Стефен Грендон Метель. Мэнли Уэллман В лунном свете

↑

▷ Содержание

⇐ ПредыдущаяСтр 8 из 15Следующая ⇒

Стефен Грендон Метель

Под псевдонимом Стефен Грендон скрывается имя очень известного американского писателя, одного из ведущих авторов романов ужасов, который использует данное прикрытие только для рассказом и повестей о Вампиризме. Большая часть его произведений была широко опубликована или адаптирована для телевидения, но в Америке. Британскому же читателю знакомы лишь отдельные избранные его произведения. В этой антологии мы публикуем его рассказ «Снежная поземка». воистину выдающееся произведение. Рассказ Грендона придает нашей тематике своеобразие: это душераздирающая ситуация, происходящая на фоне снежного бурана, героем же ее перед нами предстает очень необычный персонаж – снежный Вампир.

Затихли шаги приближающейся тетушки Мэри и Клодетта обернулась взглянуть. Тетушка стояла, застыв как изваяние и крепко сжав перед собой трость; ее неподвижный взгляд был устремлен на стеклянные двери, расположенные как раз напротив двери, через которую она вошла.

Клодетта бросила взгляд на сидевшего напротив мужа, тоже наблюдавшего за тетушкой. Выражение его лица ничего ей не подсказывало. Она снова обернулась – тетушка испытующе смотрела на нее холодным молчаливым взором. Клодетта почувствовала себя неуютно.

– Кто раздвинул шторы на окнах с западной стороны?

Услышав голос, Клодетта покраснела.

– Я, тетушка. Извините меня, я забыла о вашем запрете.

Старуха издала странный мычащий звук и снова уставилась на стеклянные двери. Она сделала едва уловимое движение, и служанка Лиза выбежала из тени зала, откуда с крайним неодобрением наблюдала за Клодеттой и ее мужем. Подбежав прямо к окнам на западной стороне, она задернула шторы.

Тетушка Мэри медленно заняла свое место во главе стола. Прислонив трость к боковине стула, она потянула за цепочку у себя на шее, переместив лорнет к себе на колени. Она перевела взгляд с Клодетты на своего племянника Эрнеста.

Затем ее взгляд застыл на пустом стуле с противоположной стороны стола, и она заговорила, казалось, не видя ни Клодетту, ни ее мужа.

– Я запретила вам обоим после захода солнца раздвигать шторы на окнах с западной стороны. И вы должно быть уже заметили, что и вечером и ночью эти окна всегда зашторены. Я специально позаботилась о том, чтобы разместить вас в комнатах с окнами на восток, да и гостиная тоже находится в восточной стороне дома.

– Я уверен, что Клодетта не имела намерения досадить вам, тетушка, – вдруг вмешался Эрнест.

Старуха подняла брови и продолжала бесстрастным голосом:

– Я не считала нужным объяснять причину моей просьбы. И не собираюсь объяснять ее сейчас. Но хочу предупредить, что раздвигая шторы, вы подвергаете себя вполне конкретной опасности. Эрнест знает об этом, а ты, Клодетта, еще нет.

Клодетта озадаченно глянула на мужа. Заметив это, старуха добавила:

– Можете считать меня эксцентричной, выжившей из ума старухой, но я вам советую прислушаться к моим словам.

Неожиданно в комнату вошел молодой человек. Буркнув присутствующим в знак приветствия что-то невнятное, он плюхнулся на свободный стул.

– Опять опоздал, Генри, – произнесла старуха.

Пробубнив что-то в ответ, Генри начал торопливо есть. Старуха вздохнула и тоже наконец приступила к еде, а за ней Клодетта и Эрнест. Старый слуга, все это время стоявший за стулом тетушки Мэри, удалился, не преминув, однако, одарить Генри презрительным взглядом.

Спустя некоторое время Клодетта подняла голову и осмелилась сказать:

– Тетушка Мэри, а вы здесь не настолько оторваны от внешнего мира, как это мне казалось.

– И ты права, дорогуша. С телефоном, машиной и всем прочим. Но вот еще каких-нибудь двадцать лет назад, поверьте мне, дела обстояли совершенно иначе, – улыбнувшись от нахлынувших воспоминаний, она поглядела на Эрнеста. – Твой дедушка был еще жив тогда, и частенько снежные заносы лишали его всякой связи с окружающим миром.

– Там в Чикаго, когда слышишь разговоры о «северных районах» или «висконсинских лесах» кажется, что все это далеко-далеко, – заметила Клодетта.

– В общем-то, это действительно далеко, – встрял в разговор Генри. – Кстати, тетушка, я надеюсь, вы сделали приготовления на тот случай, если нас отрежет на день другой? Кажется, снег собирается, да и по радио обещают метель.

Старуха, хмыкнув, посмотрела на Генри.

– Да ты, Генри, сдается мне, уж как-то слишком обеспокоен. Боюсь, что едва ступив на порог моего дома, ты уже пожалел о своем приезде. Если ты волнуешься по поводу метели, то я прикажу Сэму отвезти тебя в Ваусау, и тогда завтра ты сможешь попасть в Чикаго.

– Да нет же.

Наступило молчание, и тогда старуха тихо позвала Лизу. Служанка вошла в комнату и помогла ей встать со стула, хотя, как Клодетта успела заметить и сказала об этом мужу, тетушка в особой помощи не нуждалась.

У двери тетушка Мэри, невозмутимо грозная, с тростью в одной руке и нераскрытым лорнетом в другой, пожелала всем доброй ночи и исчезла в темной коридоре, откуда послышались удаляющиеся шаги ее и почти безотлучно находившейся при ней служанки. Бо льшую часть времени кроме них двоих в доме никто не жил, и лишь очень непродолжительные наезды ее племянника Эрнеста – «мальчика дорогого Джона» – и Генри, о чьем отце старуха никогда ничего не говорила, скрашивали приятную дремоту их тихого существования. Сэм, обычно ночевавший в гараже, в счет не шел.

Клодетта нервно взглянула на мужа, и тут Генри высказал то, что больше всего занимало их мысли.

– Похоже она сходит с ума, – заметил он бесстрастно.

И не дав Клодетте возможности возразить, поднялся и вышел в гостиную, откуда доносилось передаваемая по радио музыка.

Клодетта бесцельно повертела в руках ложку и наконец вымолвила:

– Эрнест, мне действительно кажется, что она немного не в себе.

Эрнест снисходительно улыбнулся.

– А я так не считаю. У меня есть соображения по поводу того, почему она держит зашторенными окна на западной стороне. Там погиб мой дед: однажды ночью он ослабел от холода и замерз на склоне холма. Не могу сказать точно, как все произошло: в тот день меня здесь не было. И мне кажется, она не любит, когда ей напоминают о его смерти.

– Но откуда тогда исходит опасность, о которой она говорила?

Эрнест пожал плечами.

– Вероятно дело в ней самой – что-то внутри терзает ее, а она в свою очередь терзает нас, – он замолчал на мгновение, а потом добавил. – По-моему, она действительно кажется тебе несколько странной, но такой она и была всегда, сколько я ее помню. В следующий свой приезд ты этого просто не заметишь.

Клодетта поглядела на мужа и наконец произнесла:

– Эрнест, мне не нравится этот дом.

– Чепуха, дорогая. – Эрнест приподнялся со стула, но Клодетта остановила его.

– Послушай, Эрнест. Я совершенно отчетливо помнила, что тетушка Мэри запретила раздвигать шторы, но у меня было такое чувство, что я должна это сделать. Я не хотела, но что-то заставило меня, – голос ее дрожал.

– Но, Клодетта, – спросил Эрнест несколько озабоченно, почему ты раньше мне об этом не сказала?

Она пожала плечами.

– Тетушка могла подумать, что я ищу отговорку.

– Ну, ничего серьезного нет. Ты немного переволновалась, а тебе это вредно. Забудь о случившемся. Думай о чем-нибудь другом. Пойдем послушаем радио.

Они поднялись и вместе направились в гостиную. У двери они столкнулись с Генри. Он отступил немного в сторону и сказал:

– Уж я-то должен был знать, что мы здесь окажемся отрезанными от внешнего мира, – и прежде чем Клодетта успела возразить что-либо, добавил. – Хорошо-хорошо, еще только окажемся. Начинается ветер, идет снег, а я знаю, что это значит.

Генри пропустил Клодетту с мужем в гостиную, а сам направился в пустынную столовую. Там он на мгновение остановился и посмотрел на длиннющий стол. Затем, обогнув его, он подошел к стеклянным дверям, раздвинул шторы и, щурясь, уставился в темноту. Эрнест увидел его стоящим у окна и крикнул из гостиной:

– Генри, тетушка Мэри не любит, когда там раздвигают шторы!

Генри, обернувшись, ответил:

– Ну, она пусть и дальше боится, а я рискну.

Клодетта, всматриваясь в ночь поверх головы Генри вдруг воскликнула:

– Посмотрите, там кто-то есть!

Бросив быстрый взгляд через стекло, Генри сказал:

– Нет там никого: это снег, а ветер гоняет его туда-сюда.

Задернув шторы, Генри отошел в сторону.

Клодетта заметила неуверенно:

– Но я могу поклясться, что видела, как кто-то прошел мимо.

– Тебе это могло показаться с того места, где ты стоишь, – предположил Генри. – Но я лично считаю, что на тебя слишком подействовали чудачества тетушки Мэри.

При этих словах Эрнест сделал резкий жест, и Клодетта оставила замечание без ответа. Клодетта продолжала сидеть, вперившись неподвижным взглядом во все еще колыхавшиеся шторы на стеклянных дверях. Некоторое время спустя она поднялась и вышла из гостиной, прошла вниз по длинному коридору в восточное крыло дома, нашла комнату тетушки Мэри и осторожно постучала в дверь.

– Войдите, – послышался голос старухи.

Клодетта открыла дверь и вошла в комнату. Тетушка Мэри сидела в ночной сорочке, а ее непременные атрибуты в виде лорнета и трости покоились на бюро и в углу соответственно. Выглядела она на удивление добродушной, в чем Клодетта сразу созналась самой себе.

– Хм, а ты думала, я переодетое чудовище, не правда ли? – спросила старуха, улыбаясь, что не было на нее похоже. – На самом деле я не чудовище, как ты убедилась, да к тому же сама, вроде бы, побаиваюсь окон на западной стороне.

– Я хотела вам кое-что сказать об этих окнах, – начала Клодетта и вдруг замолкла.

Молодой женщине стало не по себе от странного выражения, появившегося на лице старухи: оно отражало не гнев или неудовольствие, а затаенную мучительную неизвестность. Что ж, старуха испугалась!

– Ну и? – быстро спросила старуха.

– Я на какое-то мгновение посмотрела в окно, и мне показалось, что снаружи кто-то есть.

– Вот именно, показалось, Клодетта, у тебя играет воображение. А может быть, все дело в метели.

– Играет воображение? Допускаю. Но метели не было: ветер задул позднее.

– Я сама так часто обманываюсь, дорогуша. Иногда я утром выходила посмотреть, нет ли следов, и никогда их не находила. Хоть у нас и есть телефоны и радиоприемники, все же начинается метель, и к нам попасть практически невозможно. Ближайший сосед живет у подножия длинного покатого склона, а это три мили отсюда, да к тому же на всем пути леса. Ближайшая дорога проходит там же.

– Но я видела так отчетливо. Могу поклясться.

– Может быть, утром выйдешь посмотреть? – резко спросила старуха.

– Вот еще.

– Значит, ты ничего не видела?! – Это был наполовину вопрос, наполовину приказ.

– Тетушка, ну зачем вы все усложняете, – заметила Клодетта.

– Так ты видела или не видела?

– Не видела, тетушка Мэри.

– Очень хорошо. А сейчас может поговорим о чем-нибудь более приятном?

– Ну, конечно… Извините, тетушка. Я не знала, что там погиб дед Эрнеста.

– Хм, он тебе все-таки рассказал, да?

– Да, Эрнест сказал, что именно по этой причине вы не любите видеть холм после заката солнца; что вы не любите, когда вам напоминают об этом.

Старуха взглянула на Клодетту – лицо ее ничего не выражало.

– Бог даст, Эрнест так никогда и не узнает, насколько он был близок к истине.

– Что вы этим хотите сказать, тетушка Мэри?

– Ничего, что тебе следовало бы знать, дорогуша, – она снова улыбнулась, и лицо ее стало менее суровым. – А сейчас, Клодетта, тебе, пожалуй, лучше уйти: я устала.

Клодетта послушно поднялась и направилась к двери. У двери старуха остановила ее, спросив:

– Как погода?

– Идет снег, по словам Генри, сильный ветер, и дует ветер.

При этом известии на лице старухи отразилось неудовольствие.

– Плохо, совсем плохо. А если сегодня кому-нибудь вздумается тащиться на этот холм? – спросила старуха как бы у самой себя, забыв о том, что Клодетта стояла у двери. Вдруг, вспомнив о присутствии молодой женщины, она произнесла. – Но ты же знаешь, Клодетта. Спокойной ночи.

Выйдя из комнаты, Клодетта прислонилась спиной к закрытой двери и попыталась понять, что могли означать слова старухи: «Но ты же знаешь, Клодетта». Она недоумевала – странные слова. Странно и то, что на какой-то миг старуха совершенно забыла о ее присутствии.

Клодетта отошла от двери и, едва повернув в восточное крыло, натолкнулась на Эрнеста.

– А, вот ты где, – сказал он. – А я все гадал, куда ты подевалась.

– Я немного поговорила с тетушкой Мэри.

– Генри опять выглядывал в окна на западной стороне, и теперь он считает, что там кто-то есть.

Клодетта резко остановилась.

– Он действительно так считает?

Эрнест с серьезным видом кивнул головой.

– Впрочем, метет ужасно, но могу представить, как твое предположение подействовало на него.

Клодетта повернулась и зашагала обратно по коридору.

– Пойду расскажу тетушке Мэри.

Эрнест хотел было остановить ее, но пока он раздумывал как бы получше это сделать, стало уже поздно – его жена постучала в дверь тетушкиной комнаты, отворила ее и вошла внутрь.

– Тетушка Мэри, – сказала Клодетта, – не хотела вас опять беспокоить, но Генри снова выглянул в окно столовой, и теперь и он считает, что там кто-то есть.

Слова молодой женщины подействовали на старуху магическим образом.

– Он видел их! – воскликнула она.

Затем старуха вскочила на ноги и подбежала к Клодетте.

– Как давно? – спросила она, вцепившись в руки молодой женщины. – Говори быстро. Как давно он их видел?

От удивления Клодетта на мгновение лишилась дара речи, но только на мгновение. Чувствуя на себе пристальный взгляд старухи, она вновь заговорила:

– Недавно, тетушка Мэри. После ужина.

Старуха отпустила Клодетту и как-то обмякла.

– О, – выдавила она из себя, повернулась и медленно прошла к столу, прихватив из угла трость.

– Значит, там все-таки кто-то есть? – выкрикнула Клодетта, когда старуха уселась на стул.

Долго-долго, как показалось Клодетте, старуха хранила молчание. Затем она слегка кивнула головой, и едва различимое «да» сорвалось с ее губ.

– Тогда давайте впустим их в дом, тетушка Мэри.

Бросив короткий серьезный взгляд на Клодетту, старуха уставилась на стену и ответила ровным низким голосом:

– Мы не можем впустить их в дом, Клодетта… потому что они неживые.

В мозгу Клодетты немедленно вспыхнули слова Генри: «она сходит с ума», и невольный испуг выдал ее мысли.

– К сожалению, я не сумасшедшая, дорогуша. Хотела бы ею быть, но я в полном рассудке. Вначале там была только девушка. Потом к ней присоединился мой отец. Довольно-таки давно, когда я была молодой, отец сделал нечто такое, о чем впоследствии раскаивался до конца своих дней. Человек он был крайне вспыльчивый, до бешенства. Как-то раз, а дело происходило вечером, отец узнал, что один из моих братьев – отец Генри – находится в интимных отношениях с одной из служанок, очень привлекательной девушкой, чуть старше меня. Он считал, что виновата девушка, хотя ее вины в этом не было, и потому немедленно выгнал ее прочь из дома несмотря на поздний час. Зима еще не наступила, но дни стояли холодные, а жила девушка чуть ли не в пяти милях отсюда. Мы просили отца не выгонять ее – что-то нам будто подсказывало, что быть беде – но он отмахнулся от нас. И девушке пришлось уйти.

Через некоторое время после ее ухода задул злой ветер, перешедший в жестокую бурю. Отец уже раскаялся в своем скоропалительном решении и послал мужчин на поиски. Но поиски оказались безуспешными. Утром следующего дня ее замерзший труп обнаружили на длинном склоне холма к западу от дома.

Вздохнув и чуть помедлив, старуха продолжала свой рассказ.

– Спустя годы девушка вернулась. Она пришла в метель, как когда-то ушла. Но она стала вампиром. Мы все ее видели. Случилось все так. Мы сидели за ужином в столовой, и тут отец увидел ее. Ребята уже к этому времени поднялись наверх, и за столом находились только отец и мы, две девочки – я и моя сестра. Так вот – мы ее увидели, но сразу не узнали: мы различили только смутную фигуру, с трудом передвигающуюся в снегу за стеклянными дверями. Отец выбежал к ней наружу, приказав нам послать мальчиков за ним следом. Больше живым мы его не видели. Утром мы обнаружили его труп на том же самом месте, где годами раньше было найдено тело девушки. Он тоже умер от переохлаждения. Прошло несколько лет, и девушка вернулась со снегом, но не одна, а с нашим отцом. Он тоже превратился в вампира. Они оставались до последнего снега и все время пытались выманить кого-нибудь наружу. Я уже знала, что делать, и поэтому зимой зашторивала стеклянные двери на период от захода до восхода солнца, потому что они никогда не уходили дальше западного склона.

– Ну, теперь ты все знаешь, Клодетта.

Клодетта, вероятно, хотела сказать что-то, но не успела произнести и слова, потому что сначала услышала за дверью быстрые шаги, затем в дверь постучали, и в дверном проеме вдруг появилась голова Эрнеста.

– Идите скорее, обе, – крикнул он почти весело. – На западном склоне люди – девушка и старик – а Генри пошел за ними.

Затем с видом победителя он оставил их. Клодетта вскочила на ноги, но старуха опередила ее и, проскочив мимо, чуть ли не бегом помчалась по коридору, на ходу громко призывая Лизу. Лиза выбежала из комнаты прямо в ночном чепце и ночной сорочке.

– Позови Сэма, Лиза, – приказала старуха. – Пусть поспешит ко мне в гостиную.

Старуха вбежала в гостиную, Клодетта за ней. Стеклянные двери были распахнуты настежь, и Эрнест стоял снаружи на заснеженной террасе и звал Генри. Старуха сразу подскочила к нему и встала рядом прямо в снег, не обращая внимания на сильную метель.

Поросший лесом западный склон затерялся в снежной пелене. Ближние деревья были чуть видны.

– Куда же они подевались? – спросил Эрнест, повернувшись к старухе, думая, что рядом с ним стоит Клодетта. Увидев старуху, он озадаченно вымолвил. – Ба, тетушка Мэри… да вы же почти раздеты. Простудитесь.

– Не волнуйся, Эрнест. Я в порядке. Я распорядилась позвать Сэма, чтобы он помог тебе в поисках Генри, хотя боюсь, вы не найдете его.

– Вряд ли Генри ушел далеко: он только что вышел.

– Но ты не знаешь, куда он пошел. И он уже достаточно далеко отсюда.

Тут к ним присоединился запыхавшийся Сэм. На нем было наброшено пальто. Сэм был значительно старше Эрнеста – почти одного возраста со старухой. Он вопросительно взглянул на нее:

– Опять они пришли?

Тетушка Мэри кивнула головой.

– Тебе придется отправиться на поиски Генри. Эрнест поможет. И запомни: держитесь вместе. И не отходите далеко от дома.

Клодетта вынесла Эрнесту пальто, а потом обе женщины встали у стеклянных дверей. Они стояли там и смотрели на удалявшихся мужчин, пока тех не поглотила стена бушующего снега. Потом женщины повернулись и вошли в дом.

Старуха уселась на стул, обращенный к стеклянным дверям. Лицо ее было бледным и изможденным, и выглядела она, как отметила Клодетта позднее, так, как будто «в ней что-то надломилось». Долгое время они сидели молча. Затем, тихо вздохнув, тетушка повернулась к Клодетте и сказала:

– Теперь их там будет трое.

И тут, причем произошло это так быстро и внезапно, что никто ничего толком не понял, за стеклянными дверям появились Сэм и Эрнест – они вдвоем тащили Генри. Старуха подскочила к дверям, чтобы открыть их, и трое запорошенных снегом мужчин оказались в комнате.

– Мы нашли его… но, боюсь, он довольно сильно промерз, – сказал Эрнест.

Старуха послала Лизу за холодной водой, а Эрнест побежал переодеться. Клодетта пошла за ним, и уже в комнате рассказала ему то, что раньше поведала ей старуха. Эрнест рассмеялся.

– И ты поверила, Клодетта? Сэм и Лиза – те верят, я знаю. Давным-давно Сэм рассказал мне эту историю. Мне кажется, что шок от смерти деда оказался для всех троих слишком сильным потрясением.

– Но история с девушкой, да и потом…

– Боюсь, что история с девушкой – правда. Неприятная история, конечно, но она действительно имела место.

– Но и Генри, и я видели этих людей! – слабо возразила Клодетта.

Эрнест стоял, не шевелясь.

– Это так, – сказал он. – Я тоже их видел. Они и сейчас там, и мы должны их найти! – Эрнест снова накинул на себя пальто и, сопровождаемый диким протестующим воплем Клодетты, вышел из комнаты. У двери гостиной его ждала старуха, до слуха которой донесся крик Клодетты.

– Нет, Эрнест… ты не должен туда больше ходить, – сказала она. – Там никого нет.

Эрнест осторожно обошел ее, и, пройдя в комнату, позвал Сэма:

– Ты пойдешь, Сэм? Эти двое еще там: мы почти забыли о них.

Сэм как-то странно посмотрел на него.

– Что вы хотите? – спросил он резко и вызывающе посмотрел на качавшую головой старуху.

– Там девушка и старик, Сэм. Мы должны их найти.

– А, девушка и старик, – сказал Сэм. – Так они мертвые!

– Тогда я пойду один, – заявил Эрнест.

Тут вдруг Генри вскочил на ноги, вид у него был совершенно отрешенный. Сделав несколько шагов вперед, он оглядел присутствующих невидящим взглядом. И неожиданно заговорил. Каким-то неестественным детским голосом.

– Снег, – забубнил он, – снег… красивые руки, такие маленькие, такие прекрасные… ее красивые руки… и снег… красивый прекрасный снег кружится и падает на нее…

Генри медленно повернулся и посмотрел на стеклянные двери. Все посмотрели туда же. Ветер прибивал снег к дому, образуя сплошную белую стену. На какое-то мгновение Генри замер, и тут из снега появилась белая, покрытая инеем фигура девушки. Ее блестящие глаза источали какое-то особое очарование.

Пытаясь удержать Генри, старуха бросилась к нему с вытянутыми руками, но было поздно: ее племянник успел подбежать к дверям, раскрыть их и, несмотря на окрик Клодетты, исчез в снежной стене.

Тут Эрнест рванулся к дверям, но старуха обхватила его руками, и почти повиснув на нем, запричитала:

– Не ходи. Генри уже не поможешь.

Клодетта подбежала к ней на помощь, а Сэм с угрожающим видом встал у стеклянных дверей, закрытых от ветра и зловещего снега. Так они и держали его, не выпуская.

– А завтра, – сказала старуха суровым шепотом, – мы должны пойти к ним на могилу и проткнуть их кольями. Надо было раньше это сделать.

Утром они обнаружили скрюченное тело Генри под старым дубом, там же, где годами раньше были найдены тела старика и девушки. На снегу виднелся едва различимый след – длинная неровная полоса, – оставшийся от того, что какая-то сила тянула тело Генри за собой волоком. А вот отпечатков ног вокруг не было: остались лишь непонятные впадинки, как будто ветром выметенные от снега. И кругом один только ветер.

На теле Генри остались отметины снежных вампиров – небольшие следы от нежных девичьих рук.

Творчество Эдгара По и в особенности один его рассказ о Вампире – «Береника» хорошо знакомы читателю, но именно поэтому мы и не включаем его в нашу антологию. Зато с большим удовлетворением мы пополнили наш сборник рассказом «В лунном свете». И делаем мы это не только потому, что главными действующими лицами в нем являются Эдгар По и Вампир, но и из соображений чисто литературного свойства: этот рассказ представляет собой совершенно новую и любопытную интерпретацию одного из ранних, но вместе с тем зрелых рассказов самого Эдгара По. Мэнли Уэллман по праву занимает достойное место среди самых искусных американских авторов, творящих в этом жанре.

Я сказал:

– Признаться надо, облик твой не тешит взгляда;

Может быть, веленьем Ада занесло тебя сюда?

Эдгар Аллан По. Ворон.

Рукой, бледной и худой, как птичья лапка, он обмакнул перо в чернильницу и написал в углу листа дату 3 марта 1842.

Затем вывел заголовок:

ЗАЖИВО ПОГРЕБЕННЫЕ

Эдгар А. По

Ох, как же ему было ненавистно его собственное второе имя, доставшееся в наследство от мелочного и нелюбимого отчима, – имя, и только! Какое-то мгновение он даже раздумывал: может, вычеркнуть его совсем? Но потом решил, что дело здесь вовсе не в имени – просто он изо всех сил пытается отложить работу писателя на потом, и это самое что ни на есть заурядное малодушие с его стороны. Писать он обязан, иначе опять голодать, ведь филадельфийская «Доллар Ньюспэйпер» настойчиво требует от него обещанного рассказа. Ну, насчет сюжета он спокоен: сюжет имеется – его сегодня теща на хвосте принесла от соседки, а с именем тещи в душе его всплыл образ той, которая всегда являлась для него предметом вечного восхищения и пламенной любви.

Он вздохнул и принялся писать аккуратным убористым почерком профессионала-газетчика:

«Есть темы, проникнутые всепокоряющим интересом, но слишком ужасные, чтобы стать законным достоянием литературы…»

Получится, скорее всего, эссе, а не рассказ, ведь он собирается отнестись к поставленной задаче серьезно и обстоятельно. Ему частенько приходило в голову, что мир, конечно, вовсе никакой не театр, а огромное, пышно разукрашенное кладбище с надгробиями, под которыми не всегда находят положенный покой их владельцы, – слишком многие из них тщетно стараются сбросить с себя пелену савана, поднять заколоченные тяжелые крышки гробов. Ну что такое, позвольте узнать, его литературный труд, как не усилия противостоять обществу, стремящемуся втиснуть его в прокрустово ложе своих норм и как следует придушить; обществу, тяжелому, унылому и бесчувственному, словно комья земли, сброшенные с лопаты могильщика?

Он прервался и пошел в кладовку за свечой (керосиновую лампу давно пришлось заложить), а для середины дня, пожалуй, темновато, несмотря на то что на дворе март. Его заботливая теща хлопотала по хозяйству в доме, из соседней комнаты доносилось тихое дыхание измученной болезнью жены. Бедняжка Вирджиния заснула и на какое-то время перестала ощущать изнурительные боли. Вернувшись обратно со свечой, он зажег ее, обмакнул перо еще раз и продолжил:

«Погребение заживо, несомненно, чудовищнее всех ужасов, какие когда-либо выпадали на долю смертного. И здравомыслящий человек едва ли станет отрицать, что это случалось часто, очень часто…»

Его воспаленный мозг и изощренная фантазия принялись перерабатывать услышанную сегодня историю. Произошло это здесь, в Филадельфии, в его же квартале, по соседству, меньше месяца назад. Вдовец спустя некоторое время после смерти жены пришел на ее могилу. Наклонившись, чтобы положить цветы на мраморный обелиск, он услышал странные звуки, доносящиеся из-под земли. Он счел, что супруга была похоронена живой, и вне себя от радости тотчас же нанял людей для произведения эксгумации тела покойной. Когда открыли гроб, оказалось, к всеобщему удивлению, что тлен не тронул ее тела. Он отвез ее домой, и ночью женщина пришла в сознание.

Так, по крайней мере, свидетельствовала людская молва. Быть может, что-то в истории было преувеличено или не соответствовало действительности, а может быть, все это было чистейшей правдой. Дом, в котором это произошло, находился совсем недалеко от жилища писателя на Спринг Гарден-стрит, где он сейчас корпел над листом бумаги.

По достал записные книжки, полистал их и принялся делать оттуда выписки, выстраивая план повествования, выискивая различные примеры: мрачная история возрождения из мертвых в Балтиморе, еще одна – на этот раз во Франции; кроме того, по-настоящему жуткая цитата из лейпцигского «Хирургического журнала», подтвержденный под присягой случай оживления мертвеца разрядами гальванической батареи в Лондоне. Подумав, он дописал, приукрасив романтическими подробностями, случай из собственного жизненного опыта, который ему запомнился с детства, проведенного в Вирджинии. Когда он уже собирался поставить точку и закончить эссе, ему пришла замечательная идея.

Почему бы не узнать подробнее об этом пресловутом филадельфийском случае заживо погребенной и о самой восставшей из мертвых? Это бы придало остроту его сочинению, он мог бы написать кульминацию, привязанную ко времени и месту, что обеспечило бы успех рукописи, уж тогда-то ее непременно напечатают. Помимо всего прочего, он бы удовлетворил наконец свое собственное любопытство, которое, чего там скрывать, терзало его так же, как и вечные муки голода. Отложив перо в сторону, По встал из-за стола, снял с крюка черную шляпу с широкими полями и видавший виды военный плащ, который он носил со времен своей неудачливой кадетской юности в Вест-Пойнте. Завернувшись в него, он открыл входную дверь и очутился на улице. Март ворвался в природу и в жизнь Филадельфии радостно, шумно и могуче. Холодная сухая пыль ударила в глаза; По крепче сжал губы под темно-русыми усами. Ноги его отчаянно мерзли под слишком легкими для погоды брюками в полоску, ботинки давно уже нуждались в по-чинке.

Так в какую же сторону направиться?

Он припомнил название улицы, что-то ему еще вроде говорили о пришедшем в беспорядок садике возле дома.

Вскоре он все-таки нашел это место или то, что могло бы им быть, сад и в самом деле был совершенно запущен: кругом торчали стебли сухих прошлогодних сорняков, собравшихся в неопрятные узоры. По не без труда отворил скрипучую калитку, прошел по тропинке, вымощенной грубыми плитами, к крыльцу. На двери висела бронзовая табличка с именем владельца: Гаубер. Он взял молоток, висевший у двери, и громко постучал. В доме вроде бы послышалось какое-то движение, однако дверь оставалась запертой.

– Никто не живет там теперь, мистер По, – заметил стоявший на улице мальчик-рассыльный из бакалейной лавки с тяжелой корзиной в руках.

По сошел вниз по ступенькам. Он хорошо знал парнишку: как-никак он задолжал бакалейщику одиннадцать долларов.

– А ты уверен? – спросил он паренька.

– Как же, – словоохотливо пояснил тот, переложив тяжелую ношу из одной руки в другую. – Кабы там кто жил, так они бы покупали в нашей лавке, правда ведь? А я бы доставлял покупки, не так ли? Но я работаю здесь уже шесть месяцев, а покупки сюда ни единого разу не приносил.

По сказал парню «спасибо» и пошел по улице, но не к своему дому – нет. Он решил разыскать контору своего приятеля, некоего Пембертона, издателя по профессии, чтобы провести с ним время и, чем черт не шутит, одолжить немного денег.

Перехватить у Пембертона не удалось ни доллара, и у того наступили тяжелые времена, но он предложил глоток-другой виски, от которого По скрепя сердце отказался, однако с благодарностью разделил с хозяином трапезу из супа, галет, сыра и чесночной колбасы. Дома он был бы вынужден ограничиться хлебом с черной патокой, разве только теща что-то бы одолжила или выпросила у соседей. Солнце уже успело зайти за горизонт, на улице темнело, когда писатель с чувством пожал руку Пембертону и произнес благодарственную речь за оказанное гостеприимство. Предстоял путь домой по вечерним улицам Филадельфии.

Дождя, благодарность Небесам, не было. Грозы часто настраивали По на печальный лад. Ветер утих, и мартовское небо было чистым, если не принимать во внимание небольшой кучерявой тучки и ретировавшейся к горизонту темной полосы. Поднималась полная луна цвета замороженной сметаны. По внимательно изучал узор из пятен и теней на белом диске. А разве не мог бы он, к примеру, написать еще один рассказ о путешествии на Луну – вроде того, о Гансе Пфаале, но только на этот раз уже вполне серьезно. Размышляя, он шагал по улице в сгущавшихся сумерках, пока не оказался как раз напротив того самого дома с запущенным садом, со скрипучей калиткой и надписью на дверях «Гаубер».

Парнишка-то был, оказывается, неправ! В окне фасада виднеется какой-то водянисто-голубой свет – или нет, показалось. Нет, нет, не показалось! Определенно видна фигура в окне, вот человек наклонился, прильнул лицом к стеклу и, похоже, смотрит прямо на него.

По прошел через калитку к входной двери и, решив попытать счастья еще разок, постучал.

Ожидать ответа ему пришлось довольно долго, затем раздался скрежет открываемого старого замка. Дверь открывалась внутрь медленно и со скрипом. По успел подумать, что насчет света он, видимо, обманулся, потому что перед ним зиял черный проем двери. Из темноты прозвучал голос:

– Что вам угодно, сэр?

Голос был хриплый и тихий, как будто открывший дверь произнес эти слова при последнем дыхании. По смахнул с головы широкополую шляпу, и сделал один из своих учтивых поклонов.

– Простите великодушно за непрошеное вторжение… – По растерянно замолк, потому что не знал, к мужчине он обращается или к женщине. – Извините, здесь живут Гауберы?

– Здесь, – был ответ, тихий, хриплый и по-прежнему бесполый. – Что вам угодно, сэр?

По заговорил официально и решительно; тогда ему еще не стукнуло двадцать один, а он уже был как-никак старшим сержантом артиллерии, и уж кому как не ему знать, как следует разговаривать с людьми.

– Я по официальному заданию, – заявил он. – Я, видите ли, журналист. Мне поручено разобраться со странным отчетом.

– Журналист? – удивился его собеседник. – Странный отчет? Заходите, сэр.

По воспользовался приглашением и шагнул в темноту, услышав в тот же миг за спиной режущий ухо щелчок закрывавшегося замка. Точно такой же сразу припомнился ему: когда он как-то угодил в тюрьму, за ним точно так же резко захлопнулась дверь камеры. Не самое приятное воспоминание его жизненных передряг! Однако глаза его понемногу привыкли к слабо струившемуся через окно лунному свету.

Он стоял в темной прихожей, отделанной деревянными панелями, но не украшенной ни мебелью, ни драпировкой, ни картиной, на худой конец. Но не один, а в компании женщины в длинной юбке и завязанном под подбородком чепце с кружевами; женщина была примерно одного с ним роста, с напряженным взглядом будто бы изнутри светящихся глаз. Она стояла неподвижно и молчала, ожидая, пока он поподробнее объяснит, зачем все же пришел.

По именно так и поступил: назвал себя и, немного покривив душой, представился редактором отдела «Доллар Ньюспэйпер», получившим задание провести в числе прочего и личную встречу.

– Итак, мадам, история, о которой идет речь, касается преждевременного захоронения…

Женщина подошла к нему почти вплотную, но он повернулся к ней лицом к лицу, и она неожиданно отшатнулась. По отметил, что от его дыхания ее отнесло словно перышко. И нечего удивляться, решил он, принимая во внимание чесночную колбасу Пембертона; его это наблюдение расстроило. Как бы в подтверждение его мыслей женщина предложила ему вина – для того, видно, чтобы перебить чесночный аромат.

– Могу ли я предложить вам бокал канарского,^[4] мистер По? – проявила она любезность и открыла перед ним боковую дверь в комнату, которая, когда он вошел, оказалась оклеенной бледно-голубыми обоями. Лунный свет, поглощенный и затем повторно отраженный в них, создавал какую-то искусственную, призрачную атмосферу. Именно этот странный свет По и заметил в окне. Женщина взяла с незастеленного стола бутылку и, налив вина в металлическую чарку, протянула ему.

По страстно хотелось выпить, но совсем недавно он дал больной жене торжественное и искреннее обещание не притрагиваться к спиртному, потребление которого так часто приводило к печальным результатам. Запекшимися от внезапно обуявшей его жажды губами он через силу выдавил:

– Премного благодарен, мадам, но моим принципом является воздержание.

– А-а, – понимающе улыбнулась она.

По обратил внимание на ее белоснежные зубы.

Затем она прибавила:

– Меня зовут Эльза Гаубер, жена Джона Гаубера. Тот вопрос, о котором вы хотели со мной поговорить, не вполне ясен и мне самой, ясно только, что все произошедшее – правда. Мой муж был похоронен на Истменском лютеранском кладбище…

– Простите, миссис Гаубер, но моя информация свидетельствует как раз об обратном – похоронена была женщина.

– Нет, похоронен был мой муж. Он тяжело болел. Тело его было холодным и бесчувственным. Лечащий врач, доктор Мичем, констатировал смерть. Я похоронила мужа под мраморным обелиском в фамильном склепе.

Она говорила усталым, но твердым голосом.

– Это случилось вскоре после Нового года. На день святого Валентина, придя на его могилу с цветами, я услышала, как он шевелится и бьется под плитой. Я потребовала вскрыть могилу. И теперь он живет… если так можно выразиться.

– Он жив? – переспросил По. – Он в этом доме?

– А вам бы хотелось взглянуть на него? Переговорить с ним?

Сердце По стучало как взбесившийся паровой молот, спина похолодела. Такое ощущение всегда доставляло ему своеобразное удовлетворение.

– С превеликим удовольствием, – заверил он женщину, и та пошла к другой двери, которая вела внутрь дома.

Открывая ее, она замерла на пороге, как бы собирая всю свою волю как перед прыжком в холодную воду. Затем стала спускаться вниз по ступенькам.

По спускался вслед за ней и подсознательно, как-то автоматически прикрыл за собой дверь.

Сразу наступила полная тьма, непроглядная – как в тюрьме, как в могиле, – да, именно, как в могиле. Эльза Гаубер приглушенно вскрикнула:

– Нет… лунный свет… впустите его. – И вдруг тяжело и обессиленно упала, скатываясь по ступенькам.

Испугавшись, По быстро спустился к ней, рискуя в любую минуту свернуть себе шею. Она лежала внизу, привалившись к нижней двери, врезанной в деревянную панель. Он тронул ее – тело было холодным и уже окоченевшим, без малейших признаков жизни. Своей маленькой, худой рукой он, пошарив лихорадочно по двери, отыскал ручку и распахнул нижнюю дверь. Через проем заструился тот же странный лунный свет. Он нагнулся, чтобы оттащить женщину поближе к свету.

В то же мгновение она глубоко вздохнула, подняла голову и привстала.

– Как глупо с моей стороны, – хрипло извинилась она.

– Это я виноват, – оправдывался По. – Ваши нервы, истощенные силы, подорванное здоровье – и вот результат. Неожиданная темнота, узкое, тесное помещение – все это плохо повлияло на вас. – Он пошарил в кармане в поисках спичек. – Если не возражаете, я зажгу свет.

Она протянула руку вперед запрещающим жестом:

– Нет-нет. Достаточно лунного света.

Она подошла к продолговатому окошку в стене и ухватилась за подоконник руками, такими же худыми, как у По, но только с длинными, неопрятными ногтями, подставив лицо лунному свету и купаясь в его волнах: лицо ее становилось все спокойнее. Грудь вздымалась почти что сладострастно.

– Я вполне пришла в себя, – сказала она. – За меня не беспокойтесь. И, прошу вас, сэр, пожалуйста, не стойте так близко.

Он вспомнил о запахе чесночной колбасы и, полный раскаяния, отошел подальше. Вот ведь какая чувствительная на запахи дама оказалась эта Эльза Гаубер! Что твои – как их там? – да кто же, черт возьми, еще такой восприимчивый? Кого-то ведь даже отгоняют запахом чеснока? По не мог припомнить, а тем временем, оглядываясь по сторонам, примечал, что они находились в полуподвальном помещении, с каменными стенами и земляным полом. В одном углу с потолка капала вода, собираясь на полу в грязную лужу. Неподалеку от этой лужи в стене виднелась закрытая на щеколду, сколоченная из толстых досок, расположенных крест-накрест, дверь в подвал. В общем-то и на дверь она была не слишком похожа. Быть может, это ставня на окне? Но кто же будет делать окно столь близко к земле? Сырой землей в этом полуподвале пахло так сильно, да и воздух был здесь настолько спертый, будто помещение не проветривали не один десяток лет.

– И ваш муж находится здесь? – с невольным удивлением осведомился По.

– Да, – она кивнула в ответ и прошла именно к той странной дверце, открыла щеколду и распахнула ее.

Взору По открылся зияющий чернотой проем, и из него слышалось слабое бормотание. По подошел поближе и, напрягая зрение, вгляделся: в этой конуре из камня-плитняка стояла кровать, на которой лежал мужчина, почти полностью обнаженный. Кожа его была цвета слоновой кости, и только глаза, когда он их открыл, выдавали в нем жизнь, еще теплящуюся в теле. Он уставился на Эльзу Гаубер, потом перевел взгляд на По, задержался на нем, но не выказал удивления.

– Уходи прочь, – еле слышно пробормотал он.

– Сэр, – обратился к нему По официальным тоном, – я пришел сюда, чтобы узнать, каким образом вам удалось возвратиться к жизни из самой могилы…

– Это ложь! – прервал его тираду человек, лежавший на убогом ложе. Он с трудом повернулся на бок и, напрягая силы, сел. В слабом освещении лунного света было отчетливо видно, насколько он худ и изможден. Глаза его ввалились, тонкие губы едва прикрывали зубы – то был оскал черепа.

– Ложь, говорю я! – закричал он с неожиданной для такого живого скелета силой, быть может, вкладывая в этот крик последнюю свою жизненную энергию. – Это ложь, которую распространяет это чудовище… она… не жена мне…

Дверца захлопнулась, заглушив крики. Эльза Гаубер повернулась к По, отступив на шаг от чесночного запаха.

– Вы видели моего мужа, – сказала она. – Зрелище не из самых приятных, не правда ли?

Он не ответил, и женщина проследовала по земляному полу к двери, ведущей на лестницу.

– Не могли бы вы пойти впереди? – попросила она. – И там, наверху, держите, пожалуйста, дверь открытой, чтобы я не… – Она сказала не то «упала», не то «умерла». По был не уверен, какое из двух слов она употребила.

По было ясно как день, что, хотя она поначалу так любезно пригласила его войти в дом, несмотря на поздний час, теперь она явно тяготилась его присутствием и торопилась выпроводить непрошеного посетителя. Глаза ее, неумолимые и повелевающие, смотрели на него. По подчинился ей.

Он послушно взобрался по ступенькам и, распахнув верхнюю дверь, придерживал ее, пока Эльза Гаубер поднималась вслед за ним. Когда она оказалась в комнате наверху, она взглянула ему прямо в глаза, и в тот же миг По вдруг более чем когда-либо осознал, что на самом деле представляют собой те «месмерические озарения», о которых он так любил писать.

– Надеюсь, – проговорила она ровным тоном, тщательно взвешивая слова, – ваш визит не оказался бесплодным для исполнения вашей миссии. Я живу здесь одна, ни с кем не вижусь, целиком посвятив себя заботам о бедном создании, которое когда-то было моим мужем, Джоном Гаубером. Рассудок мой не в лучшем состоянии. Возможно, и манеры страдают тем же недугом. Что ж, извините, если я произвела на вас неблагоприятное впечатление, и позвольте попрощаться.

По почувствовал, что его вежливо выпроваживают, и через минуту оказался на улице. Входная дверь захлопнулась за ним, проскрежетал замок.

Свежий воздух, хлещущий по лицу ветер и освобождение от настойчивого завораживающего взгляда Эльзы Гаубер вернули его к реальному мироощущению. До него наконец дошло, что бы могло с ним произойти, останься он в этом проклятом доме подольше.

В этот непогожий мартовский вечер он вышел из дому с единственной целью: опровергнуть или, наоборот, получить подтверждение слухам о захоронении заживо. И встретил на своем пути это мрачное болезненное существо, назвавшее слухи ложью. И затем, так или иначе, ему не дали исследовать более глубоко происшествие, которое могло бы составить одно из самых экзотических приключений, когда-либо выпадавших на писательскую долю. Так почему же он должен бросать это дело на полпути, так и не раскрыв до конца тайны, связанной с этим домом и его обитателями?

И он решил: будь что будет, но он просто обязан разузнать всю правду.

Единожды приняв решение, он быстро разработал план дальнейших действий. Сойдя с крыльца, он дошел до калитки, продемонстрировав на всякий случай, что уходит, а сам быстро обогнул дом и отыскал окошко продолговатой формы, расположенное у самой земли.

Приникнув к окошку, он обнаружил, что легко может разглядеть все, что происходит внутри: по всей вероятности, полуподвальное помещение освещается изнутри. Он мгновенно установил местонахождение источника света: открытая дверь на лестницу. Он различал и ее, и грязную лужу в углу помещения, и открытую дверцу, ведущую в каменную конуру, вход в которую что-то заслоняло – какая-то согбенная фигура, приникшая к бледному худому телу Джона Гаубера.

Длинная юбка в складку, чепец – это была Эльза Гаубер. Она нагнулась вперед, лицо ее касалось то ли лица, то ли правого плеча несчастного мужа.

Сердце писателя, и без того никогда не отличавшееся особым здоровьем, колотилось сейчас как сумасшедшее – до звона в ушах. Он подвинулся поближе к своему смотровому окошку, но, вероятно, слишком переусердствовал, заслонив свет, потому что в этот момент Эльза Гаубер обернулась.

Лицо ее было столь же бледным, как лунный диск. И так же, как луна, было испещрено темными пятнами неправильной формы. Она быстро подошла, если не сказать подбежала, к окошку, за которым, согнувшись в три погибели, скорчился наблюдатель. По увидел ее совсем ясно и настолько близко, что смог разглядеть все до мельчайших деталей.

По ее губам и щекам было размазано что-то темное, блестящее и липкое, женщина высунула язык, облизывая губы…

Кровь!

По вскочил на ноги и побежал к входной двери дома. Дрожащими пальцами схватился он за молоток и начал колотить в дверь. Никакого ответа. Тогда он попытался выбить плечом дверь, приналег всем своим хрупким телом – дверь не поддавалась. Он бросился к окну, постучал в него, приник к стеклу, но не сумел ничего разглядеть внутри комнаты. Снова поднял кулак, намереваясь, за неимением лучшего выхода, разбить стекло.

За окном появился силуэт женщины, она взялась за раму и подняла ее вверх. Прежде чем он успел отпрянуть назад, в образовавшийся проем метнулось к нему, как нападающая кобра, что-то белое, пальцы схватили его за лацканы плаща, смяли их и вцепились, скрюченные, мертвой хваткой. Горящие глаза Эльзы Гаубер впились в его собственные с неописуемой яростью.

Чепец ее упал с головы, темные волосы неряшливо разметались по плечам. Кровь каплями и размазанными пятнами ярко выделялась на губах и скулах.

– Твое вынюхивание и подглядывание зашли слишком далеко, – произнесла она голосом столь же размеренным и холодным, как капли, падающие с сосулек. – Я не собиралась трогать тебя, потому что запах чеснока мне не по душе. Я показала тебе то немногое, чего было бы достаточно, чтобы навеки отвадить от этого дома любого здравомыслящего человека, я отпустила тебя. Но теперь…

По отчаянно старался освободиться от ее мертвой хватки, но как ни бился – все было тщетно. Пальцы ее держали писателя не хуже стального капкана. На лице женщины застыла презрительная победная ухмылка.

– Гляди мне в глаза, – увещевала она. – Гляди, ты не в силах отказаться, ты не можешь убежать. Ты умрешь, умрешь вместе с Джоном, а затем вы оба, мертвые, подниметесь из могилы такими же, как я. У меня будет два живительных источника, пока вы живы, и два товарища, когда вы умрете.

– Женщина! – вскричал По, стараясь не поддаваться ее неистовому гипнотизирующему его взгляду, – женщина, ты сошла с ума!

Она фыркнула и тихо рассмеялась.

– Я в своем уме, так же как и ты. Мы оба знаем, что я говорю правду, мы оба знаем, что все твои попытки избежать своей участи обречены на провал. – Голос ее окреп и звучал сильнее – Через щелку в склепе проник лучик лунного света и ударил мне в глаза. Я проснулась. Я боролась. Меня освободили. Сегодня ночью светит луна. Ах! Какая луна! Не дыши этой дрянью мне в лицо!

Она отвернулась от чесночного запаха. И в тот же момент По показалось, что опустился занавес полной темноты, а вместе с ним скользнула вниз и фигура Эльзы Гаубер.

Тьма лишила ее жизненных сил, и теперь ее тело было перекинуто через подоконник, словно небрежно брошенная после представления марионетка. Ее рука все так же сжимала борт его плаща, и он, пытаясь высвободиться от цепкой хватки, отрывал один скрюченный, холодный и негнущийся палец за другим. Наконец ему это удалось, и он повернулся к ней спиной, чтобы обратиться в бегство: бежать, бежать прочь из этого заклятого места, где подвергается смертельной опасности живая плоть и кровь.

Взглянув в мглистое небо, он увидел, откуда взялась неожиданная помощь. Туча, которую он заметил у горизонта, еще когда выходил из дома Пембертона, теперь переместилась на середину неба. Край этой черной как сажа тучи затмил луну. По остановился, разглядывая черный небосвод и размышляя.

Он внимательно изучил размеры тучи и вычислил примерную ее скорость передвижения по небу. Она будет скрывать луну еще… еще каких-нибудь минут десять. И на протяжении всех этих десяти минут Эльза Гаубер будет лежать неподвижно. Как она сама признала, лунный свет служит источником ее жизненных сил. Разве она не упала как подкошенная и не покатилась по ступенькам, когда он прекратил доступ лунного света? По быстро сводил воедино все известные ему обстоятельства.

В действительности умерла и была похоронена в семейном склепе Эльза Гаубер, а не ее муж Джон. Она была возвращена к жизни, или к подобию жизни, жалкому и противоестественному, проникшим в склеп лучом лунного света. Не раз обращали внимание на то, что свет луны, порой каким-то особым образом влияет на живые существа: заставляет собак выть на луну; вызывает буйствование у сумасшедших; приносит с собой страх, черную тоску или же, наоборот, вдохновенный экстаз. В древних легендах под лунным светом рождались феи, меняли свой облик с человеческого на звериный оборотни, под луной летали на свой шабаш ведьмы. Несомненно, именно он был источником и движущей силой всех злодеяний Вампиров, которые точно так же, как труп Эльзы Гаубер, пробуждались при его лучах. И он, Эдгар По, не должен сейчас стоять и попусту, рассуждать – надо быстро действовать.

Он собрал все свое мужество и вскарабкался на подоконник, через который лежало, перекинувшись, бессильное и бесчувственное женское тело, прошел на ощупь по комнате до двери, ведущей в подпол, спустился по ступенькам к нижней двери, открыл ее и очутился в каменном полуподвальном помещении.

Здесь было совершенно темно: луна пока еще не выглянула из-за тучи. По на мгновение остановился, вынул из кармана коробку спичек и запалил туго свернутый из льняного полотна жгут, который давал слабый свет, – его, однако, оказалось достаточно, чтобы ориентироваться в пространстве. Он отыскал дверцу, открыл ее и тронул худое обнаженное плечо Джона Гаубера.

– Вставайте, – сказал он. – Я пришел, чтобы спасти вас.

Похожая на череп голова несчастного слегка повернулась в его сторону, Гаубер с трудом простонал:

– Все бесполезно. Я не могу сам уйти отсюда – только если она мне позволит. Она держит меня в плену дьявольского взгляда своих глаз вот таким – полуживым-полутрупом. Лучше бы я умер, чем такое, но…

По вспомнился паук, пораженный жалом осы, парализованный, беспомощно лежавший в ее тесном гнезде и ожидающий смертного часа. Писатель нагнулся ниже, держа перед собой ярко горящую спичку, и осмотрел шею Гаубера: она вся была покрыта мельчайшими следами укусов, на некоторых из них виднелись капельки крови – свежей и засохшей. По вздрогнул от отвращения, но остался тверд в своем намерении.

– Позвольте мне изложить свои соображения, – торопливо сказал он. – С кладбища вашу жену привезли домой, где она вновь обрела некое подобие жизни. Она сумела вас околдовать или выкинула еще какой-то трюк, с тем чтобы превратить вас в беспомощного пленника. Вот это последнее, уверяю вас, вовсе не противоречит законам природы. Я изучал месмеризм,^[5] я знаю, о чем говорю.

– Да, все правда, – пробормотал Джон Гаубер.

– И каждую ночь она приходит пить вашу кровь?

Гаубер слабо кивнул:

– Да. Сегодня она только приступила к своей трапезе, но потом убежала наверх. Она скоро вернется.

– Вот и прекрасно, – мрачно отметил По. – Вероятно, она, вернувшись, обнаружит нечто большее, чем то, на что рассчитывает. Приходилось вам слышать о Вампирах? Возможно, и не приходилось, но я изучал также и это явление. Первые догадки на ее счет у меня зародились, как мне кажется, когда выяснилось, что она совершенно не переносит запаха чеснока. Вампиры в течение дня лежат неподвижно, а оживают только ночью, тогда же они и питаются. Они создания подлунные, а их пища – кровь. Ну все, идемте.

По закончил свою маленькую лекцию, осветил напоследок комнату, хорошенько запомнил расположение дверей и, загасив спичку, с легкостью подхватил Гаубера на руки: тот был не тяжелее ребенка. Он отнес свою ношу в то место, где бы Гаубер был прикрыт открытой дверью лестницы, усадил у стены и накрыл своим военным плащом. В темноте серый плащ практически сливался с серыми стенами полуподвала. Бедняга был упрятан от глаз жены-Вампира вполне надежно.

Затем По скинул пиджак, жилетку и рубаху; сложив одежду, он спрятал ее под лестницу. Закончив приготовления, он встал у жалкого ложа, обнаженный до пояса. Его кожа была почти такой же бледной и бескровной, как у несчастного Гаубера, грудь и руки такими же худыми. Он рассчитывал, что на первый взгляд сойдет за бедолагу.

Погреб снова залил лунный свет. Туча, видимо, у плыла. Время у По истекало, следовало поторопиться. Он прислушался. Наверху послышалось неясное движение, будто что-то тащили, затем раздался звук шагов.

Эльза Гаубер, ночной Вампир, вернулась к жизни.

Ну вот, теперь самое время, подумал писатель. Он попробовал свое новое ложе и закрыл за собой дверь.

Он улыбнулся: из уст в уста, из поколения в поколение передавались легендарные способы уничтожения Вампиров – протыкание их кольями, сожжение на костре, святая вода и молитва и прочие, прочие; но он, Эдгар Аллан По, придумал свой, не похожий ни на какой другой способ. Многочисленные предания повествовали об исчадиях Ада, терпеливо поджидающих в засаде ничего не подозревающих людей, но кому, скажите на милость, приходилось слышать, чтобы нормальный человек поджидал в засаде Вампира? А себя он почитал за человека вполне нормального – и по духу, и по умственному развитию, и по привязанностям, и по вкусам, наконец.

Он вытянулся, ноги вместе, руки скрещены на голой груди. Вот так, наверное, и в могиле придется лежать, подумалось ему. На память пришла строчка из стихотворения Брайанта, опубликованного в каком-то давнишнем литературном журнале Новой Англии: «Душная темнота и узкая домовина». В этой дыре и вправду было темно, хоть глаз выколи, и довольно душно – это уж не говоря о том, что негде повернуться приличному человеку. Но он усиленно гнал от себя эти идиотские аналогии: нет, он не похоронен заживо! Чтобы страшные глаза Эльзы Гаубер не возымели на него своего месмерического воздействия, он перевернулся на бок, лицом к стене, и положил обнаженную руку на голову, прикрывая щеку и висок.

Когда его ухо коснулось затхлого тюфяка, он снова услышал шаги, вернее, эхо шагов Вампира. Она спускалась по лестнице. Шаги была размеренными, уверенными. Эльза шла к желанной добыче. Она шла закончить прерванную трапезу.

Теперь шаги раздавались по земляному полу. Она ни разу не остановилась, не свернула в сторону. Значит, не заметила мужа, укрытого его старым кадетских времен плащом, спрятанного за дверью в тени. Эльза приблизилась к дверце, ведущей в его конуру. Он слышал, как она возится с щеколдой. Что-то подозрительно долго.

Нет, все в порядке: конуру тотчас же залил голубой, как снятое молоко, свет. Прямо посредине четырехугольника света стояла зловещая фигура. Воображение писателя, часто опережающее и трансформирующее саму действительность, шепнуло ему, что сама тень эта материальна, она тяжела как свинец, она имеет свой нрав – злобный, агрессивный.

– Джон, – произнесла Эльза Гаубер ему на ухо, – я вернулась. Ты хорошо знаешь почему, знаешь с какой целью. – В голосе ее звучали нетерпеливые нотки, он даже представил себе, как она сейчас стоит с жаждущими крови трясущимися губами. – Ты теперь мой единственный источник жизненных сил. Сегодня ночью я надеялась, что появится еще один – посторонний пришелец, но он сумел ускользнуть от меня. И потом от него так воняло проклятым чесноком.

Ее рука ощупывала шею По, выискивая на коже лакомый кусочек. «Господи, да она меня щупает, как мясник выбирает обреченную на убой скотину», – подумал он.

– Ну же, не отворачивайся от меня, дорогой. Не будь таким застенчивым. – Она командовала по-хозяйски, с грубоватым налетом насмешки над беспомощной жертвой. – Ничего у тебя не получится, и ты это прекрасно знаешь. Эта ночь полнолуния, и я могу позволить себе все, все, что только захочу! – Она старалась оторвать его ладонь, прикрывающую лицо. – Своим сопротивлением ты ничего не… – Она вдруг замолкла на полуслове, осознав, что тут что-то не так. А потом издала дикий хриплый вопль:

– Ты не Джон!

По рывком перевернулся на спину, выкинул вперед обе худые, как птичьи лапки, руки и схватил ее: одну руку он запустил в ее разметавшиеся волосы, похожие на клубок змей, а другой вцепился в холодную плоть предплечья.

Ее дикий вопль превратился в ужасные хрипы. По, стараясь не обращать внимания на эти леденящие душу звуки, с силой рванул ее на себя, собрав в этом усилии всю мощь, заключенную в его тщедушном теле. Ноги ее оторвались от земли, и она влетела в узкую клетушку за лежащим на постели писателем, голова ее врезалась в камни внутренней стены ниши с треском ломающихся черепных костей. И она бы, без сомнения, упала на него, но По в тот же миг соскользнул из каменной конуры на земляной пол подземелья.

С лихорадочной поспешностью По схватился за край дверцы и налег на него всем телом. Эльза Гаубер упала на опустевшее вонючее ложе и сейчас барахталась меж дырявых простынь, а По тем временем захлопнул дверцу и налег на нее.

Она бросалась на дверцу с внутренней стороны, крича и завывая подобно зверю, попавшему в ловушку. Она обладала силой не меньшей, чем он, и на какую-то секунду в его душу закралось сомнение: а не победит ли она в их единоборстве? Но, пыхтя и потея, он удерживал дверцу плечом, упираясь ногами в земляной пол, и одновременно нашаривал крепкую щеколду. Вот пальцы его нашли спасительный запор и установили его на место. Все, теперь она никуда, голубушка, не денется.

– Темно! – стонала внутри ловушки Эльза Гаубер. – Темно… нет луны, луны… – Голос ее постепенно затих.

По отошел к грязной луже в углу. Вода была протухшей, глинистой – именно такой, какая сейчас нужна. Он опустил в лужу сложенные пригоршней ладони и, набрав грязи, с силой швырнул ее на дверцу. Одна пригоршня, другая, третья и еще, еще… Пользуясь ладонями как мастерком, он методично залепил все щели и трещины, покрывая доски толстым слоем грязи.

– Гаубер, – позвал он, переводя дыхание, – как вы?

– В порядке, как мне кажется.

Голос его удивительным образом окреп и звучал вполне нормально. Оглянувшись через плечо, По увидел, что Гаубер сам, без посторонней помощи, сумел подняться на ноги. Был он, конечно, неимоверно худ и бледен, но на ногах стоял твердо.

– А чем это вы заняты? – поинтересовался Гаубер.

– Законопачиваю ее, – пошутил писатель, снова и снова набирая полные пригоршни жидкой грязи. – Замуровываю ее навечно – и ее, и зло, которое она несет людям.

В голове его вдруг как искра пронеслась вдохновенная сцена, символическое зерно будущего рассказа: в нем мужчина замуровывает в простенок или в нишу, вроде этой, женщину. И вместе с ней – воплощение вселенского зла, принявшего обличье, скажем, черного кота.

Закончив наконец свой нелегкий труд, он выпрямился, глубоко вдохнул полной грудью затхлый воздух подземелья и улыбнулся. Даже в моменты смертельной опасности, в минуты труда, минуты невзгод и отчаянной нужды он всегда умудрялся придумывать сюжеты для все новых и новых рассказов. С ним всегда так и будет.

– Я не знаю, как мне вас благодарить, – бормотал Гаубер, сам не свой от счастью. – Я думаю, теперь все будет хорошо, если… если только она не выберется оттуда.

По прислушался к тому, что происходит внутри ниши, приблизив к дверце ухо.

– Ни шороха, ни единого звука, сэр. Пока она лишена лунного света, она лишена и своей силы и способности жить. Не могли бы вы помочь мне одеться? Я страшно замерз.

Теща встретила его на пороге дома, когда он вернулся на Спринг Гарден-стрит. Под белым вдовьим чепцом на ее костистой физиономии легко читалось выражение беспокойства за него. Она даже осунулась от волнения за беспутного зятя.

– Эдди, ты нездоров?

В такой форме она пыталась узнать у По, не пил ли он сегодня. Приглядевшись и принюхавшись, она установила, что худшие ее опасения оказались на этот раз напрасными:

– Нет, слава Богу! Но тебя так долго не было дома. А как ты выглядишь? Нет, ты на себя, посмотри: на кого ты похож! Грязный, чумазый, как не знаю кто. Ты обязан помыться сейчас же.

Он позволил ей провести себя на кухню, где она налила в таз теплой воды. И пока он отскребался, в голове его складывались самые банальные оправдания, вроде того, что, мол, отправился на длительную прогулку, чтобы набраться на свежем воздухе вдохновения, голова, мол, внезапно закружилась, она же знает, что это с ним случается, оступился, мол, в луже и так далее, и тому подобное.

– Я приготовлю тебе хорошего горячего кофе, ладно, Эдди? – заглянула на кухню проверить, как у него идут дела, заботливая теща.

– Да, если можно, – ответил По и отправился в свою комнату. Он зажег свечу, сел за стол и взял в руки перо.

Мозг его в этот момент напряженно работал: он придумывал и разрабатывал различные художественные ходы нового рассказа, зерно которого уже сложилось в голове в минуту вдохновения, которое посетило писателя в полуподвальном помещении дома Гаубера. Нет, это он отложит на завтра, чтобы поработать на свежую голову. Он надеется, что «Юнайтед Стэйтс Сэттердэй Пост» купит у него такую вещь. Название? Он назовет рассказ просто, без причуд: «Черный кот».

Да, но необходимо закончить сегодняшнюю работу! Как, с чего начать? И чем закончить? Если он напишет и опубликует все то, что с ним сегодня приключилось, то как ему оправдываться перед публикой и критиками, перед все более громкой молвой о его, видите ли, безумии? Ситуация, надо сказать, не из приятных.

Он решил, что забудет все, что с ним произошло, – если сможет. Постарается искать спокойной компании, житейского благополучия и покоя, может быть, напишет немного легкой поэзии, какие-нибудь юмористические статьи, рассказы. В первый раз за всю свою жизнь он чувствовал, что сыт по горло зловещими темами.

Он быстро дописал последний абзац эссе:

«Бывают мгновения, когда даже бесстрастному взору Разума печальное Бытие человеческое представляется подобным Аду, но нашему воображению не дано безнаказанно проникать в сокровенные глубины. Увы! Зловещий легион могильных ужасов нельзя считать лишь пустым вымыслом; но подобные демонам, которые сопутствовали Афрасиабу в его плавании по Оксусу, они должны спать, иначе растерзают нас, – а мы не должны посягать на их сон, иначе нам не миновать погибели».

Вот этого для публики будет вполне достаточно, решил Эдгар Аллан По. В любом случае этого хватит для филадельфийской «Доллар Ньюспэйпер».

Теща принесла ему кофе.

Познавательные статьи:



Алгоритмические операторы Matlab

Конструирование и порядок расчёта дорожной одежды

Исследования учёных: почему помогают молитвы?

Почему терпят неудачу многие предприниматели?