Солнце, месяц и ворон Воронович

↑

▷ Содержание

⇐ ПредыдущаяСтр 17 из 23Следующая ⇒

Жили-были старик да старуха, у них было три дочери. Старик пошёл в амбар крупку брать; взял крупку, понёс домой, а на мешке-то была дырка: крупа-то в неё сыплется да сыплется.

Пришёл домой. Старуха спрашивает:

—Где крупка? — а крупка вся высыпалась.

Пошёл старик собирать и говорит:

—Кабы Солнышко обогрело, кабы Месяц осветил, кабы Ворон Воронович пособил мне крупку собрать: за Солнышко бы отдал старшую дочь, за Месяца — среднюю, а за Ворона Вороновича — младшую!

Стал старик собирать — Солнце обогрело, Месяц осветил, а Ворон Воронович пособил крупку собрать.

Пришёл старик домой, сказал старшей дочери:

—Оденься хорошенько да выйди на крылечко.

Она оделась, вышла на крылечко; Солнце и утащило её.

Средней дочери также велел одеться хорошенько и выйти на крылечко. Она оделась и вышла; Месяц схватил и утащил вторую дочь.

И меньшой дочери сказал:

—Оденься хорошенько да выйди на крылечко.

Она оделась и вышла на крылечко; Ворон Воронович схватил её и унёс.

Старик и говорит:

—Идти разве в гости к зятю…

Пошёл к Солнышку, вот и пришёл.

Солнышко говорит:

—Чем тебя потчевать?

—Я ничего не хочу.

Солнышко сказало жене, чтоб настряпала оладьев. Вот жена настряпала. Солнышко уселось среди полу, жена поставила на него сковороду — и оладьи сжарились. Накормила старика.

Пришёл старик домой, приказал старухе состряпать оладьев; сам сел на пол и велит ставить на себя сковороду с оладьями.

—Чего, на тебе испекутся? — говорит старуха.

—Ничего, — говорит, — ставь, испекутся.

Она и поставила; сколько оладьи ни стояли, ничего не испеклись, только прокисли.

Нечего делать, поставила старуха сковородку в печь, испеклися оладьи, наелся старик.

На другой день старик пошел в гости к другому зятю, к Месяцу. Пришел.

Месяц говорит:

—Чем тебя потчевать?

—Я, — отвечает старик, — ничего не хочу.

Месяц затопил про него баню.

Старик говорит:

—Темно, быват, в бане-то будет!

А Месяц ему:

—Нет, светло, ступай.

Пошёл старик в баню, а Месяц запихал перстик свой в дырочку, и оттого в бане светло-светло стало.

Выпарился старик, пришел домой и велит старухе топить баню ночью.

Старуха истопила; он и посылает её туда париться. Старуха говорит:

—Темно париться-то!

—Ступай, светло будет!

Пошла старуха, а старик видел-то, как светил ему Месяц, и сам туда ж — взял прорубил дыру в бане и запихал в неё свой палец. А в бане свету нисколько нет! Старуха знай кричит ему:

—Темно!

Делать нечего, пошла она, принесла лучины с огнем и выпарилась.

На третий день старик пошёл к Ворону Вороновичу. Пришёл.

—Чем тебя потчевать-то? — спрашивает Ворон Воронович.

—Я, — говорит старик, — ничего не хочу.

—Ну, пойдем хоть спать на седала.

Ворон поставил лестницу и полез со стариком. Ворон Воронович посадил его под крыло.

Как старик заснул, они оба упали и убились.

ПО ЩУЧЬЕМУ ВЕЛЕНЬЮ

Жил-был старик. У него было три сына: двое умных, третий — дурачок Емеля.

Те братья работают, а Емеля целый день лежит на печке, знать ничего не хочет.

Один раз братья уехали на базар а бабы, невестки, давай посылать его:

—Сходи, Емеля, за водой.

А он им с печки:

—Неохота…

—Сходи, Емеля, а то братья с базара воротятся, гостинцев тебе не привезут.

—Ну ладно.

Слез Емеля с печки, обулся, оделся, взял вёдра да топори пошёл па речку.

Прорубил лёд, зачерпнул ведра и поставил их, а сам глядит в прорубь. И увидел Емеля в проруби щуку. Изловчился и ухватил щуку в руку.

—Вот уха будет сладка.

Вдруг щука говорит ему человечьим голосом:

—Емеля, отпусти меня в воду, я тебе пригожусь.

А Емеля смеётся:

—На что ты мне пригодишься? Нет, понесу тебя домой, велю невесткам уху сварить. Будет уха сладка.

Щука взмолилась опять:

—Емеля, Емеля, отпусти меня в воду, я тебе сделаю всё, что ни пожелаешь.

—Ладно. Только покажи сначала, что не обманываешь меня, тогда отпущу.

Щука его спрашивает:

—Емеля, Емеля, скажи, чего ты сейчас хочешь?

—Хочу, чтобы вёдра сами дошли домой и вода бы не расплескалась.

Щука ему говорит:

—Западни моя слова: когда что тебе захочется — скажи только:

«По щучьему веленью,

По моему хотенью».

Емеля и говорит:

—По щучьему веленью,

По моему хотенью —

ступайте, ведра, сами домой…

Только сказал — вёдра сами и пошли в гору. Емеля пустил щуку в прорубь, сам пошёл за вёдрами…

Идут вёдра по деревне, народ дивится, а Емеля идёт сзади, посмеивается… Зашли вёдра в избу и сами стали на лавку, а Емеля полез на печь.

Прошло много ли, мало ли времени — невестки говорят ему:

—Емеля, что ты лежишь? Пошёл бы дров нарубил.

—Неохота…

—Не нарубишь дров — братья с базара воротятся, гостинцев тебе не привезут.

Емеле неохота слезать с печи. Вспомнил он про щуку и потихоньку говорит:

—По щучьему веленью,

По моему хотенью —

поди, топор, наколи дров, а, дрова, сами в избу ступайте и в печь кладитесь.

Топор выскочил из-под лавки — и на двор, и давай дрова колоть, а дрова сами в избу идут и в печь лезут. Много ли, мало ли времени прошло — невестки опять говорят:

—Емеля, дров у нас больше нет. Съезди в лес, наруби.

А он им с печки:

—Да вы-то на что?

—Как — мы на что?.. Разве наше дело в лес за дровами ездить?

—Мне неохота…

—Ну, не будет тебе подарков.

Делать нечего, слез Емеля с печи, обулся, оделся. Ваял верёвку и топор, вышел на двор и сел в сани:

—Бабы, отворяйте ворота.

Невестки ему говорят:

—Что ж ты, дурень, сел в сани, а лошадь не запряг?

—Не надо мне лошади.

Невестки отворили ворота, а Емеля говорит потихоньку:

—По щучьему веленью,

По моему хотенью —

ступайте, сани, в лес.

Сани сами и поехали в ворота, да так быстро — на лошади не догнать.

А в лес-то пришлось ехать через город, и тут он много народу помял, подавил. Народ кричит: «Держи его! Лови его!» А он, знай, сани погоняет. Приехал в лес:

—По щучьему веленью,

По моему хотенью —

топор, наруби дровишек посуше, а вы, дровишки, сами валитесь в сани, сами вяжитесь…

Топор начал рубить, колоть сухие дерева, а дровишки сами в сани валятся и веревкой вяжутся. Потом Емеля велел топору вырубить себе дубинку — такую, чтобы насилу поднять. Сел на воз:

—По щучьему веленью,

По моему хотенью —

поезжайте, сани, домой.

Сани помчались домой. Опять проезжает Емеля по тому городу, где давеча помял, подавил много народу, а там его уж дожидаются. Ухватили Емелю и тащат с возу, ругают и бьют. Видит он, что плохо дело, и потихоньку:

—По щучьему веленью,

По моему хотенью —

ну-ка, дубинка, обломай им бока…

Дубинка выскочила — и давай колотить. Народ кинулся прочь, а Емеля приехал домой и залез на печь.

Долго ли, коротко ли — услышал царь об Емелиных проделках и посылает за ним офицера: его найти и привезти во дворец.

Приезжает офицер в ту деревню, входит в ту избу, где Емеля живёт, и спрашивает:

—Ты дурак Емеля?

А он с печки:

—А тебе на что?

—Одевайся скорее, я повезу тебя к царю.

—А мне неохота…

Рассердился офицер и ударил его по щеке. А Емеля говорит потихоньку:

—По щучьему веленью,

По моему хотенью —

дубинка, обломай ему бока.

Дубинка выскочила — и давай колотить офицера, насилу он ноги унёс.

Царь удивился, что его офицер не мог справиться с Емелей, и посылает своего самого набольшего вельможу:

—Привези ко мне во дворец дурака Емелю, а то голову с плеч сниму.

Накупил набольший вельможа изюму, черносливу, пряников, приехал в ту деревню, вошёл в ту избу и стал спрашивать у невесток, что любит Емеля.

—Наш Емеля любит, когда его ласково попросят да красный кафтан посулят, — тогда он всё сделает, что ни попросишь.

Набольший вельможа дал Емеле изюму, черносливу, пряников и говорит:

—Емеля, Емеля, что ты лежишь на печи? Поедем к царю.

—Мне и тут тепло…

—Емеля, Емеля, у царя тебя будут хорошо кормить-поить,— пожалуйста, поедем.

—А мне неохота…

—Емеля, Емеля, царь тебе красный кафтан подарит, шапку и сапоги.

Емеля подумал-подумал:

—Ну, ладно, ступай ты вперед, а я за тобой вслед буду.

Уехал вельможа, а Емеля полежал еще и говорит:

—По щучьему веленью,

По моему хотенью —

ну-ка, печь, поезжай к царю.

Тут в избе углы затрещали, крыша зашаталась, стена вылетела, и печь сама пошла по улице, по дороге, прямо к царю.

Царь глядит в окно, дивится:

—Это что за чудо?

Набольший вельможа ему отвечает:

—А это Емеля на печи к тебе едет.

Вышел царь на крыльцо:

—Что-то, Емеля, на тебя много жалоб! Ты много народу подавил.

—А зачем они под сани лезли?

В это время в окно на него глядела царская дочь — Марья-царевна. Емеля увидал её в окошко и говорит потихоньку:

—По щучьему веленью,

По моему хотенью —

пускай царская дочь меня полюбит…

И сказал ещё:

—Ступай, печь, домой…

Печь повернулась и пошла домой, зашла в избу и стала на прежнее место. Емеля опять лежит-полеживает.

А у царя во дворце крик да слёзы. Марья-царевна по Емеле скучает, не может жить без него, просит отца, чтобы выдал он её за Емелю замуж. Тут царь забедовал, затужил и говорит опять набольшему вельможе:

—Ступай, приведи ко мне Емелю живого или мёртвого, а то голову с плеч сниму.

Накупил набольший вельможа вин сладких да разных закусок, поехал в ту деревню, вошел в ту избу и начал Емелю потчевать.

Емеля напился, наелся, захмелел и лег спать. А вельможа положил его в повозку и повез к царю.

Царь тотчас велел прикатить большую бочку с железными обручами. В нее посадили Емелю и Марью-царевну, засмолили и бочку в море бросили.

Долго ли, коротко ли, проснулся Емеля, видит — темно, тесно.

—Где же это я?

А ему отвечают:

—Скушно и тошно, Емелюшка. Нас в бочку засмолили, бросили в синее море.

—А ты кто?

—Я — Марья-царевна.

Емеля говорит:

—По щучьему веленью,

По моему хотенью —

ветры буйные, выкатите бочку на сухой берег, на жёлтый песок…

Ветры буйные подули, море взволновалось, бочку выкинуло на сухой берег, на желтый песок. Емеля и Марья-царевна вышли из неё.

—Емелюшка, где же мы будем жить? Построй какую ни на есть избушку.

—А мне неохота…

Тут она стала его еще пуще просить, он и говорит:

—По щучьему веленью,

По моему хотенью —

выстройся каменный дворец с золотой крышей…

Только он сказал — появился каменный дворец с золотой крышей. Кругом — зеленый сад: цветы цветут, и птицы поют. Марья-царевна с Емелей вошли во дворец, сели у окошечка.

—Емелюшка, а нельзя тебе красавчиком стать?

Тут Емеля недолго думал:

—По щучьему веленью,

По моему хотенью —

стать мне добрым молодцем, писаным красавцем.

И стал Емеля таким, что ни в сказке сказать, ни пером описать.

А в ту пору царь ехал на охоту и видит — стоит дворец, где раньше ничего не было.

—Это что за невежа без моего дозволения на моей земле дворец поставил?

И послал узнать-спросить, кто такие.

Послы побежали, стали под окошком, спрашивают.

Емеля им отвечает:

—Просите царя ко мне в гости, я сам ему скажу.

Царь приехал к нему в гости. Емеля его встречает, ведёт во дворец, сажает за стол. Начинают они пировать. Царь ест, пьёт и не надивится:

—Кто же ты такой, добрый молодец?

—А помнишь дурачка Емелю — как приезжал к тебе на печи, а ты велел его со своей дочерью в бочку засмолить, в море бросить? Я — тот самый Емеля. Захочу — все твое царство пожгу и разорю.

Царь сильно испугался, стал прощенья просить:

—Женись на моей дочери, Емелюшка, бери мое царство, только не губи меня!

Тут устроили пир на весь мир. Емеля женился на Марье-царевне и стал править царством.

Тут и сказке конец, а кто слушал — молодец.

ПРАВДА И КРИВДА

Однажды спорила Кривда с Правдою: чем лучше жить — кривдой или правдой? Кривда говорила: лучше жить кривдою, а Правда утверждала: лучше жить правдою. Спорили, спорили, никто не переспорит. Говорит Кривда:

—Пойдём к писарю, он нас рассудит!

—Пойдём, — отвечает Правда.

Вот пришли к писарю.

—Реши наш спор, — говорит Кривда, — чем лучше жить — кривдою али правдою?

Писарь спросил:

—О чём вы бьётеся?

—О ста рублях.

—Ну, ты, Цравда, проспорила: в наше время лучше жить кривдою.

Правда вынула из кармана сто рублей и отдала Кривде, а сама все стоит на своем, что лучше жить правдою.

—Пойдём к судье, как он решит? — говорит Кривда. — Коли по-твоему — я тебе плачу тысячу рублей, а коли по-моему — ты мне должна оба глаза отдать.

—Хорошо, пойдём.

Пришли они к судье, стали спрашивать: чем лучше жить?

Судья сказал то же самое:

—В наше время лучше жить кривдою.

—Подавай-ка свои глаза! — говорит Кривда Правде; выколола у ней глаза и ушла куда знала.

Осталась Правда безглазая, пала лицом наземь и поползла ощупью. Доползла до болота и легла в траве. В самую полночь собралась туда неверная сила. Нáбольшой стал всех спрашивать: кто и что сделал? Кто говорит: я душу загубил; кто говорит, я того-то на грех смутил; а Кривда в свой черед похваляется:

—Я у Правды сто рублей выспорила да глаза выколола!

—Что глаза! — говорит небольшой. — Стоит потереть тутошней травкою — глаза опять будут!

Правда лежит да слушает.

Вдруг крикнули петухи, и неверная сила разом пропала. Правда нарвала травки и давай тереть глаза; потерла один, потерла другой — и стала видеть по-прежнему; захватила с собой этой травки и пошла в путь-дорогу.

В это время у одного царя ослепла дочь, и сделал он клич: кто вылечит царевну, за того отдаст ее замуж. Правда приложила ей к очам травку, потерла и вылечила: царь обрадовался, женил Правду на своей дочери и взял к себе в дом…

ГОРЕ

В одной деревушке жили два мужика, два родные брата: один был бедный, другой богатый.

Богач переехал на житье в город, выстроил себе большой дом и записался в купцы; а у бедного иной раз нет ни куска хлеба, а ребятишки — мал мала меньше — плачут да есть просят. С утра до вечера бьется мужик как рыба об лёд, а всё ничего нет.

Говорит он однова [ Однова — один раз, однажды.] своей жене:

—Дай-ка пойду в город, попрошу у брата: не поможет ли чем?

Пришёл к богатому:

—Ах, братец родимый! Помоги сколько-нибудь моему горю; жена и дети без хлеба сидят, по целым дням голодают.

—Проработай у меня эту неделю, тогда и помогу!

Что делать? Принялся бедный за работу: и двор чистит, и лошадей холит, и воду возит, и дрова рубит. Через неделю дает ему богатый одну ковригу хлеба:

—Вот тебе за труды!

—И за то спасибо! — сказал бедный поклонился и хотел было домой идти.

—Постой! Приходи-ка завтра ко мне в гости и жену приводи: ведь завтра мои именины.

—Эх, братец, куда мне? Сам знаешь: к тебе придут купцы в сапогах да в шубах, а я в лаптях хожу да в худеньком сером кафтанишке.

—Ничего, приходи! И тебе будет место.

—Хорошо, братец, приду.

Воротился бедный домой, отдал жене ковригу и говорит:

—Слушай, жена! Назавтрее нас с тобой в гости ввали.

—Как — в гости? Кто звал?

—Брат; он завтра именинник.

—Ну что ж, пойдём.

Наутро встали и пошли в город, пришли к богатому, поздравили его и уселись на лавку. За столом уж много именитых гостей сидело; всех их угощает хозяин на славу, а про бедного брата и его жену и думать забыл — ничего им не дает; они сидят да только посматривают,, как другие пьют да едят.

Кончился обед; стали гости из-за стола вылазить да хозяина с хозяюшкой благодарить, и бедный тоже — поднялся с лавки и кланяется брату в пояс. Гости поехали домой пьяные, весёлые, шумят, песни поют.

А бедный идет назад с пустым брюхом.

—Давай-ка,— говорит жене,— и мы запоем песню!

—Эх ты, дурак! Люди поют оттого, что сладко поели да много выпили; а ты с чего петь вздумал?

—Ну, всё-таки у брата на именинах был; без песен мне стыдно идти. Как я запою, так всякий подумает, что и меня угостили...

—Ну, пой, коли хочешь, а я не стану!

Мужик запел песню, и послышалось ему два голоса; он перестал и спрашивает жену:

—Это ты мне подсобляла петь тоненьким голоском?

—Что с тобой? Я вовсе и не думала.

—Так кто же?

—Не знаю! — сказала баба. — А ну, запой, я послушаю.

Он опять запел; поет-то один, а слышно два голоса; остановился и спрашивает:

—Это ты, Горе, мне петь пособляешь?

Горе отозвалось:

—Да, хозяин! Это я пособляю.

—Ну, Горе, пойдем с нами вместе.

—Пойдём, хозяин! Я теперь от тебя не отстану.

Пришёл мужик домой, а Горе зовёт его в кабак. Тот говорит:

—У меня денег нет!

—Ох ты, мужичок! Да на что тебе деньги? Видишь, на тебе полушубок надет, а на что он? Скоро лето будет, всё равно носить не станешь! Пойдём в кабак, да полушубок побоку…

Мужик и Горе пошли в кабак и пропили полушубок. На другой день Горе заохало, с похмелья голова болит, и опять зовёт хозяина винца испить.

—Денег нет, — говорит мужик.

—Да на что нам деньги? Возьми сани да телегу — с нас и довольно!

Нечего делать, не отбиться мужику от Горя: взял он сани и телегу, потащил в кабак и пропил вместе с Горем.

Наутро Горе ещё больше заохало, зовет хозяина опохмелиться; мужик пропил и борону и соху.

Месяца не прошло, как он все спустил; даже избу свою соседу заложил, а деньги в кабак снёс.

Горе опять пристает к нему:

—Пойдём да пойдем в кабак!

—Нет, Горе! Воля твоя, а больше тащить нечего.

—Как — нечего? У твоей жены два сарафана: один оставь, а другой пропить надобно.

Мужик взял сарафан, пропил и думает:

«Вот когда чист! Ни кола, ни двора, ни на себе, ни на жене!»

Поутру проснулось Горе, видит, что у мужика нечего больше взять, и говорит:

—Хозяин!

—Что, Горе?

—А вот что: ступай к соседу, попроси у него пару волов с телегою.

Пошёл мужик к соседу:

—Дай, — просит, — на времечко пару волов с телегою; я на тебя хоть неделю за то проработаю.

—На что тебе?

—В лес за дровами съездить.

—Ну, возьми, только не велик воз накладывай.

—И, что ты, кормилец!

Привел пару волов, сел вместе с Горем на телегу и поехал в чистое поле.

—Хозяин, — спрашивает Горе, — знаешь ли ты на этом поле большой камень?

—Как не знать!

—А когда знаешь, поезжай прямо к нему.

Приехали они на то место, остановились и вылезли из телеги.

Горе велит мужику поднимать камень; мужик поднимает, Горе пособляет; вот подняли, а под камнем яма — полна золотом насыпана.

—Ну, что глядишь? — сказывает Горе мужику. — Таскай скорей в телегу.

Мужик принялся за работу и насыпал телегу золотом, все из ямы повыбрал до последнего червонца; видит, что уж больше ничего не осталось, и говорит:

—Посмотри-ка, Горе, никак, там ещё деньги остались?

Горе наклонилось:

—Где? Я что-то не вижу!

—Да вон в углу светятся!

—Нет, не вижу.

—Полезай в яму, так и увидишь.

Горе полезло в яму; только что опустилось туда, а мужик и накрыл его камнем.

—Вот этак-то лучше будет! — сказал мужик. — Не то коли взять тебя с собою, так ты, Горе горемычное, хоть не скоро, а все же пропьёшь и эти деньги!

Приехал мужик домой, свалил деньги в подвал, волов отвел к соседу и стал думать, как бы себя устроить. Купил лесу, выстроил большие хоромы и зажил вдвое богаче своего брата.

Долго ли, коротко ли — поехал он в город просить своего брата с женой к себе на именины.

—Вот что выдумал! — сказал ему богатый брат. — У самого есть нечего, а ты еще именины справляешь!

—Ну, когда-то было нечего есть, а теперь, слава богу, имею не меньше твоего; приезжай — увидишь.

—Ладно, приеду!

На другой день богатый брат собрался с женою, и поехали на именины; смотрят, а у бедного-то голыша хоромы новые, высокие, не у всякого купца такие есть! Мужик угостил их, употчевал всякими наедками, напоил всякими медами и винами. Спрашивает богатый у брата:

—Скажи, пожалуй, какими судьбами разбогател ты?

Мужик рассказал ему по чистой совести, как привязалось к нему Горе горемычное, как пропил он с Горем в кабаке всё своё добро до последней нитки: только и осталось, что душа в теле; как Горе указало ему клад в чистом поле, как он забрал этот клад да от Горя избавился.

Завистно стало богатому:

«Дай, думает, поеду в чистое поле, подниму камень да выпущу Горе — пусть оно дотла разорит брата, чтоб не смел передо мной своим богатством чваниться».

Отпустил свою жену домой, а сам в поле погнал; подъехал к большому камню, своротил его в сторону и наклоняется посмотреть, что там под камнем? Не успел порядком головы нагнуть — а уж Горе выскочило и уселось ему на шею.

—А, — кричит, — ты хотел меня здесь уморить! Нет, теперь я от тебя ни за что не отстану.

—Послушай, Горе! — сказал купец. — Вовсе не я засадил тебя под камень…

—А кто же, как не ты?

—Это мой брат тебя засадил, а я нарочно пришёл, чтоб тебя выпустить.

—Нет, врёшь! Один раз обманул, в другой не обманешь!

Крепко насело Горе богатому купцу на шею; привёз он его домой, и пошло у него всё хозяйство вкривь да вкось. Горе уж с утра за своё принимается; каждый день зовет купца опохмелиться; много добра в кабак ушло.

«Этак несходно жить! — думает про себя купец.— Кажись, довольно потешил я Горе; пора б и расстаться с ним, да как?»

Думал, думал и выдумал: пошёл на широкий двор, обтесал два дубовых клина, взял новое колесо и накрепко вбил клин с одного конца во втулку. Приходит к Горю:

—Что ты, Горе, всё на боку лежишь?

—А что ж мне больше делать?

—Что делать! Пойдём на двор в гулючки играть.

А Горе и радо; вышли на двор. Сперва купец спрятался — Горе сейчас его нашло, после того черёд Горю прятаться.

—Ну, — говорит, — меня не скоро найдёшь! Я хоть в какую щель забьюсь!

—Куда тебе! — отвечает купец. — Ты в это колесо не влезешь, а то-то в щель!

—В колесо не влезу? Смотри-ка, ещё как спрячусь!

Влезло Горе в колесо; купец ваял да и с другого конца забил во втулку дубовый клин, поднял колесо и забросил его вместе с Горем в реку.

Горе потонуло, а купец стал жить по-старому, по-прежнему.

ПОХОРОНЫ КОЗЛА

Жил старик со старухою; не было у них ни одного детища, только и был, что козёл: тут все и животы [ Тут все и животы — тут все и богатство.]! Старик никакого мастерства не знал, плел одни лапти — только тем и питался. Привык козёл к старику: бывало, куда старик ни пойдет из дому, козёл бежит за ним из дому.

Вот однажды случилось идти старику в лес за лыками, и козёл за ним побежал. Пришли в лес; старик начал лыки драть, а козёл бродит там и сям да траву щиплет; щипал, щипал, да вдруг передними ногами и провалился в рыхлую землю, начал рыться и вырыл оттедова котелок с золотом.

Видит старик, что козёл гребет землю, подошел к нему — и увидал золото; несказанно возрадовался, побросал свои лыки, подобрал деньги — и домой. Рассказал обо всем старухе.

—Ну, старик, — говорит старуха, — это нам бог дал такой клад на старость за то, что сколько лет с тобою потрудились в бедности. А теперь поживем в свое удовольствие.

—Нет, старуха! — отвечал ей старик. — Эти деньги нашлись не нашим счастьем, а козловьим; теперича надо нам жалеть и беречь козла пуще себя!

С тех пор зачали они жалеть и беречь козла пуще себя, зачали за ним ухаживать, да и сами-то поправились — лучше быть нельзя. Старик позабыл, как и лапти-то плетут; живут себе поживают, никакого горя не знают.

Вот через некоторое время козёл захворал и издох. Стал старик советоваться со старухою, что делать:

—Коли выбросить козла собакам, так нам за это будет перед богом и людьми грешно, потому что всё счастье наше мы через козла получили. А лучше пойду я к попу и попрошу похоронить козла по-христиански, как и других покойников хоронят.

Собрался старик, пришел к попу и кланяется!

—Здравствуй, батюшка!

—Здорово, свет! Что скажешь?

—А вот, батюшка, пришёл к твоей милости с просьбою, у меня на дому случилось большое несчастье: козёл помер. Пришел звать тебя на похороны.

Как услышал поп такие речи, крепко рассердился, схватил старика за бороду и ну таскать по избе.

—Ах ты, окаянной, что выдумал — вонючего козла хоронить!

—Да ведь этот козел, батюшка, был совсем-таки православной; он отказал тебе двести рублей.

—Послушай, старый хрен! — сказал поп.— Я тебя не за то бью, что зовешь козла хоронить, а зачем ты по сю пору не дал мне знать о его кончине: может, он у тебя уж давно помер.

Взял поп с мужика двести рублей и говорит:

—Ну, ступай же скорее к отцу дьякону, скажи, что бы приготовлялся; сейчас пойдём козла хоронить.

Приходит старик к дьякону и просит:

—Потрудись, отец дьякон, приходи ко мне в дом на вынос.

—А кто у тебя помер?

—Да вы знавали моего козла, он-то и помер!

Как начал дьякон хлестать его с уха на ухо!

—Не бей меня, отец дьякон! — говорит старик, — ведь козёл-то был, почитай, совсем православной; как умирал, тебе сто рублей отказал за погребение.

—Эка ты стар да глуп! — сказал дьякон. — Что ж ты давно не известил меня о его преславной кончине; ступай скорее к дьячку: пущай прозвонит по козловой душе!

Прибегает старик к дьячку и просит:

—Ступай, прозвони по козловой душе.

И дьячок рассердился, начал старика за бороду трепать.

Старик кричит:

—Отпусти, пожалуй, ведь козёл-то был православной, он тебе за похороны пятьдесят рублей отказал!

—Что же ты до этих пор копаешься! Надобно было пораньше сказать мне; следовало бы давно прозвонить!

Тотчас бросился дьячок на колокольню и начал валять во все колокола. Пришли к старику поп и дьякон и стали похороны отправлять; положили козла во гроб, отнесли на кладбище и закопали в могилу.

Вот стали про то дело говорить промеж себя прихожане, и дошло до архиерея, что-де поп козла похоронил по-христиански. Потребовал архиерей к себе на расправу старика с попом:

—Как вы смели похоронить козла? Ах вы, безбожники!

—Да ведь этот козёл, — говорит старик, — совсем был не такой, как другие козлы; он перед смертью отказал вашему преосвященству тысячу рублей.

—Эка ты глупый старик! Я не за то сужу тебя, что козла похоронил, а зачем ты его заживо маслом не соборовал [ Заживо маслом соборовать — совершать над тяжелобольным обряд помазания.]!

Взял тысячу и отпустил старика и попа по домам.

СОЛДАТ И ЧЁРТ

Стоял солдат на часах, и захотелось ему на родине побывать.

—Хоть бы, — говорит, — чёрт меня туды снёс!

А он и тут как тут.

—Ты, — говорит, — меня звал?

—Звал.

—Изволь, — говорит, — давай в обмен душу!

—А как же я службу брошу, как с часов сойду?

—Да я за тебя постою.

Решили так, что солдат год на родине проживёт, а чёрт всё время прослужит на службе.

—Ну, скидавай!

Солдат всё с себя скинул и не успел опомниться, как дома очутился.

А чёрт на часах стоит. Подходит генерал и видит, что всё у него по форме, одно нет: не крест-накрест ремни на груди, а все на одном плече.

—Это что?

Чёрт — и так и сяк, не может надеть. Тот его — в зубы, а после — порку. И пороли чёрта каждый день. Так — хороший солдат всем, а ремни все на одном плече.

—Что с этим солдатом, — говорит начальство, — сделалось? Никуда теперь не годится, а прежде всё бывало в исправности.

Пороли чёрта весь год.

Изошёл год, приходит солдат сменять чёрта. Тот и про душу забыл: как завидел, всё с себя долой.

—Ну вас, — говорит, — с вашей и службой-то солдатской! Как это вы терпите?

И убежал.

ПЕТУХАН КУРИХАНЫЧ

Жила-была старуха, у нее сын Иван. Раз Иван уехал в город, а старуха одна осталась дома. Зашли к ней два солдата и просят чего-нибудь поесть горяченького. А старуха скупа была и говорит:

—Ничего у меня нет горяченького, печка не топлена и щички не варены.

А у самой в печке петух варился. Проведали это солдаты и говорят между собой:

—Погоди, старая! Мы тебя научим, как служивых людей обманывать.

Вышли во двор, выпустили скотину, пришли и говорят:

—Бабушка! Скотина-то на улицу вышла.

Старуха заохала и выбежала скотину загонять. Солдаты между тем достали из печки горшок с похлёбкой, петуха вынули и положили в ранец, а вместо него в горшок сунули лапоть.

Старуха загнала скотину, пришла в избу и говорит:

—Загадаю я  вам, служивые, загадку.

—Загадай, бабушка!

—Слушайте: в Печинске-Горшечинске, под Сковородинском, сидит Петухан Куриханыч.

—Эх, старая! Поздно хватилась: в Печинске-Горшечинске был Петухан Куриханыч, да переведён в Суму-Заплеченску, а теперь там Заплетай Расплетаич. Отгадай-ка вот, бабушка, нашу загадку!

Но старуха не поняла солдатской загадки.

Солдаты посидели, поели черствой корочки с кислым квасом, пошутили со старухой, посмеялись над ее загадкой, простились и ушли.

Приехал из города сын и просит у матери обедать. Старуха собрала на стол, достала из печи горшок, ткнула в лапоть вилкой и не может вытащить. «Ай да петушок, — думает про себя, — вишь как разварился — достать не могу». Достала, ан… лапоть!

ИВАНУШКА-ДУРАЧОК

Был-жил старик со старухою; у них было три сына: двое — умные, третий — Иванушка-дурачок. Умные-то овец в поле пасли, а дурак ничего не делал, все на печке сидел да мух ловил.

В одно время наварила старуха аржаных клецок и говорит дураку:

—На-ка, снеси эти клецки братьям; пусть поедят.

Налила полный горшок и дала ему в руки; побрёл он к братьям. День был солнечный; только вышел Иванушка за околицу, увидал свою тень сбоку и думает: «Что это за человек? Со мной рядом идет, ни на шаг не отстает; верно, клецок захотел?»

И начал он бросать на свою тень клецки, так все до единой и повыкидал; смотрит, а тень всё сбоку идёт.

—Эка ненасытная утроба! — сказал дурачок с сердцем и пустил в неё горшком — разлетелись черепки в разные стороны.

Вот приходит с пустыми руками к братьям; те его спрашивают:

—Ты, дурак, зачем?

—Вам обед принёс.

—Где же обед? Давай живее.

—Да вишь, братцы, привязался ко мне дорогою незнамо какой человек, да всё и поел!

—Какой такой человек?

—Вот он! И теперь рядом стоит!

Братья ну его ругать, бить, колотить; отколотили и заставили овец пасти, а сами ушли на деревню обедать.

Принялся дурачок пасти: видит, что овцы разбрелись по полю, давай их ловить да глаза выдирать; всех переловил, всем глаза выдолбил, собрал стадо в одну кучу и сидит себе радехонек, словно дело сделал. Братья пообедали, воротились в поле.

—Что ты, дурак, натворил? Отчего стадо слепое?

—Да пошто им глаза-то? Как ушли вы, братцы, овцы-то врозь рассыпались, а я и придумал: стал их ловить, в кучу сбирать, глаза выдирать; во как умаялся!

—Постой, ещё не так умаешься! — говорят братья и давай угощать его кулаками; порядком-таки досталось дураку на орехи!

Ни много ни мало прошло времени; послали старики Иванушку-дурачка в город к празднику по хозяйству закупать. Всего закупил Иванушка: и стол купил, и ложек, и чашек, и соли; целый воз навалил всякой всячины. Едет домой, а лошаденка была такая, знать, неудалая, везёт — не везёт! «А что, — думает себе Иванушка, — ведь у лошади четыре ноги, и у стола тоже четыре, так стол-то и сам добежит». Взял стол и выставил на дорогу.

Едет-едет, близко ли, далеко ли, а вороны так и вьются над ним да все каркают. «Знать, сестрицам поесть-покушать охота, что так раскричались!» — подумал дурачок; выставил блюда с ествами наземь и начал потчевать:

—Сестрицы-голубушки! Кушайте на здоровье!

А сам всё вперёд да вперёд подвигается.

Едет Иванушка перелеском; по дороге все пни обгорелые. «Эх, — думает, — ребята-то без шапок; ведь озябнут сердечные!» Взял понадевал на них горшки да корчаги. Вот доехал Иванушка до реки, давай лошадь поить, а она не пьёт.

«Знать, без соли не хочет!» — и ну солить воду. Высыпал полон мешок соли, лошадь всё не пьёт.

—Что ж ты не пьёшь, волчье мясо? Разве задаром я мешок соли высыпал?

Хватил её поленом, да прямо в голову — и убил наповал.

Остался у Иванушки один кошель с ложками, да и тот на себе понёс. Идёт — ложки назади так и брякают: бряк, бряк, бряк! А он думает, что ложки-то говорят: «Иванушка-дурак!» — бросил их и ну топтать да приговаривать:

—Вот вам Иванушка-дурак! Вот вам Иванушка-дурак! Ещё вздумали дразнить, негодные!

Воротился домой и говорит братьям:

—Всё искупил, братики!

—Спасибо, дурак, да где ж у тебя закупки-то?

—А стол-от бежит, да, знать, отстал, из блюд сестрицы кушают, горшки да корчаги ребятам в лесу на головы понадевал, солью-то пойво лошади посолил, а ложки дразнятся — так я их на дороге покинул.

—Ступай, дурак, поскорее, собери всё, что разбросал по дороге.

Иванушка пошёл в лес, снял с обгорелых пней корчаги, повышибал днища и надел на батог корчаг с дюжину — всяких: и больших и малых. Несет домой. Отколотили его братья; поехали сами в город за покупками, а дурака оставили домовничать. Слушает дурак, а пиво в кадке так и бродит, так и бродит.

—Пиво, не броди, дурака не дразни! — говорит Иванушка.

Нет, пиво не слушается; взял да и выпустил всё из кадки, сам сел в корыто, по избе разъезжает да песенки распевает.

Приехали братья, крепко осерчали, взяли Иванушку, зашили в куль и потащили к реке. Положили куль на берегу, а сами пошли прорубь осматривать.

На ту пору ехал какой-то барин мимо на тройке бурых; Иванушка и ну кричать:

—Садят меня на воеводство судить да рядить, а я ни судить, ни рядить не умею!

—Постой, дурак,— сказал барин,— я умею и судить и рядить; вылезай из куля!

Иванушка вылез из куля, зашил туда барина, а сам сел в его повозку и уехал из виду. Пришли братья, спустили куль под лед и слушают; а в воде так и буркает.

—Знать, бурка ловит! — проговорили братья и побрели домой.

Навстречу им, откуда ни возьмись, едет на тройке Иванушка, едет да прихвастывает:

—Вот-ста каких поймал я лошадушек! А ещё остался там сивко — такой славный!

Завидно стало братьям, говорят дураку:

—Зашивай теперь нас в куль да спускай поскорей в прорубь! Не уйдёт от нас сивко…

Опустил их Иванушка-дурачок в прорубь и погнал домой пиво допивать да братьев поминать. Был у Иванушки колодец, в колодце рыба елетц а моей сказке конец.

ЛИСА-ПОВИТУХА

Жили-были кум с кумой — волк с лисой. Была у них кадочка медку. А лисица любит сладенькое; лежит кума с кумом в избушке да украдкою постукивает хвостиком.

—Кума, кума! — говорит волк, — кто-то стучит.

—А, знать, меня на повой зовут [ Меня на повой зовут — зовут принять рождающегося ребенка. Повой — от «повивать» — пеленать младенца.]! — бормочет лиса.

—Так поди сходи, — говорит волк.

Вот кума из избы да прямехонько к мёду, нализалась и вернулась назад.

—Что бог дал? — спрашивает волк.

—Початочек, — отвечает лисица.

В другой раз опять лежит кума да постукивает хвостиком.

—Кума, кто-то стучится, — говорит волк.

—На повой, знать, зовут!

—Так сходи.

Пошла лисица, да опять к меду, нализалась досыта: медку на донышке осталось. Приходит к волку.

—Что бог дал? — спрашивает её волк.

—Середышек.

В третий раз опять так же обманула лисица волка и долизала уже весь медок.

—Что бог дал? — спрашивает её волк.

—Поскребышек.

Долго ли, коротко ли — прикинулась лисица хворою, просит кума медку принести. Пошел кум, а меду ни крошки.

—Кума, кума! — кричит волк, — ведь мёд съеден.

—Как — съеден? Кто же съел? Кому окромя тебя! — погоняет лисица.

Волк и крестится и божится.

—Ну хорошо! — говорит лисица. — Давай ляжем на солнышко, у кого вытопится мёд, тот и виноват.

Пошли, легли. Лисице не спится, а серый волк храпит во всю пасть. Глядь-поглядь, у кумы-то и показался медок; она ну-тко скорее перемазывать его на волка.

—Кум, кум! — толкает волка. — Это что? Вот кт

Познавательные статьи:



Как правильно слушать собеседника

Типичные ошибки при выполнении бросков в баскетболе

Принятие христианства на Руси и его значение

Средства массовой информации США