты! Бабы плачут - ветер носит.

ОСТАП. День какой серый. А зелень сверкает ярко. Птицы щебечут вразлад.

ТАРАС. А ну, не плачь, сказал! А ну, оглянитесь назад, сынки! Посмотрите на родное место.

АНДРИЙ. Прощайте детство, игры, и все, и все!

ОСТАП. Хутор наш как будто ушел в землю. Только видны над землей две трубы скромного нашего домика, да вершины дерев, по сучьям которых мы с тобой, Андрий, лазили, как белки.

АНДРИЙ. Еще стелется луг, по которому можно припомнить всю историю жизни, от тех лет, когда валялись по росистой траве, до тех лет, когда поджидали на нем чернобровую казачку, боязливо перелетавшую через него с помощию своих свежих, быстрых ног …

ОСТАП. Вот уже только один шест над колодцем с привязанным вверху колесом от телеги одиноко торчит в небе …

АНДРИЙ. Уже равнина, которую мы проехали, кажется издали горою и она всё собою закрыла …

ОСТАП. Прощайте и детство, и игры, и все, и все!

ТАРАС. Хватит сопливиться. Вы мужики или бабы? Едем! Ну?!

Шестая картина

Все три всадника ехали молчаливо. Старый Тарас думал о давнем. Слеза тихо круглилась на его зенице, и поседевшая голова его уныло понурилась.

ШИЛО. О чем задумался?

ТАРАС. Мысли слезу вышибают. Проходит молодость, протекшие лета. Всякий козак хочет, чтобы вся его жизнь была бы молодость … Кого я встречу на Сечи из своих прежних сотоварищей? Какие уже перемерли, а какие живут еще …

ГУСКА. Ну, Тарас, не дело … Эк ты поседелую голову-то свою уныло понурил, а?

ТОВКАЧ. Хватит кручиниться. Ты чего? Погляди на степь, Тарас. Степь наша приняла нас в зеленые объятия, и высокая трава, обступивши, скрыла. Только черные казачьи шапки мелькают между ее колосьями. Хорошо-то как!

БОВДЮГ. Степь, чем далее, тем красивее. Весь юг до самого Черного моря - зеленая, девственная пустыня. Никогда плуг не пройдет по волнам диких растений. Одни только кони, скрывавшиеся в них, как в лесу, вытаптывают их. Божечки, для кого ты создал такую красоту?!

ТАРАС. Ничего в природе не может быть лучше степи. Вся земля - зелено-золотой океан, и по нему брызнули миллионы цветов. Сквозь тонкие, высокие стебли травы сквозят голубые, синие и лиловые волошки …

ОСТАП. А вон желтый дрок выскакивает вверх пирамидальною верхушкою …

АНДРИЙ. А вон белая кашка зонтиками-шапками пестреет на поверхности.

ОСТАП. А вон и занесенный Бог знает откуда колос пшеницы наливается в гуще.

ТАРАС. Сынки, до чего прекрасна земля наша!

ОСТАП. Глянь, Андрий! Вон, под тонкими корнями травы шныряют куропатки, вытянув свои шеи. Воздух в тысяче разных птичьих свистов. В небе неподвижно стоят ястребы, крылья свои распластали, неподвижно устремив глаза свои в траву. Крик двигающейся в сторону тучи диких гусей отдается Бог весть в каком дальнем озере …

ТАРАС. Как не любить эту землю!

ШИЛО. Из травы подымается мерными взмахами чайка и купается в синих волнах воздуха. Вон она пропала в вышине и только мелькает одною черною точкою! Вон она перевернулась крылами и блеснула перед солнцем!.. Черт вас возьми, степи, как вы хороши!..

ОСТАП. Черт вас возьми, степи, как вы хороши!..

АНДРИЙ. Черт вас возьми, степи, как вы хороши!..

БОВДЮГ. Вот и солнце! Выглянуло на расчищенном небе и светом своим облило степь. Солнце! Всё, что смутно и сонно было на душе, вмиг слетело. Сердце словно встрепенулось, как птица!

ТАРАС. Э, э! Что же это вы, хлопцы, так притихли, как будто какие-нибудь чернецы?

БОВДЮГ. Ну, разом все думки к нечистому! Берите в зубы люльки, да закурим, да пришпорим коней, да полетим так, чтобы и птица не угналась за нами!

И казаки, принагнувшись к коням, пропали в траве. Уже и черных шапок нельзя было видеть. Одна только струя сжимаемой травы показывала след их быстрого бега.

ТАРАС. Стой! Давай обедать! Казаки, слезай с лошадей, будем обедать!

АНДРИЙ. Только бы ему командовать.

ОСТАП. Он наш батька, слушайся его.

ШИЛО. А что мы есть будем?

БОВДЮГ. Отвязывай деревянные баклажки с горелкою и тыквы – это наша посуда.

ТОВКАЧ. Пьем по одной чарке, закусываем хлебом с салом и едим коржи.

ТАРАС. По одной! Нельзя напиваться в дороге! До вечера на конях.

АНДРИЙ. Глянь на степь, Остап. Какая красота! Вечером вся степь переменяется: всё пространство охватывается ярким отблеском солнца и темнеет … Каждый цветок, каждая травка, вся степь в благовониях … По небу наляпаны широкие полосы из розового золота. Летят клоками легкие и прозрачные облака, и свежий, обольстительный, как морские волны, ветерок колышется по верхушкам травы. Пестрые суслики выползают из нор своих, становятся на задние лапки и оглашают степь свистом. Трещание кузнечиков слышнее. Иногда слышится крик лебедя и, как серебро, отдается в воздухе ...

ОСТАП. Хватит песни петь. Эк ты, как девка, красивыми словами говоришь … Вот уже и ночлег нашел батька. Поедим, да ложимся спать.

АНДРИЙ. Не могу спать. Звезды смотрят на меня. Насекомые трещат … А что там за зарево?

ОСТАП. Это жгут по лугам и рекам сухой тростник.

АНДРИЙ. Посмотри, братка, темная вереница лебедей, летевших на север, осветилась серебряно-розовым светом, будто красные платки летят по темному небу …

ОСТАП. Спи.

Поужинав, казаки легли спать, пустивши по траве спутанных коней своих. Казаки ложились спать на свитках. На них прямо глядели ночные звезды.

ТАРАС. Смотрите, хлопцы, вон скачет татарин!

Маленькая головка с усами уставила прямо на них узенькие глаза, понюхала воздух, как гончая собака, и пропала, увидевши, что казаков было тринадцать человек.

А ну, дети, попробуйте догнать татарина!

ГУСКА. И не пробуйте - вовеки не поймаете: у него конь быстрее твоего Черта. Утром тихо поедем, вдруг засада …

ШИЛО. Холодно в воздухе … Днепр близок …

ТОВКАЧ. Вот он сверкает вдали и темною полосою отделился от горизонта. Днепр веет холодными волнами и расстилается ближе …

ГУСКА. Ух ты, он уже обхватил половину всей поверхности земли ...

Это было то место Днепра, где он шумел, как море, разлившись по воле, где брошенные в средину его острова вытесняли его еще далее из берегов и волны его стлались широко по земле, не встречая ни утесов, ни возвышений.

АНДРИЙ. Чуден Днепр при тихой погоде, когда вольно и плавно мчит сквозь леса и горы полные воды свои ... Ни зашелохнет, ни прогремит. Глядишь, и не знаешь, идет или не идет его величавая ширина, и чудится, будто весь вылит он из стекла, и будто голубая зеркальная дорога, без меры в ширину, без конца в длину, реет и вьется по зеленому миру. Редкая птица долетит до середины Днепра!

ТАРАС. Пышный! Ему нет равной реки в мире. Чуден Днепр и при теплой летней ночи, когда все засыпает - и человек, и зверь, и птица, а Бог один величаво озирает небо и землю и величаво сотрясает ризу. От ризы сыплются звезды. Звезды горят и светят над миром и все разом отдаются в Днепре. Всех их держит Днепр в темном лоне своем. Ни одна не убежит от него, разве погаснет на небе.

БОВДЮГ. Кто из козаков осмелился гулять в челне в то время, когда рассердился старый Днепр?

ТОВКАЧ. Видно, ему не ведомо, что он глотает, как мух, людей ...

Седьмая картина

Везде, по всему полю, живописными кучами пестрел народ. Казаки сошли с коней своих и увидели несколько дюжих запорожцев. Они лежали с трубками в зубах на дороге, смотрели равнодушно и не сдвинулись с места. Тарас прошел с сыновьями между них, сказавши:

ТАРАС. Здравствуйте, панове!

ЗАПОРОЖЦЫ. Здравствуйте и вы!

ШИЛО. По смуглым лицам запорожцев видно, что все закалены в битвах, испробовали всяких невзгод.

БОВДЮГ. Так вот она, Сечь!

ГУСКА. Вот то гнездо, откуда вылетают все те гордые и крепкие, как львы!

ТОВКАЧ. Вот откуда разливается воля и казачество на всю Украину!

Путники выехали на обширную площадь, где обыкновенно собиралась рада. Им перегородила дорогу толпа музыкантов, в середине которых отплясывал молодой запорожец, заломивши шапку чертом и вскинувши руками. Он кричал только:

КОЗОЛУП. Живее играйте, музыканты! Не жалей, Фома, горелки православным христианам!

Около молодого запорожца четверо старых неслися вприсядку и били круто и крепко своими серебряными подковами плотно убитую землю. Земля глухо гудела. Но Козолуп всех живее вскрикивал и летел вслед за другими в танце. Чуприна развевалась по ветру, вся открыта была сильная грудь. Теплый зимний кожух был надет в рукава, и пот градом лил с него, как из ведра.

ТАРАС. Да сними хоть кожух! Не видишь, как парит!

КОЗОЛУП. Не можно!

ТАРАС. Отчего?

КОЗОЛУП. Не можно! У меня уж такой нрав: что скину, то пропью! А шапки уж давно нету, ни пояса на кафтане, ни шитого платка: все пошло куда следует!

К танцующим приставали. Плясали танец, самый вольный, самый бешеный, какой только видел когда-либо свет и который назван казачком.

ТАРАС. Эх, если бы не конь! Пустился бы, право, пустился бы сам в танец!

АНДРИЙ. Батька, не позорься!

Тарас скоро встретил множество знакомых лиц. Остап и Андрий слышали только приветствия:

ТАРАС. А, это ты, Печерица! Здравствуй, Долото! Ты как сюда зашел, Кирдяга?

КИРДЯГА. Откуда Бог несет тебя, Тарас?

И витязи целовались взаимно, и тут понеслись вопросы:

ТАРАС. А что Касьян? Что Бородавка? Что Колопер? Что Пидсыток?

КИРДЯГА. Бородавка повешен в Толопане, с Колопера содрали кожу под Кизикирменом, Пидсыткова голова посолена в бочке и отправлена в самый Царьград.

Понурил голову старый Бульба и раздумчиво сказал:

ТАРАС. Добрые были казаки! Жалко их …

ОСТАП. Откуда все эти люди, кто они и как их зовут?

КИРДЯГА. Бог его знает. Вот он, скажем. Иди сюда. Как зовут?

ПЕЧЕРИЦА. Печерица.

КИРДЯГА. А тебя?

РЕМЕНЬ. Ремень.

КИРДЯГА. Здравствуй! Во Христа веруешь?

РЕМЕНЬ. Верую!

КИРДЯГА. А ты? В Троицу Святую веруешь?

ПЕЧЕРИЦА. Верую!

КИРДЯГА. И в церковь ходишь?

ПЕЧЕРИЦА. Хожу.

КИРДЯГА. А ну, перекрестись! Ну, хорошо, ступай же в который сам знаешь курень, теперь ты с нами козак ...

АНДРИЙ. Это и есть Сечь? Тут вся Сечь - какое-то беспрерывное пьянство, пиршество, гулянка, которую рано начали и без конца продолжают …

КИРДЯГА. Это так. Большая часть гуляет с утра до вечера, если в карманах звучит возможность и добытое добро не перешло еще в руки торгашей и шинкарей.

КОЗОЛУП. Тут у нас не сборище бражников, напивавющихся с горя, тут у нас просто бешеное разгулье веселости!

КИРДЯГА. Всякий приходящий сюда забывает всё, плюет на свое прошедшее и предается воле и товариществу таких же, как сам, гуляк, не имевших ни родных, ни угла, ни семейства, кроме вольного неба и вечного пира души своей. Сами собою они кинули отцов и матерей и бежали из родительских домов …

КОЗОЛУП. Здесь все бурсаки, не вытерпевшие академических лоз и не вынесшие из школы ни одной буквы. Но кого тут не нет у нас, а?

ПЕЧЕРИЦА. Обожатели женщин не найдут тут ничего, потому что даже в предместье Сечи не смеет показываться ни одна женщина.

КИРДЯГА. Охотники до военной жизни, до золотых кубков, богатых парчей, дукатов и реалов во всякое время могут найти здесь работу.

КОЗОЛУП. Запорожцы не любят торговаться, а сколько рука вынула из кармана денег, столько и платят.

РЕМЕНЬ. Участь местных торгашей жалка: они походят на тех, кто селился у подошвы Везувия, потому что, как только у запорожцев не будет денег, то тут же разбивали их лавочки и брали всё даром.

БОВДЮГ. Ну, Тарас, давай пить да гулять со всеми! Вот она – Запорожская Сечь!

И все, кто влился в городище, принялись танцевать …

Восьмая картина

Тарас пришел к кошевому и сказал ему прямо:

ТАРАС. Что, кошевой Козолуп? Пора бы погулять запорожцам.

КОЗОЛУП. Негде погулять.

ТАРАС. Как негде? Можно пойти на турещину или на татарву.

КОЗОЛУП. Не можно ни в турещину, ни на татарву.

ТАРАС. Как не можно?

КОЗОЛУП. Так, мы обещали султану мир.

ТАРАС. Да ведь он бусурман: и Бог и Святое Писание велит бить бусурманов.

КОЗОЛУП. Не имеем права. Если б не клялись еще нашею верою, то, может быть, и можно было бы, а теперь нет, не можно.

ТАРАС. Как не можно? Как же ты говоришь: не имеем права? Вот у меня два сына, оба молодые люди. Еще ни разу ни тот, ни другой не были на войне, а ты говоришь - не имеем права, а ты говоришь - не нужно идти запорожцам.

КОЗОЛУП. Ну, уж не следует так.

ТАРАС. Так, стало быть, следует, чтобы пропадала даром казацкая сила, чтобы человек сгинул, как собака, без доброго дела, чтобы ни отчизне, ни всему христианству не было от него никакой пользы? Так на что же мы живем, на какого черта мы живем? Растолкуй ты мне это. Ты человек умный, тебя недаром выбрали в кошевые, растолкуй мне, на что мы живем?

КОЗОЛУП. А войне все-таки не бывать.

ТАРАС. Так не бывать войне?

КОЗОЛУП. Нет.

ТАРАС. Так уж и думать об этом нечего?

КОЗОЛУП. И думать об этом нечего.

ТАРАС. Постой же ты, чертов кулак! Ты у меня будешь знать! Я тебе отомщу, раз не хочешь идти на войну. Эй, ты, бей в литавры. Или я сам буду!

Тарас схватил полено в руки и начал колотить в литавры.

На бой прежде всего прибежал довбиш, высокий человек с одним только глазом, однако ж, несмотря на то, страшно заспанным.

ПЕЧЕРИЦА. Кто смеет бить в литавры?

ТАРАС. Молчи! Возьми свои палки, да и колоти, когда тебе велят!

Довбиш вынул из кармана палки, которые он взял с собою, очень хорошо зная окончание подобных происшествий. Литавры грянули, и на площадь стали собираться кучи запорожцев.

КОЗОЛУП. Что значит это собранье, чего хотите, панове?

ТАРАС. Клади палицу! Клади, чертов сын, сей же час палицу! Не хотим тебя больше!

Кошевой хотел было говорить, но, зная что своевольная толпа может прибить его насмерть, что всегда почти бывает в подобных случаях, поклонился низко, положил палицу и скрылся в толпе.

ГУСКА. Ты кто?

РЕМЕНЬ. Я судья, а тут еще писарь и есаул. Прикажете, панове, и нам положить знаки достоинства?

ТАРАС. А что у вас?

РЕМЕНЬ. Чернильница, войсковая печать и жезл.

ТАРАС. Нет, вы оставайтесь, нам нужно было только прогнать кошевого, потому что он баба, а нам нужно человека в кошевые.

ПЕЧЕРИЦА. Кого же выберете теперь в кошевые?

ШИЛО. Кукубенка выбрать!

БОВДЮГ. Не хотим Кукубенка! Рано ему: еще молоко на губах не обсохло.

ТОВКАЧ. Шило пусть будет атаманом! Шила посадить в кошевые!

ПЕЧЕРИЦА. В спину тебе шило! Что он за казак, когда проворовался, собачий сын, как татарин? К черту в мешок пьяницу Шила!

РЕМЕНЬ. Бородатого, Бородатого посадим в кошевые!

ПЕЧЕРИЦА. Не хотим Бородатого! К ебене матери Бородатого!

ТАРАС. Кричите Кирдягу!

РЕМЕНЬ. Кирдягу! Кирдягу! Бородатого, Бородатого! Кирдягу, Кирдягу!

ГУСКА. Шила!

БОВДЮГ. К черту с Шилом! Кирдягу!

Все кандидаты, услышав произнесенными свои имена, тотчас же вышли из толпы.

ГУСКА. Кирдягу! Кирдягу! Бородатого!

ШИЛО. Ступайте за Кирдягою!

КИРДЯГА. Что, панове, что вам нужно?

КОЗОЛУП. Иди, тебя выбрали в кошевые!

КИРДЯГА. Помилосердствуйте, панове! Где мне быть достойну такой чести! Где мне быть кошевым! Да у меня и разума не хватит к отправлению такой должности. Будто уже никого лучшего не нашлось в целом войске?

ТАРАС. Ступай же, говорят тебе!

Двое из них схватили Кирдягу под руки, и как он ни упирался ногами, но был притащен на площадь, сопровождаемый бранью, пинками и увещаньями:

ТОВКАЧ. Не пяться же, чертов сын! Принимай же честь, собака, когда тебе дают ее!

ТАРАС. Что, панове, согласны ли вы, чтобы сей казак был у нас кошевым?

КОЗОЛУП. Все согласны!

Один из старшин взял палицу и поднес ее новоизбранному кошевому. Кирдяга, по обычаю, тотчас же отказался. Старшина поднес в другой раз; Кирдяга отказался и в другой раз и потом уже, за третьим разом, взял палицу.

Тогда выступило четверо казаков и, взявши каждый в руки земли, которая на ту пору от бывшего дождя растворилась в грязь, положили ее ему на голову.

Мокрая земля стекла с его головы, потекла по усам и по щекам и все лицо замарала ему грязью. Но Кирдяга стоял, не двигаясь с места, и благодарил казаков за оказанную честь.

Толпа разбрелась праздновать избранье, и поднялась гульня, какой еще не видывали дотоле Остап и Андрий. Винные шинки были разбиты, мед, горелка и пиво забирались просто, без денег; шинкари были уже рады и тому, что сами остались целы. Вся ночь прошла в криках и песнях, славивших подвиги, - и взошедший месяц долго еще видел толпу музыкантов, проходивших по улицам с бандурами, турбанами, круглыми балалайками.

Наконец хмель и утомленье стали одолевать головы. И то там, то в другом месте падал на землю казак. И заснула почти вся Сечь. Только трезвый народ собрался около старца бандуриста и слушали, как слепец играл на бандуре. Еще таких чудных песен и так хорошо не пел ни один бандурист ...

БАНДУРИСТ. Жило два козака: Иван да Петро. Жили они, как брат с братом. „Гляди, Иван, все пополам: когда кому веселье - веселье и другому; когда кому горе - горе и обоим; когда кому добыча - пополам добычу“. И все, что ни доставали козаки, все делили пополам; угоняли ли чужой скот или коней, все делили пополам. Вот объявил король, что, если сыщется смельчак и приведет к нему турецкого пашу живого или мертвого, он даст ему одному столько жалованья, сколько дает на все войско. И вот уже Иван ведет пашу арканом за шею к королю. „Бравый молодец!“ - сказал король и приказал выдать ему одному такое жалованье, какое получает все войско; и приказал отвесть ему земли там, где он задумает себе, и дать скота, сколько пожелает. Как получил Иван жалованье от короля, в тот же день разделил все поровну между собою и Петром. Взял Петро половину королевского жалованья, но затаил глубоко на душе месть. Ехали они оба на жалованную королем землю. Посадил козак Иван с собою на коня сына, привязав его к себе. Младенец заснул, стал дремать и сам Иван. По-над самым провалом дорога. Стал бережно ступать конь с дремавшим козаком. Рядом ехал Петро, весь дрожал и притаил дух от радости. Оглянулся и толкнул названого брата в провал. И конь с козаком и младенцем полетели в провал. Ухватился козак за сук. Стал он карабкаться, с сыном за плечами, вверх, поднял глаза и увидел, что Петро наставил пику, чтобы столкнуть его назад. „Боже Ты мой праведный, лучше б мне не подымать глаз, чем видеть, как родной брат наставляет пику столкнуть меня ... Брат мой милый! Коли меня пикой, когда уже мне так написано на роду, но возьми сына! Чем безвинный младенец виноват, чтобы ему пропасть такою лютой смертью?“ Засмеялся Петро и толкнул его пикой, и козак с младенцем полетел на дно. Забрал себе Петро все добро и стал жить, как паша. А как умер Петро, призвал Бог души обоих братьев, Петра и Ивана, на суд.  «Иван! Выбери ты сам брату грешнику казнь!» - сказал Бог. И сказал Иван: «Сей человек предал брата, как Иуда, и лишил меня моего рода и потомства. А человек без рода и потомства, что хлебное семя, кинутое в землю и пропавшее даром в земле. Сделай же, Боже, так, чтобы все потомство его не имело на земле счастья! Чтобы последний в роде был такой злодей, какого еще и не бывало на свете! И от каждого его злодейства чтобы деды и прадеды его не нашли бы покоя в гробах и, терпя муку подымались бы из могил! А Иуда Петро чтобы не в силах был подняться и оттого терпел бы муку еще горшую! И ел бы, как бешеный, землю, и корчился бы под землею! И когда придет час меры в злодействах тому человеку, подыми меня, Боже, из того провала на коне на самую высокую гору, и пусть придет он ко мне, брошу я его с той горы в провал, и все мертвецы, его деды и прадеды, где бы ни жили при жизни, чтобы все потянулись от разных сторон земли грызть его за те муки, что он наносил им, и вечно бы его грызли! А Иуда Петро чтоб не мог подняться с земли, чтобы рвался грызть, но грыз бы самого себя, а кости его росли бы, чем дальше, больше, чтобы чрез то еще сильнее становилась его боль. Та мука для него будет самая страшная: ибо для человека нет большей муки, как хотеть отмстить и не мочь отмстить ...»

Девятая картина

Андрий не спал, стоял, смотрел на темное небо и мечтал.

ОСТАП.Ты что, брат, не спишь?

АНДРИЙ. Панночка моя, слышишь ли ты меня? Далеко ли ты?

ПАННОЧКА. Слышу, любимый мой, тут я …

Темнота

Конец первого действия

ВТОРОЕ ДЕЙСТВИЕ

Первая картина

Казаки собрались на площади.

КИРДЯГА. Позвольте, панове запорожцы, речь держать!

ШИЛО. Держи!

КИРДЯГА. Многие запорожцы позадолжали в шинки жидам. Есть много хлопцев, которые и в глаза не видали, что такое война, тогда как молодому человеку, и сами знаете, панове, без войны не можно пробыть. Какой и запорожец из него, если он еще ни разу не бил бусурмана? Так я веду речь эту не к тому, чтобы начать войну с бусурманами: мы обещали султану мир, и нам бы великий был грех, потому что мы клялись по закону нашему. Да, так видите, панове, что войны не можно начать: рыцарская честь не велит. Как думаете, панове?

ШИЛО. Веди, веди всех! За веру готовы положить головы.

КИРДЯГА. Позвольте, панове, еще одну речь держать! Когда так, то пусть будет так. Глас народа — глас Божий. Уж умнее того нельзя выдумать, что весь народ выдумал. А я, пожалуй, я рад, я слуга вашей воли. А с чем приехали?

РЕМЕНЬ. С бедою! Позвольте, панове запорожцы, речь держать!

КОЗОЛУП. Говори!

РЕМЕНЬ. А вы разве ничего не слыхали о том, что делается в гетманщине?

БОВДЮГ. А что?

РЕМЕНЬ. Э! Что? Видно, вам татарин заткнул клейтухом уши, что вы ничего не слыхали.

ШИЛО. Говори же, что там делается?

РЕМЕНЬ. А то делается, что и родились и крестились, еще не видали такого.

КОЗОЛУП. Да говори нам, что делается, собачий сын!

РЕМЕНЬ. Такая пора теперь завелась, что уж церкви святые теперь не наши.

БОВДЮГ. Как не наши?

РЕМЕНЬ. Теперь у жидов они на аренде. Если жиду вперед не заплатишь, то и обедни нельзя править. И если рассобачий жид не положит значка нечистою своею рукою на святой пасхе, то и святить пасхи нельзя.

КОЗОЛУП. Врет он, паны-браты, не может быть того, чтобы нечистый жид клал значок на святой пасхе.

РЕМЕНЬ. Слушайте! Еще не то расскажу: и ксендзы ездят теперь по всей Украине в таратайках. Да не то беда, что в таратайках, а то беда, что запрягают уже не коней, а православных христиан.

ПЕЧЕРИЦА. Слушайте! Еще не то расскажу: уже, говорят, жидовки шьют себе юбки из поповских риз. Вот какие дела водятся на Украине, панове! А вы тут сидите на Запорожье да гуляете, да, видно, татарин такого задал вам страху, что у вас уже ни глаз, ни ушей, ничего нет, и вы не слышите, что делается на свете.

КИРДЯГА. Стой! А что ж вы, так бы и этак поколотил бы черт вашего батьку, что ж вы делали сами? Разве у вас сабель не было? Как же вы попустили такому беззаконию?

РЕМЕНЬ. Э, как попустили? А попробовали бы вы, когда пятьдесят тысяч одних ляхов, да и, нечего греха таить, были тоже собаки и между нашими - уж приняли их веру.

КИРДЯГА. А гетман ваш, а полковники что делали?

ПЕЧЕРИЦА. А так, что уж теперь гетман, зажаренный в медном быке, лежит в Варшаве, а полковничьи руки и головы развозят по ярмаркам напоказ всему народу. Вот что наделали полковники!

Всколебалась толпа. Сначала пронеслось по всему берегу молчание, подобное тому, как бывает перед свирепою бурею, а потом вдруг поднялись речи, и весь заговорил берег:

БУЛЬБА. Как! Чтобы жиды держали на аренде христианские церкви! Чтобы ксендзы запрягали в оглобли православных христиан! Как! Чтобы попустить такие мучения на русской земле от проклятых недоверков! Чтобы вот так поступали с полковниками и гетманом!

КОЗОЛУП. Да не будет же сего, не будет! Перевешать всю жидову!

ШИЛО. Пусть же не шьют из поповских риз юбок своим жидовкам! Пусть же не ставят значков на святых пасхах! Перетопить их всех, поганцев, в Днепре! Перерезать всех жидов!

Бедные сыны Израиля прятались в пустых бочках, в печках и даже запалзывали под юбки своих жидовок, но казаки везде их находили.

ЯНКЕЛЬ. Ясновельможные паны! Слово только дайте нам сказать, одно слово! Мы такое объявим вам, что еще никогда не слышали, такое важное, что не можно сказать, какое важное!

БУЛЬБА. Ну, пусть скажут!

ЯНКЕЛЬ. Ясные паны! Таких панов еще никогда не видывано, ей-Богу, никогда! Таких добрых, хороших и храбрых не было еще на свете! Как можно, чтобы мы думали про запорожцев что-нибудь нехорошее! Те совсем не наши, те, что на Украине! Ей-Богу, не наши! Мы никогда еще не снюхивались с неприятелями, а католиков мы и знать не хотим: пусть им черт приснится! Мы с запорожцами как братья родные…

РЕМЕНЬ. Как? Чтобы запорожцы были с вами братья? Не дождетесь, проклятые жиды! В Днепр их, панове, всех потопить, поганцев!

Жидов расхватали по рукам и начали швырять в волны. Бедный Янкель выскочил из кафтана, схватил за ноги Бульбу и жалким голосом молил:

ЯНКЕЛЬ. Великий господин, ясновельможный пан! Я знал и брата вашего, покойного Дороша! Был воин на украшенье всему рыцарству. Я ему восемьсот цехинов дал, когда нужно было выкупиться из плена у турка.

БУЛЬБА. Ты знал моего брата?

ЯНКЕЛЬ. Ей-Богу, знал! Великодушный был пан.

БУЛЬБА. А как тебя зовут?

ЯНКЕЛЬ. Янкель.

БУЛЬБА. Хорошо. Повесить жида будет всегда время, когда будет нужно, а на сегодня отдайте его мне. Ну, полезай под телегу, лежи там и не шевелись; а вы, братцы, не выпускайте жида. Осмотритесь, все осмотритесь хорошенько. Исправьте возы и мазницы, испробуйте оружье. Да вот вам, панове, вперед говорю: если кто в походе напьется, то никакого нет на него суда: как собаку, за шеяку повелю его присмыкнуть до обозу, как собака, будет он застрелен на месте и кинут без всякого погребенья птицам, потому что пьяница в походе недостоин христианского погребенья. Молодые, слушайте во всем старых! Ну, за дело, за дело, хлопцы, да не торопясь, хорошенько принимайтесь за дело!

Когда тронулся табор и потянулся из Сечи, все запорожцы обратили головы назад:

КИРДЯГА. Прощай, Сечь, наша мать! Пусть же тебя хранит Бог от всякого несчастья!

Тарас Бульба увидел Янкеля и, подъехав к нему на коне, сказал:

БУЛЬБА. Дурень, что ты здесь сидишь? Разве хочешь, чтобы тебя застрелили, как воробья?

ЯНКЕЛЬ. Пусть пан только молчит и никому не говорит, между казацкими возами есть один мой воз. Я везу всякий нужный запас для казаков и по дороге буду доставлять всякий провиант по такой дешевой цене, по какой еще ни один жид не продавал, ей-Богу, так, ей-Богу, так.

БУЛЬБА. Дивлюсь я жидовской натуре. Едем!

Тарас Бульба отъехал к табору.

Вторая картина

Всюду пронеслись слухи: «Запорожцы! Показались запорожцы!» Все, что могло спасаться, спасалось, все подымалось и разбегалось.

БУЛЬБА. Любо мне видеть, как оба сына мои одни из первых. Ну, Остап! Крепостью дышит твое тело, и рыцарские качества словно широкая сила льва. О, да этот будет со временем добрый полковник! Ей-ей, будет добрый полковник, да еще такой, что и батьку за пояс заткнет! И Андрий добрый - враг бы не взял его! - вояка! Не Остап, а добрый, добрый также вояка!

КИРДЯГА. Войско пойдет на город Дубно, где много казны и богатых обывателей. Ничего, паны-братья, мы отступим, - но будь я поганый татарин, а не христианин, если мы выпустим их хоть одного из города! Пусть их, собаки, все передохнут с голоду! А ну, удвоить порцию вина, и отдыхать, а утром мы их возьмем!

ОСТАП. Не нравится мне такая жизнь

АНДРИЙ. Да и мне скучно. Чего спать? Наступать надо.

БУЛЬБА. Терпи, казак, атаман будешь! Есаулы привезли благословенье от вашей старухи матери и каждому по кипарисному образу из Межигорского киевского монастыря. Наденьте на себя эти святые образа, припомните мать.

ОСТАП. Что-то пророчит и говорит это благословенье? Благословенье ли на победу над врагом и потом веселый возврат в отчизну с добычей и славой, на вечные песни бандуристам, или же?..

АНДРИЙ. Неизвестно будущее, и стоит оно пред человеком подобно осеннему туману, поднявшемуся из болот: безумно летают в нем вверх и вниз, черкая крыльями, птицы, не распознавая в очи друг друга, голубка - не видя ястреба, ястреб - не видя голубки, и никто не знает, как далеко летает от своей погибели …

БУЛЬБА. Ложитесь почивать.

Над огнем вились вдали птицы, казавшиеся кучею темных мелких крестиков на огненном поле. Обложенный город, казалось, уснул. Андрий обошел казацкие ряды. Костры, у которых сидели сторожа, готовились ежеминутно погаснуть, и самые сторожа спали.

АНДРИЙ. Все сторожа спят. Хорошо, что нет близко никакого сильного неприятеля и некого опасаться.

Наконец и сам подошел он к одному из возов, взлез на него и лег на спину, подложивши себе под голову сложенные назад руки.

ТАТАРКА. Пан!

АНДРИЙ. Кто ты? Сгинь с глаз, коли живой человек, убью с одного прицела!

ТАТАРКА. Два года назад тому мы виделись, в Киеве.

АНДРИЙ. Ты - служанка панночки, воеводиной дочки! Скажи, отчего, как ты здесь? Где панночка, жива ли еще она?

ТАТАРКА. Она теперь в городе.

АНДРИЙ. В городе? Отчего ж она в городе?

ТАТАРКА. Оттого, что сам старый пан в городе: он уже полтора года как сидит воеводой в Дубне.

АНДРИЙ. Что ж она, замужем? Да говори же, что она теперь?..

ТАТАРКА. Она другой день ничего не ела. Ни у кого из городских жителей нет уже давно куска хлеба, все едят землю. Панночка видела тебя с городского валу вместе с запорожцами. Она сказала мне: «Ступай, скажи: если помнит меня, чтобы пришел, проси и хватай его за колена и ноги: у него также есть старая мать, чтоб ради ее дал хлеба!»

АНДРИЙ. Но как ты пришла?

ТАТАРКА. Подземным ходом.

АНДРИЙ. Разве есть подземный ход?

ТАТАРКА. Ты не выдашь?

АНДРИЙ. Клянусь Крестом Святым!

ТАТАРКА. Спустясь в яр и перейдя проток, так, где тростник. Ход ведет в город. Прямо к городскому монастырю.

АНДРИЙ. Хорошо. Стой здесь, возле воза, или, лучше, ложись на него: тебя никто не увидит, все спят, я сейчас ворочусь.

Он бросился к возу и схватил несколько больших черных хлебов под руку.

Каши два казана было, нету. Запорожцы как дети: коли мало - съедят, коли много - тоже ничего не оставят. На возу у отца был мешок с белым хлебом …

Андрий схватил мешок одной рукой и дернул его вдруг так, что голова Остапа упала на землю, а он сам вскочил впросонках и, сидя с закрытыми глазами, закричал что было мочи:

ОСТАП. Держите, держите чертова ляха! Да ловите коня, коня ловите!

АНДРИЙ. Замолчи, я тебя убью!

Но Остап пустил такой храп, что от дыхания шевелилась трава, на которой он лежал. Бульба как будто проснулся.

БУЛЬБА. Андрий? С тобою баба! Ей, отдеру тебя, вставши, на все бока! Не доведут тебя бабы до добра!

АНДРИЙ. Батька, спи дальше, тебе приснилось …

Татарка стояла перед ним, закутанная в покрывало.

ТАТАРКА. Дай мне кусок хлеба!

АНДРИЙ. Держи! Идем! Все спят, не бойся! Подымешь ли ты хоть один из этих хлебов, если мне будет несподручно захватить все? Идем!

Третья картина

Андрий шел за татаркою, таща на себе мешки хлеба.

ТАТАРКА. Скоро нам будет светло, мы подходим к месту, где поставила я светильник. Тут везде мертвые. Умерли от голода …

АНДРИЙ. Неужели они не нашли, чем пробавить жизнь? Если человеку приходит последняя крайность, тогда, делать нечего, он должен питаться тем, чем дотоле брезгал: он может питаться теми тварями, которые запрещены законом, все может пойти в снедь.

ТАТАРКА. Все переели, всю скотину: ни коня, ни собаки, ни даже мыши не найдешь во всем городе. У нас в городе никогда не водилось никаких запасов: все привозилось из деревень.

АНДРИЙ. Но как, умирая такою лютою смертью, вы все еще думаете оборонить город?

ТАТАРКА. Вчера утром полковник, который в Бужанах, пустил в город ястреба с запиской, чтобы не отдавали города: что он идет на выручку со своим полком. И теперь всякую минуту ждут их… Но вот, слава Богу, мы пришли к дому.

Перед ними показалась маленькая железная дверь.

Андрий ударил сильно в дверь. Дверь открылась. Он увидел женщину, застывшую в каком-то быстром движенье. Будто вся фигура ее хотела броситься к нему и вдруг остановилась.

ПАННОЧКА. Я не в силах ничем возблагодарить тебя. Один Бог может вознаградить тебя, не мне, слабой женщине …

Татарка уже успела нарезать ломтями принесенный хлеб, несла его на золотом блюде и поставила перед своею панною. Красавица взглянула на нее, на хлеб и возвела очи на Андрия.

ПАННОЧКА. А мать? Ты отнесла ей хлеба? А отцу?

ТАТАРКА. Отнесла. Отец сказал, что придет сам благодарить рыцаря.

Она взяла хлеб и поднесла его ко рту. Он схватив ее за руку, закричал:

АНДРИЙ. Довольно, не ешь! Ты так долго не ела, тебе хлеб будет теперь ядовит.

И она опустила тут же свою руку.

Царица! Что тебе нужно, чего ты хочешь? Прикажи! Задай службу самую невозможную, какая только есть на свете, я побегу исполнить ее! Скажи мне сделать то, чего не в силах сделать ни один человек, - я исполню, я погублю себя. Погублю! И погубить себя для тебя, клянусь Святым Крестом, мне так сладко… От всего откажусь, кину, брошу, сожгу, затоплю, если только ты вымолвишь одно слово или хотя только шевельнешь своею тонкою черною бровью! Но знаю, что несу глупые речи, что не мне, проведшему жизнь в бурсе и на Запорожье, говорить так. Вижу, что ты иное творенье Бога, нежели все мы, и далеки пред тобою другие боярские жены и дочери-девы.

ПАННОЧКА. Твой отец, братья и вся отчизна твоя стоят позади суровыми мстителями, страшны запорожцы, лютой смерти обрекли они мой город …

АНДРИЙ. Скажи мне одно слово! Отчего же ты так печальна?

ПАННОЧКА. Стоило мне только махнуть рукой, и любой красивейший, прекраснейший лицом и породою князь, стал бы моим супругом. И ни к одному из них не причаровала судьба моего сердца, а причаровала мое сердце к чуждому, ко врагу нашему. За что же ты, Пречистая Божья Матерь, за какие грехи, за какие тяжкие преступленья так неумолимо и беспощадно гонишь меня? Нужно, чтобы перед концом своим мне довелось увидеть и услышать слова и любовь, какой не видала я. Нужно, чтобы он речами своими разодрал на части мое сердце, чтобы еще жальче было мне моей молодой жизни, чтобы еще страшнее казалась мне смерть моя и чтобы еще больше, умирая, попрекала я тебя, свирепая судьба моя, и тебя, прости мое прегрешение, Святая Божья Матерь!

АНДРИЙ. Не можно, не быть тому, чтобы красивейшая и лучшая из жен понесла такую горькую часть. Нет, ты не умрешь, не тебе умирать, клянусь моим рождением и всем, что мне мило на свете! Если же будет уже так, то мы умрем вместе, и прежде умру я, умру перед тобой, у твоих прекрасных колен, и разве уже мертвого меня разлучат с тобою.

ПАННОЧКА. Знаю, что тебе нельзя любить меня, знаю я, какой долг и завет твой: тебя зовут отец, товарищи, отчизна, - а мы враги тебе.

АНДРИЙ. А что мне отец, товарищи, отчизна? Нет у меня никого! Кто сказал, что моя отчизна Украина? Кто дал мне ее в отчизны? Отчизна есть то, чего ищет душа наша, что милее для нее всего. Отчизна моя - ты! Вот моя отчизна! И понесу я отчизну эту в сердце моем, понесу ее, пока станет моего веку, и посмотрю, пусть кто-нибудь из казаков вырвет ее оттуда! И все, что ни есть, продам, отдам, погублю за такую отчизну!

В это время вбежала к ним с радостным криком татарка.

ТАТАРКА. Спасены! Наши вошли в город, привезли хлеба, пшена, муки и связанных запорожцев!

Четвертая картина

Тарас спрашивал у каждого: не видали ли Андрия?

БУЛЬБА. Думать не могу придумать, куда бы девался Андрий? Полонили ли его вместе с другими и связали сонного? Только нет, не таков Андрий, чтобы отдался живым в плен. Между убитыми казаками тоже его не видно.

ЯНКЕЛЬ. Пан! Пан полковник, я был в городе, пан полковник!

БУЛЬБА. Какой же враг тебя занес туда?

ЯНКЕЛЬ. Я как только услышал я, на заре шум, и казаки стали стрелять, я ухватил кафтан и, не надевая его, побежал туда бегом, дорогою уже надел его в рукава, потому что хотел поскорей узнать, отчего шум, отчего казаки на самой заре стали стрелять. Я взял и прибежал к самым городским воротам в то время, когда последнее войско входило в город. Гляжу, впереди отряда пан хорунжий Галяндович. Он человек мне знакомый: еще с третьего года задолжал сто червонных. Я за ним, будто бы затем, чтобы выправить с него долг, и вошел вместе с ним в город.

БУЛЬБА. Как же ты вошел в город, да еще и долг хотел выправить? И не велел он тебя тут же повесить, как собаку?

ЯНКЕЛЬ. А ей-Богу, хотел повесить, уже было его слуги совсем схватили меня и закинули веревку на шею, но я взмолился пану, сказал, что подожду долгу, сколько пан хочет, и пообещал еще дать взаймы, как только поможет мне собрать долги с других рыцарей, ибо у пана хорунжего, я все скажу пану, нет ни одного червонного в кармане, хоть у него есть и хутора, и усадьбы, и четыре замка, а грошей у него так, как у казака, ничего нет.

БУЛЬБА. Что ж ты делал в городе? Видел наших?

ЯНКЕЛЬ. Как же, наших там много: Ицка, Рахум, Самуйло, Хайвалох, еврей-арендатор…

БУЛЬБА. Пропади они, собаки! Что ты мне тычешь свое жидовское племя! Я тебя спрашиваю про наших запорожцев.

ЯНКЕЛЬ. Наших запорожцев не видал, а видал одного пана Андрия.

БУЛЬБА. Андрия видел? Где видел его? В подвале? В яме? Обесчещен? Связан?

ЯНКЕЛЬ. Кто же бы смел связать пана Андрия? Теперь он такой важный рыцарь… И наплечники в золоте, и на поясе золото, и везде золото, и все золото! Так, как солнце взглянет весною, когда в огороде всякая пташка пищит и поет и всякая травка пахнет, так и он весь сияет в золоте, и коня ему дал воевода самого лучшего под верх: два ста червонных стоит один конь. И сам разъезжает, и другие разъезжают, и он учит, и его учат: как наибогатейший польский пан!

БУЛЬБА. Зачем же он надел чужое одеянье? Кто ж его принудил?

ЯНКЕЛЬ. Я ж не говорю, чтобы его кто принудил. Разве пан не знает, что он по своей воле перешел к ним?

БУЛЬБА. Кто перешел?

ЯНКЕЛЬ. А пан Андрий.

БУЛЬБА. Куда перешел?

ЯНКЕЛЬ. Перешел на их сторону. Он уже теперь совсем ихний.

БУЛЬБА. Врешь, свиное ухо!

ЯНКЕЛЬ. Как же можно, чтобы я врал? Дурак я разве, чтобы врал? На свою бы голову я врал? Разве я не знаю, что жида повесят, как собаку, коли он соврет перед паном.

БУЛЬБА. Так это выходит, он, по-твоему, продал отчизну и веру?

ЯНКЕЛЬ. Я же не говорю этого, чтобы он продал что, я сказал только, что он перешел к ним.

БУЛЬБА. Врешь, чертов жид! Такого дела не было на христианской земле!

ЯНКЕЛЬ. Пусть трава порастет на пороге моего дома, если я путаю! Пусть всякий наплюет на могилу отца, матери, свекра, и отца отца моего, и отца матери моей, если я путаю. Если пан хочет, я даже скажу, и отчего он перешел к ним.

БУЛЬБА. Отчего?

ЯНКЕЛЬ. У воеводы есть дочка-красавица, святой Боже! какая красавица!

Здесь жид постарался, как только мог, выразить в лице своем красоту, расставив руки, прищурив глаз и покрививши набок рот, как будто чего-нибудь отведавши.

БУЛЬБА. Ну, так что же из того?

ЯНКЕЛЬ. Он для нее и сделал все и перешел. Коли человек влюбится, то он все равно что подошва, которую, коли размочишь в воде, возьми согни - она и согнется. Слушай, пан, я расспросил все у служанки-татарки, она говорит: «Будет свадьба сейчас, как только прогонят запорожцев. Пан Андрий обещался прогнать запорожцев».

БУЛЬБА. И ты не убил тут же на месте его, чертова сына?

ЯНКЕЛЬ. За что же убить? Он перешел по доброй воле. Чем человек виноват: там ему лучше, туда и перешел.

БУЛЬБА. И ты видел его в самое лицо?

ЯНКЕЛЬ. Ей-Богу, в самое лицо! Такой славный вояка! Дай ему Бог здоровья, меня тотчас узнал, и когда я подошел к нему, тотчас сказал …

БУЛЬБА. Что ж он сказал?

ЯНКЕЛЬ. Он сказал: «Янкель!» А я: «Пан Андрий!» - говорю. «Янкель, скажи отцу, скажи брату, скажи казакам, скажи запорожцам, скажи всем, что отец - теперь не отец мне, брат - не брат, товарищ - не товарищ, и что я с ними буду биться со всеми, со всеми буду биться!»

БУЛЬБА. Врешь, чертов Иуда! Врешь, собака! Ты и Христа распял, проклятый Богом человек! Я тебя убью, сатана! Утекай отсюда, не то тут же тебе и смерть! Что же это творится? Погиб казак! Пропал для всего казацкого рыцарства! Не видать ему больше ни Запорожья, ни отцовских хуторов своих, ни церкви Божией. И Украине не видать тоже храбрейшего из своих детей, взявшихся защищать ее. Ах, Боже ты мой! Вырву клок из седой своей чупрыны и прокляну и день, и час, в который породил на позор себе такого сына … Остап, слышишь ли ты меня?!

Испуганный жид припустился тут же во все лопатки. Долго еще бежал он без оглядки между казацким табором и потом далеко по всему чистому полю, хотя Тарас вовсе не гнался за ним.

Пятая картина

Тарас видел, как смутны стали казацкие ряды и как уныние, неприличное храбрым, стало тихо обнимать казацкие головы. В возе были все баклаги и бочонки старого доброго вина, которое долго лежало у Тараса в погребах. Слуги бросились к возам, палашами перерезывали крепкие веревки, снимали толстые воловьи кожи и попоны и стаскивали с воза баклаги и бочонки.

БУЛЬБА. А берите все, все, сколько ни есть, берите, что у кого есть: ковш или черпак, которым поит коня, рукавицу или шапку, а коли что, то и просто подставляй обе горсти.

И казаки все, сколько ни было, брали, у кого был ковш, у кого черпак, которым поил коня, у кого рукавица, у кого шапка, а кто подставлял и так обе горсти.

Я угощаю вас, паны-братья, не в честь того, что вы сделали меня своим атаманом, как ни велика подобная честь, не в честь также прощанья с нашими товарищами: нет, в другое время прилично то и другое, не такая теперь перед нами минута. Перед нами дело великой казацкой доблести! Итак, выпьем, товарищи, разом, выпьем наперед всего за святую православную веру. Да уже вместе выпьем и за нашу собственную славу, чтобы сказали внуки и сыны тех внуков, что были когда-то такие, которые не постыдили товарищества и не выдали своих. Так за веру, пане-братове, за веру.

ВСЕ. За веру! За Сечь!

БУЛЬБА. Теперь последний глоток за славу и всех христиан, какие живут на свете!

ВСЕ. За всех христиан, какие ни есть на свете!

БУЛЬБА. Что такое есть наше товарищество? Вы слышали от отцов и дедов, в какой чести у всех была земля наша: и грекам дала знать себя, и с Царьграда брала червонцы, и города были пышные, и храмы, и князья, князья русского рода, свои князья, а не католические недоверки. Все взяли бусурманы, все пропало, только остались мы, сирые, да так же как и мы, сирая земля наша! Породниться родством по душе, а не по крови, может один только человек. Бывали и в других землях товарищи, и там люди! И разговоришься с ним, как с своим, а как дойдет до того, чтобы поведать сердечное слово, - видишь: нет! Такие же люди, да не те! Нет, братцы. Так любить, как русская душа, любить не то чтобы умом или чем другим, а всем, чем дал Бог, что ни есть в тебе! Нет, так любить никто не может! Знаю, подло завелось теперь в земле нашей. Милость чужого короля, да и не короля, а паскудная милость польского магната, который желтым чеботом своим бьет их в морду, дороже для них всякого братства. Но у последнего подлюки, каков он ни есть, хоть весь извалялся он в саже и в поклонничестве, есть и у того, братцы, крупица русского чувства. И проснется он когда-нибудь, и ударится он, горемычный, об полы руками. Пусть же знают они все, что такое значит в Русской земле товарищество. Уже если на то пошло, чтобы умирать, так никому ж из них не доведется так умирать! Не хватит у них на то мышиной натуры их! А что, паны, есть еще порох в пороховницах? Не ослабела ли казацкая сила? Не гнутся ли казаки?

ВСЕ. Есть еще, батько, порох в пороховницах, не ослабела еще казацкая сила, еще не гнутся казаки!

БУЛЬБА. Ну, вперед! Бей нехристей!

Началась битва. Уже редели казацкие ряды, многих недосчитывались, но держались еще казаки.

ВСЕ. Вот и наша победа!

БУЛЬБА. Ну, нет, еще не совсем победа!

Впереди ляхов несся витязь всех бойчее. Так и летели черные волосы из-под его шапки, вился завязанный на руке дорогой шарф, шитый руками первой красавицы. Так и оторопел Тарас, когда увидел, что это был Андрий.

АНДРИЙ. Бей проклятых запорожцев! Руби направо и налево!

БУЛЬБА. Как? Своих? Своих? Чертов сын, своих бьешь? Эй, хлопьята! Заманите мне только его к лесу, заманите мне только его!

И вызвалось тот же час тридцать быстрейших казаков заманить его, пустились на конях прямо наперерез. Разогнался на коне Андрий, как вдруг чья-то сильная рука ухватила за повод его коня. Оглянулся Андрий: перед ним Тарас!

АНДРИЙ. Батька, ты?!

БУЛЬБА. Что ты дрожишь всем телом, как школьник, что ты стал бледен, сынку? Будто бурсак, неосторожно задравший своего товарища и получивший за то от него удар линейкою по лбу, вспыхивает, как огонь, бешеный вскакивает с лавки и гонится за испуганным товарищем своим, готовый разорвать его на части, и вдруг наталкивается на входящего в класс учителя. Вмиг притихает бешеный порыв и упадает бессильная ярость. Так и ты? Что, сынку, вдруг пропал твой гнев?  

АНДРИЙ. Батька, я для моей панночки готов на всё ...

БУЛЬБА. Вот как? На всё готов? А поворотись-ка, сынку? Экий ты смешной какой …

АНДРИЙ. Батька …

БУЛЬБА. Ну, что ж мы теперь будем делать? Что стоишь, потупивши в землю очи? Что, сынку? Помогли тебе твои ляхи? Так продать? Продать веру? Продать своих? Стой же, слезай с коня! Стой и не шевелись! Я тебя породил, я тебя и убью!

Бледен был Андрий, видно было, как тихо шевелились уста его и как он произносил чье-то имя.

Чье имя ты повторяешь перед смертью? Не имя отчизны или матери, или брата, а имя твоей прекрасной полячки? Так умри же с ним ...

Остановился сыноубийца и глядел долго на бездыханный труп.

Как хлебный колос, подрезанный серпом, как молодой барашек, почуявший под сердцем смертельное железо, повис ты головой и повалился на траву, не сказавши ни одного слова. Ты и мертвый прекрасен, Андрий: мужественное лицо твоё, еще исполненное силы и непобедимого очарованья, еще выражает чудную красоту. Черные брови, как траурный бархат, оттеняют побледневшие черты. Чем бы не казак? И станом высокий, и чернобровый, и лицо как у дворянина, и рука была крепка в бою! Пропал! Пропал бесславно, как подлая собака!

ОСТАП. Батько, что ты сделал? Это ты убил его? Жалко мне брата ... Предадим же, батько, его честно земле, чтобы не наругались над ним враги и не растаскали бы его тела хищные птицы.

БУЛЬБА. Погребут его и без нас! Будут у него плакальщики и утешницы! Кинем его на расхищение волкам-сыромахам.

ОСТАП. Батька, пощади в нем рыцарскую доблесть, ведь храбрый должен уважать её в ком бы то ни было.

ПЕЧЕРИЦА. Беда, атаман, окрепли ляхи, прибыла на подмогу свежая сила!

РЕМЕНЬ. Беда, атаман, новая валит еще сила!

КИРДЯГА. Где ты, батько, ищут тебя казаки! Уж убит куренной атаман Невылычкий, Задорожний убит, Черевиченко убит! Но стоят казаки, не хотят умирать, не увидев тебя в очи, хотят, чтобы взглянул ты на них перед смертным часом!

БУЛЬБА. На коня, Остап! Бог судья пусть будет твоему брату …

Шестая картина

Битва закончилась. Раненый Бульба искал сына.

БУЛЬБА. Где Остап?

ТОВКАЧ. Остапа схватили и связали, и он теперь уже в руках ляхов ...

БУЛЬБА. Вот как … Ладно. Хотя не живого, да довезу его! Не попущу, чтобы ляхи поглумились над казацкою породою, на куски рвали бы тело да бросали бы в воду. Пусть хотя и орел будет выклевывать из твоего лба очи, да пусть же степной наш орел, а не ляшский, не тот, что прилетает из польской земли. Хоть не живого, а довезу тебя до Украины, сын мой, Остап мой ... Что бы ни было, пойду разведать, что он, жив ли он, в могиле или уже и в самой могиле нет его? Слушай, Янкель! Я спас твою жизнь, - тебя бы разорвали, как собаку, запорожцы - теперь твоя очередь, теперь сделай мне услугу!

ЯНКЕЛЬ. Какую услугу? Если такая услуга, что можно сделать, то для чего не сделать?

БУЛЬБА. Не говори ничего. Вези меня в Варшаву. Что бы ни было, а я хочу еще раз увидеть его, сказать ему хоть одно слово.

ЯНКЕЛЬ. В Варшаву? Как в Варшаву? Кому сказать слово?

БУЛЬБА. Ему, Остапу, сыну моему.

ЯНКЕЛЬ. Разве пан не слышал, что уже…

БУЛЬБА. Знаю все: за мою голову дают две тысячи червонных. Знают же они, дурни, цену ей! Я тебе пять тысяч дам. Я бы не просил тебя, я бы сам нашел дорогу в Варшаву, но меня могут как-нибудь захватить проклятые ляхи. А вы, жиды, хоть черта проведете, вы знаете все штуки: вот для чего я пришел к тебе! Сейчас запрягай воз и вези меня!

ЯНКЕЛЬ. А пан думает, что так прямо взял кобылу, запряг, да и: эй, ну пошел, сивка! Думает пан, что можно так, как есть, не спрятавши, везти пана?

БУЛЬБА. Ну, так прячь, прячь, как знаешь. В порожнюю бочку, что ли?

ЯНКЕЛЬ. Ай, ай! А пан думает, разве можно спрятать его в бочку? Пан разве не знает, что всякий подумает, что в бочке горелка? А пан разве не знает, что Бог на то создал горелку, чтобы ее всякий пробовал? Шляхтич будет бежать верст пять за бочкой, продолбит как раз дырочку, тотчас увидит, что не течет, и скажет: «Жид не повезет порожнюю бочку, верно, тут есть что-нибудь! Схватить жида, посадить в тюрьму жида!» Потому что все, что ни есть недоброго, все валится на жида, потому что жида всякий принимает за собаку, потому что думают, уж и не человек, коли жид!

БУЛЬБА. Ну, так положи меня в воз с рыбою!

ЯНКЕЛЬ. Не можно, пан, ей-Богу, не можно! По всей Польше люди голодны теперь, как собаки: и рыбу раскрадут, и пана нащупают.

БУЛЬБА. Так вези меня хоть на черте, только вези!

ЯНКЕЛЬ. Слушай, пан! Вот что мы сделаем. Пан пусть ляжет на дне воза, а верх я закладу кирпичом. Пан здоровый и крепкий с виду, и потому ему ничего, коли будет тяжеленько, а я сделаю в возу снизу дырочку, чтобы кормить пана.

БУЛЬБА. Делай как хочешь, только вези!

И через час воз с кирпичом выехал из Умани, запряженный в две клячи. На одной из них сидел высокий Янкель, и пейсики его развевались из-под по мере того, как он подпрыгивал на лошади.

Седьмая картина

Янкель поворотил, сделавши несколько кругов, в темную узенькую улицу, носившую название Грязной и вместе Жидовской, потому что здесь действительно находились жиды почти со всей Варшавы.

БУЛЬБА. Слушайте, жиды! Вы все на свете можете сделать, жид самого себя украдет, когда захочет украсть. Освободите мне моего Остапа! Все, какие у меня есть кубки и закопанное в земле золото, хату и последнюю одежду продам и заключу с вами контракт, с тем чтобы все, что ни добуду на войне, делить с вами пополам!

ЯНКЕЛЬ. О, не можно, любезный пан, не можно! Три тысячи войска стоят, и завтра их всех будут казнить. А если пан хочет видеться, то завтра нужно рано, так чтобы еще и солнце не всходило. Часовые соглашаются, пятьдесят червонцев я дал каждому …

БУЛЬБА. Веди меня! Пойдем на площадь. Я хочу посмотреть, как его будут мучить.

ЯНКЕЛЬ. Ой, пан, зачем ходить? Ведь нам этим не помочь уже.

БУЛЬБА. Пойдем!

Крыши домов были усеяны народом. Все глазели на то, как ведут на казнь запорожцев.

ДЕВКА. Ах, какое мученье!

ГАЙДУК. Вот это, душечка Юзыся, весь народ, что вы видите, пришел затем, чтобы посмотреть, как будут казнить преступников. А вот тот, душечка, что, вы видите, держит в руках секиру и другие инструменты, то палач, и он будет казнить. И как начнет колесовать и другие делать муки, то преступник еще будет жив, а как отрубят голову, то он, душечка, тотчас и умрет. Прежде будет кричать и двигаться, но как только отрубят голову, тогда ему не можно будет ни кричать, ни есть, ни пить, оттого что у него, душечка, уже больше не будет головы.

ДЕВКА. Ой как страшно и любопытно!

ВСЕ. Ведут! Ведут! Казаки!

Казаки шли с открытыми головами, с длинными чубами. Бороды у них были отпущены.

ОСТАП. Дай же, Боже, чтобы все, какие тут ни стоят еретики, не услышали, нечестивые, как мучится христианин! Чтобы ни один из нас не промолвил ни одного слова!

После этого он приблизился к эшафоту. Тарас стоял в толпе, потупив голову и в то же время гордо приподняв очи, одобрительно только говорил:

БУЛЬБА. Добре, сынку, добре!

Ни крика, ни стона не было слышно от Остапа даже тогда, когда стали перебивать ему на руках и ногах кости. Панянки отворотили глаза свои, но ничто, похожее на стон, не вырвалось из уст его.

БУЛЬБА. Добре, сынку, добре!

ОСТАП. Боже! Что же это?! Все неведомые, все чужие лица! Хоть бы кто-нибудь из близких присутствовал при моей смерти ... Не слышать бы рыданий и сокрушения слабой матери или безумных воплей супруги, исторгающей волосы и биющей себя в белые груди, нет - хотел бы я теперь увидеть твердого мужа, который бы разумным словом освежил его и утешил при кончине!

БУЛЬБА. Добре, сынку, добре!

ОСТАП. Батько! Где ты? Слышишь ли ты все это?

БУЛЬБА. Слышу, сынку, слышу!

И весь миллион народа в одно время вздрогнул. Часть всадников бросилась рассматривать толпы народа. Янкель побледнел как смерть, и, когда всадники немного отдалились от него, он со страхом оборотился назад, чтобы взглянуть на Тараса, но Тараса уже возле него не было: его и след простыл.

Восьмая картина

Отыскался след Тарасов.

ГАЙДУК. Слушайте, вы, русские свиньи! Польский гетман обещал полное удовлетворение во всем со стороны короля и государственных чинов и возвращение всех прежних прав! Мы отпустим пленных, оставим на свободе все христианские церкви, забудем старую вражду и не будем наносить никакой обиды казацкому воинству.

ВСЕ. Ну дак поверить надо, хватит войны …

БУЛЬБА. Эй, не сделайте такого бабьего дела! Не верьте ляхам: продадут, псяюхи!

Тарас снял с себя турецкую саблю, разломил ее надвое, как трость, и кинул далеко, сказав:

Прощайте же! Помяните мое слово перед смертным часом своим! Думаете, купили спокойствие и мир, думаете, пановать станете? Сдерут с ваших голов кожу! Набьют их гречаною половою, и долго будут возить их по всем ярмаркам! Пропадете в погребах, замурованные в стены, если вас, как баранов, не сварят живыми в котлах. А вы, хлопцы! Кто из вас хочет умирать честной казацкой смертью? Или, может быть, хотите воротиться домой, да оборотиться в недоверков, да возить на своих спинах польских ксендзов?

ВСЕ. За тобою, пане полковнику! за тобою!

БУЛЬБА. А коли за мною, так за мною же! Не попрекнет же никто нас обидной речью! А ну, гайда, хлопцы, в гости к католикам!

И вслед за тем ударил он по коню, и потянулся за ним табор из ста телег. Никто не посмел остановить их. В виду всего воинства уходил полк, и долго еще оборачивался Тарас и все грозил.

Это вам, вражьи ляхи, поминки по Остапе! Стой! Выпала люлька с табаком! Не хочу, чтобы и люлька досталась вражьим ляхам!

Нагнулся Тарас и стал отыскивать в траве свою люльку с табаком. Тут тридцать человек повисло у него по рукам и по ногам.

ЛЯХИ. Попалась ворона! Теперь нужно только придумать, какую бы ему, собаке, лучшую честь воздать! Сжечь его живого в виду всех!

Тут стояло голое дерево, вершину которого разбило громом. Притянули Тараса железными цепями к стволу, гвоздем прибивши ему руки и приподняв его повыше и принялись тут же раскладывать под деревом костер. Но не на костер глядел Тарас. Глядел он в ту сторону, где отстреливались казаки: ему с высоты все было видно как на ладони.

БУЛЬБА. Занимайте, хлопцы, занимайте скорее, горку, что за лесом: туда не подступят они! Вот пропадут, пропадут ни за что!

Но ветер не донес его слов. Говорил он и взглянул вниз, где сверкал Днестр. Он увидел выдвинувшиеся из-за кустарника четыре кормы, собрал всю силу голоса и зычно закричал:

К берегу! К берегу, хлопцы! Спускайтесь подгорной дорожкой, что налево! У берега стоят челны, все забирайте, чтобы не было погони!

На этот раз ветер дунул с другой стороны, и все слова были услышаны казаками.

Прощайте, товарищи! Вспоминайте меня и будущей же весной прибывайте сюда вновь да хорошенько погуляйте! Что, взяли, чертовы ляхи? Думаете, есть что-нибудь на свете, чего бы побоялся казак? Постойте же, придет время, будет время, узнаете вы, что такое православная русская вера! Уже и теперь чуют дальние и близкие народы: подымется из Русской земли свой царь, и не будет в мире силы, которая бы не покорилась ему!..

А уже огонь подымался над костром, захватывал его ноги и разостлался пламенем по дереву…

Да разве найдутся на свете такие огни и муки и сила такая, которая бы пересилила русскую силу!

И погиб Тарас.

Погиб и Бовдюг, сраженный пулей.

БОВДЮГ. Не жаль расстаться с светом! Дай Бог и всякому такой кончины! Пусть же славится до конца века Русская земля! Лети, душа, расскажи старцам там как умеют биться на Русской земле и, еще лучше того, как умеют умирать в ней за святую веру!

И упал Шило, сраженный вражеской саблей.

ШИЛО. Паны-браты, умираю хорошею смертью: семерых изрубил, девятерых копьем исколол, истоптал конем вдоволь, а уж не припомню, скольких достал пулею! Пусть же цветет вечно Русская земля! Казаки! Не выдавайте лучшего цвета вашего войска!

И упал Козолуп, сраженный врагами.

КОЗОЛУП. Благодарю Бога, что довелось мне умереть при глазах ваших! Пусть после нас живут лучше, чем мы, и красуется вечно любимая Христом Русская земля! Ангелы поднимут меня под руки и понесут к небесам. Хорошо будет мне там. Садись, Козолуп, одесную меня, с правой стороны! - скажет мне Христос. - Ты не изменил товариществу, бесчестного дела не сделал, не выдал в беде человека, хранил и сберегал Мою Церковь!».

… Немалая река Днестр, и много на ней заводьев, густых камышей, отмелей и глубокодонных мест. Казаки быстро плыли на узких челнах, дружно гребли веслами, осторожно миновали отмели, всполашивая подымавшихся птиц, и говорили про своего атамана.

Темнота

Занавес

Конец

18 февраля 2022 года,

Египет, отель Стелла Ди Маре Бич

Познавательные статьи:



Формы дистанционного обучения

Передача мяча двумя руками снизу

Значение правильной осанки для жизнедеятельности человека

Основные ошибки при выполнении передач мяча на месте