Об изумрудах, бирюзе и жемчугах

↑

▷ Содержание

⇐ ПредыдущаяСтр 152 из 178Следующая ⇒

Драгоценными камнями, которые имелись в Перу во времена королей инков, являлись изумруды, бирюза и много очень красивого горного хрусталя, хотя они и не умели обрабатывать его. Изумруды имелись в горах провинции, именуемой Манта, юрисдикция Пуэрто‑Вьехо. Испанцы, сколько они ни старались, так и не смогли узнать, где именно водится этот минерал; и поэтому уже почти невозможно найти изумруды из той провинции, а они были лучшими во всей той империи.

Из нового королевства их привезли в Испанию столько, что они уже оказались обесценены, и не без причины, потому что, помимо большого их количества (что во всем обычно приводит к пренебрежению), они не идут в сравнение по своим достоинствам с изумрудами Пуэрто‑Вьехо. Изумруд совершенствуется в самом минерале, мало‑помалу принимая зеленую окраску, которую он имеет потом, словно плод, который созревает на дереве. Вначале он белый и коричневатый – между бурым и зеленым; он начинает созревать или совершенствоваться с одной из своих четырех сторон – это должна быть сторона, смотрящая на восток, как происходит с плодом, с которым я его сравниваю, – и оттуда тот прекрасный цвет, который он имеет, распространяется по одной и по другой стороне, пока не охватывает его целиком. В том виде, в каком его извлекают из шахты, – совершенном или несовершенном, он и остается. Я видел в Коско среди многих других два изумруда, которые я видел на той земле, размером со средний орех – круглые во всем своем совершенстве, просверленные посредине. Один из них был в высшей степени совершенен со всех своих сторон. Другой обладал всем: одна четвертая часть была прекраснейшей, потому что обладала всем возможным совершенством; две другие четверти, [расположенные] по сторонам, не были столь совершенны, но они [как бы] набирали свою красоту и совершенство; они были несколько менее красивы, чем первая сторона; последняя же, находившаяся на противоположной стороне по отношению к первой, была некрасива, потому что имела слишком мало зеленого цвета, а другие стороны своей красотой делали ее еще менее красивой; она была похожа на кусок зеленого стекла, приклеенный к изумруду; по этой причине ее владелец решил срезать ту сторону, потому что она портила вид всех остальных, и так он и сделал, хотя позднее некоторые любознательные люди обвиняли его, говоря, что для доказательства и [в знак] свидетельства того, что изумруд вызревает со [всех] своих сторон в своей породе (mineral), он должен был сохранить ту драгоценность, которая имела огромное значение. Тогда мне, как ребенку, отдали отколотую часть, и сегодня она хранится у меня; она сохранилась, потому что не представляет ценности. Камень бирюзы – синий; у одних синева более красивая, чем у других; индейцы не ценили ее так высоко, как изумруды. Жемчугом в Перу не пользовались, хотя его знали, потому что инки (они всегда уделяли [внимание] и отдавали предпочтение больше здоровью вассалов, нежели увеличению того, что мы называем богатством, потому что они никогда не считали его таковым), видя труд и опасность, с которыми добывается из моря жемчуг, запретили его, и поэтому им не пользовались. Позже здесь его оказалось так много, и он стал такой обычной вещью, как об этом рассказывает отец Акоста, глава пятнадцатая из книги четвертой, что следует [дальше], взятое дословно: «Так как мы коснулись главного богатства, которое привозят из Индий, было бы несправедливо забыть о жемчуге, который античные люди называют Маргарита; в первые [годы] их так ценили, что считали вещью, которая могла принадлежать только королевским особам. Сегодняшний день их стало столько, что даже негритята носят бусы из жемчуга», и т. д. В последней трети главы, рассказав до этого весьма примечательные вещи из древних историй, касающиеся знаменитых жемчужин, которые имелись в мире, его преподобие говорит: «Жемчужины добываются в различных частях Индий; самое большое их изобилие в Море Юга, близ Панамы, где расположены острова, которые по этой причине называют Жемчужными. Однако в наибольшем количестве и наилучшие достаются в Море Севера, вблизи реки, которую называют Ача; там я узнал, что это прибыльное дело создается непосильной ценой и трудом бедных ныряльщиков, которые опускаются в глубину на шесть, девять и даже двенадцать морских саженей, чтобы искать устрицы, которые обычно находятся в море на каменных скалах и рифах. Они отрывают их, и нагружаются ими, и всплывают, и бросают их в каноэ, где раскрывают и достают то сокровище, которое содержится внутри. Там, в глубине моря, вода холодная, а еще больший труд сдерживать дыхание, находясь иногда четверть часа и даже полчаса [под водой] в поисках своей добычи. Чтобы уметь сдерживать дыхание, бедных ныряльщиков заставляют есть мало и дают очень сухую пищу, а также они воздерживаются [от женщин]. Таким образом, алчность имеет своих воздерживающихся, хотя и не по своей воле; они добывают (сказать–они достают–было бы типографской опечаткой) жемчуг разными способами и просверливают в них дырочки для бус. Уже всюду они в избытке. В году восемьдесят седьмом я видел в памятной записке о том, что направлялось из Индий для короля, восемнадцать марок жемчуга и еще три ящика с ними; а для частных лиц – тысяча двести сорок марок жемчуга, а помимо этого, еще семь кошелей, которые следовало взвесить, что в другие времена считалось бы сказочным [богатством]». Досюда из отца Акосты, чем он и заканчивает ту главу. К тому, что его преподобие говорит, что раньше было бы сочтено сказочным, я добавлю две истории о жемчуге, которые пришли мне на память. Одна из них заключается в том, что примерно в году тысяча пятьсот шестьдесят четвертом, год раньше или год позже, для его величества привезли столько жемчуга, что его продали на торгах (contrataciin) в Севилье; они были насыпаны в кучку, словно семена. Пока глашатай еще до начала аукциона оповещал о них, один из королевских. чиновников сказал: «Тому, кто поднимет их до такой‑то цены, будет дано шесть тысяч дукатов». Услышав обещанное, один процветающий торговец, хорошо разбиравшийся в товаре, потому что он занимался жемчугом, назвал [указанную] цену. И, хотя сумма была велика, его все же вытеснили с торгов, однако он удовлетворился заработком в шесть тысяч дукатов за одно только слово, произнесенное им; тот, кто их купил, был еще больше доволен, так как ожидал значительно большую прибыль, потому что жемчуга было очень много, ибо по вознаграждению можно судить, как много его было. Другая история заключается в том,‑ что я был знаком в Испании с одним юношей из бедных людей, которые жили в нужде, ибо, хотя он и был хорошим золотых дел мастером, он не имел состояния и получал поденную плату; этот юноша находился в Мадриде в 1562 и 63 году; он квартировал в моем постоялом дворе, а так как он проигрывал в шахматы (он был ими страстно увлечен) то, что зарабатывал своим ремеслом, я его много раз бранил, пугая его тем, что из‑за игры он окажется в страшной нищете; однажды он сказал мне: «Большей [нищеты], чем я пережил, не бывает, ибо в этот королевский двор я пришел пешком и только лишь с четырнадцатью мараведи». Этот столь бедный юноша в поисках спасения от нищеты решил ездить туда и обратно в Индии, занимаясь жемчугом, потому что кое‑что понимал в нем; он с таким успехом совершал поездки и получал такую прибыль, что сумел накопить более тридцати тысяч дукатов; ко дню своего венчания (я также познакомился с его женой) он сшил ей длинную юбку из черного бархата с отделкой высотою в одну шестую из изысканных жемчужин, которая спускалась впереди и шла по всей опушке юбки, что выглядело великолепно и очень ново. Отделка была оценена более чем в четыре тысячи дукатов. Я рассказал это, чтобы было видно невероятное количество жемчуга, который привозили из Индий, помимо того, о котором мы рассказывали в нашей истории Флориды, книга третья, главы пятнадцатая и шестнадцатая, ибо он был найден во многих частях того великого королевства, особенно в богатом храме провинции, именовавшейся Кофачики; восемнадцать же марок жемчуга, о которых отец Акоста говорит, что их привезли его величеству (помимо трех других ящиков), были отобраны за свою изысканность, ибо в должное время в Индиях отбираются самые лучшие из жемчужин, которые отдаются в качестве пятой части его величеству, поскольку они остаются в его королевской палате, а оттуда их направляют для божественного культа, где их используют, как я видел, на мантии и юбке, [изготовленных] для образа нашей Гваделупской госпожи и на полной [костюмной] тройке с плащом, на ризе, алтарном украшении (frontalera), лобных украшениях и браслетах (almaticas), на тунике, эстоле (estola) и длинных фалдах белой одежды священников с обшлагами; все [это] вышито прекрасным крупным жемчугом, а мантия и юбка сплошь расшиты на манер шахматной доски; клетки, которые должны были быть белыми, покрывались жемчужинами таким образом, чтобы они становились выпуклыми квадратами, похожими на кучки жемчуга; клетки, которые должны были быть черными, делались из рубинов и изумрудов в золотой эмалевой оправе, одна клетка из одного, а другая из другого [камня]; все было так великолепно выполнено, словно мастера своего дела хотели показать, для кого они трудились, а католический король – на что он тратил то сокровище, которое действительно было огромным, и если бы он не был императором Индий, то не смог бы создать столь великолепное, грандиозное и величественное произведение.

Чтобы увидеть великое богатство этого монарха, следовало бы прочесть ту четвертую и все остальные книги отца Акосты, из которых можно узнать о таких и столь великих драгоценностях, как те, что были найдены в Новом Свете. Не уходя от темы, мы расскажем об одной из них, которую я видел в Севилье в 1579 году; то была жемчужина, которую привез из Панамы кабальеро, именовавший себя доном Диего де Темесом, предназначавший ее для короля дона Филиппа Второго. Жемчужина была размером, видом и формой с добрую мускатную грущу; шея ее была вытянута в сторону черенка, как это имеет место у мускатной или обычной груши; в нижней ее части также имелось небольшое углубление. Круглая часть, самая широкая, была примерно с яйцо крупных голубей. Из Индий ее привезли, оценив в двенадцать тысяч песо, что составляет четырнадцать тысяч четыреста дукатов. Миланец Джокомо де Тресо, известный мастер и ювелир католического величества, сказал, что она стоит четырнадцать тысяч, и тридцать тысяч, и пятьдесят тысяч, и сто тысяч дукатов, и что ей [вообще] не было цены, потому что она была единственной в мире, и поэтому ее назвали Необыкновенная (Peregrina). В Севилье на нее ходили смотреть как на чудо. Один итальянский кабальеро, [находившийся] тогда в том городе, покупал отборные жемчужины, самые большие, какие только он находил, для одного знаменитого итальянского сеньора. У него был большой подбор жемчужин, [однако], положенные рядом с Необыкновенной, они по сравнению с нею выглядели речными камушками. Люди, разбиравшиеся в жемчуге и драгоценных камнях, говорили, что она имела преимущество в двадцать четыре карата перед любой из найденных до этого [жемчужин]; я не знаю, как велся этот счет, чтобы суметь объяснить его. Ее достал один негритенок во время ловли, который, как утверждал его хозяин, не стоил и ста реалов; а раковина была такой маленькой, что ее, как мелочь, собирались выбросить в море, ибо она сама по себе ничего [значительного] не обещала. Рабу за его удачный нырок дали свободу. Его хозяину за эту драгоценность оказали милость в виде жезла старшего судебного исполнителя [города] Панамы. Жемчуг не обрабатывается, потому что он не переносит прикосновений [инструментом];

его только обрамляют в золото; им пользуются таким, каким вынимают из раковин; одни очень круглые, другие не очень; другие продолговатые, а другие с вмятинами, ибо у них одна половина круглая, а другая половина ровная. Другие бывают в форме мускатной груши, и эти ценятся больше всего, потому что они очень редкие. Когда один торговец имеет одну из этих грушевидных или круглую [жемчужину], большую и хорошую, и он обнаруживает у другого точно такую же, он стремится купить ее любым путем, потому что в паре, будучи во всем одинаковыми, каждая из них удваивает цену другой; ибо, если любая из них, когда была одна, стоила сто дукатов, в паре каждая из них стоит двести, а обе вместе четыреста, потому что они могут быть использованы как серьги; для них они как раз и ценятся выше всего. Они не допускают обработку, потому что их природа такова, что они, как луковицы, сделаны словно бы из слоев или из шелухи, а не из цельного куска. Со временем жемчужина стареет, как и любая другая подверженная порче вещь, и она теряет тот ясный и красивый цвет, которым она обладала в своей молодости, и становится коричневатой и дымчатой. Тогда с нее снимают верхний листок и открывают второй [слой] с тем же самым цветом, который она имела прежде; но это причиняет огромный вред драгоценности, потому что с нее снимается по крайней мере одна треть ее величины; те из них, которые называют чистыми, поскольку их изысканность чрезвычайно высока, составляют исключение из этого общего правила.

Глава XXIV

О ЗОЛОТЕ И СЕРЕБРЕ

Обилие золота и серебра, добываемого в Перу, может прекрасно засвидетельствовать Испания, потому что более двадцати пяти лет, не считая предшествующие годы, каждый год в нее привозят двенадцать–тринадцать миллионов золотом и серебром, помимо других вещей, не входящих в этот счет; каждый миллион образуется ста тысячами дукатов, взятых десять раз. Золото добывается во всем Перу; в одних провинциях оно изобилует больше, в других меньше, однако в целом оно имеется во всем королевстве. Оно находится на поверхности земли, и в реках, и ручьях, куда его приносят потоки дождевой воды; там его берут, промывая землю или песок, как золотых дел мастера промывают здесь грязь из своих мастерских, которая является их мусором. То, что добывается таким путем, испанцы называют золотым песком, потому что он похож на металлические опилки; попадаются некоторые крупные зернышки (granos) – двух, трех и более песо, я видел зерна более чем в двадцать песо; их называют зерна (pepitas); некоторые из них гладкие, как зерна дыни или тыквы; другие круглые, другие продолговатые, как яйцо. Все золото Перу содержит от восемнадцати до двадцати законных карат, более или менее. Только то [золото], которое добывается в шахтах Кальа‑вайа, является чистейшим – почти двадцать четыре карата, и даже бывает более чистым, как мне говорили некоторые золотых дел мастера в Испании. В году тысяча пятьсот пятьдесят шестом в щели одной шахты – из тех, что в Калъа‑вайа, – был обнаружен камень из тех, что образуются вместе с металлом, размером с человеческую голову, с характерным цветом внутренностей [забитого] скота и даже его структура была на них похожа, потому что весь он был продырявлен маленькими и большими отверстиями, пересекавшими его от одного до другого конца. В них повсюду выглядывали частички золота, словно на него сверху вылили расплавленное золото; одни кусочки торчали из камня, другие не выделялись из него, другие находились в углублениях. Те, кто разбирался в шахтах, говорили, что если бы его не извлекли оттуда, где он находился, камень со временем превратился бы в [чистое] золото. В Коско испанцы смотрели на него, как на чудо; индейцы называли его вака, что, как мы говорили в другом месте, среди многих других значений этого слова, обозначало восхитительная вещь, достойная восхищения своей красотой, [хотя] оно также означает отвратительная вещь своей безобразностью; я смотрел на него вместе и одними и с другими. Владелец камня, человек богатый, решил поехать в Испанию и взять его таким, каким он был, чтобы преподнести королю дону Филиппу Второму, ибо [эта] драгоценность по причине своей необычности должна была очень высоко цениться. От тех, кто плыл в армаде, в которой плыл и он, я узнал в Испании, что [его] корабль погиб со многими другими богатствами, которые он вез.

Серебро добывается с большим трудом, нежели золото, и его обогащение и очистка стоят дороже. Во многих частях Перу находились и находятся шахты [по добыче] серебра, но нигде нет таких, как в Потокси, которые были открыты в году тысяча пятьсот сорок пятом – четырнадцать лет после того, как испанцы вошли в ту землю. Холм, в котором они прорыты, называется Потокси, ибо так называется то место; я не знаю, что означает это на местном языке той провинции, так как на всеобщем языке Перу оно ничего не означает. Он расположен на равнине и своей формой похож на голову сахара; у самого подножья его окружность равна лиге, а высотою он более чем в четверть лиги; вершина у него круглая; он красиво выглядит, так как стоит в одиночестве; его украсила природа ради того, чтобы он стал знаменитым в мире, каким он является сегодня. Иногда по утрам его вершина пробуждается вся в снегу, потому что то место холодное. Тогда это место входило в репартимьенто Гонсало Писарро, а затем оно принадлежало Педро де Инохоса; как это случилось, мы расскажем дальше, если будет дозволено углубиться и поведать о тайных делах, случающихся на войне, и не стать при этом предметом ненависти, ибо историки, испытывая к ней страх, не говорят о многих вещах. Отец Акоста, книга четвертая, подробно пишет о золоте, и серебре, и о ртути, которые в той империи были найдены, помимо того, что там со временем обнаруживается каждый день, и о том, как обогащали и плавили металл индейцы до того, как испанцы нашли [и применили] ртуть; что же касается всего остального, то я отсылаю к той истории всякого, кто хотел бы познакомиться с этим более подробно; там он найдет очень любопытные вещи, особенно о ртути. Следует знать, что шахты холма Потокси были открыты некоторыми индейцами, слугами испанцев, которых на их языке называют йанакуна, что в полном своем значении обозначает человек, имеющий обязанности исполнять службу слуги; они тайно, по‑дружески и в доброй компании несколько дней пользовались первой жилой, найденной ими; однако, поскольку она представляла такое огромное богатство, а ее разработка оказалась трудной, они не смогли или не захотели скрыть ее от своих хозяев, и так они открыли им ее и зарегистрировали первую жилу, благодаря которой были открыты все остальные. Среди испанцев, оказавшихся причастными к тому доброму событию, находился один, которого звали Гонсало Берналь, позже ставший управляющим Педро де Инохоса; вскоре после регистрации [заявки], разговаривая однажды в присутствии Диего Сентено (известный рыцарь) и многих других знатных людей, он сказал:

«Шахты обещают такое богатство, что через несколько лет после начала их разработки железо будет стоить дороже, чем серебро». Я видел, как это предсказание сбылось в годах тысяча пятьсот пятьдесят четвертом и пятьдесят пятом, ибо во время войны Франсиско Эрнандеса Хирона одна лошадиная подкова стоила пять песо, что составляет шесть дукатов, а для мула – четыре песо; два гвоздя для подков – один томин, что составляет пятьдесят шесть мараведи; я видел, как покупали пару ботинок на шнурках за тридцать шесть дукатов; одну десть бумаги за четыре дуката; вара тонкого кармина из Валенсии за шестьдесят дукатов;

и также было с изысканными платками Сеговии, и с шелками, и холстом, и другими товарами из Испании. Причиной этой дороговизны была та война, потому что в течение двух лет, пока она продолжалась, армады, которые доставляют товары из Испании, не приходили в Перу. Ее вызвало также большое количество серебра, которое давали шахты, ибо за три и четыре года до названного нами [времени] корзина травы, которую называют кука, стала стоить тридцать шесть дукатов, а фанега пшеницы–двадцать четыре и двадцать пять дукатов; столько же стоил маис, и также было с одеждой, и обувью, и вином, ибо вначале, до того, как [вино] появилось в изобилии, кувшин продавался за двести и более дукатов. И хотя земля была так богата и так изобиловала золотом, и серебром, и драгоценными камнями, как об этом известно всему миру, ее уроженцы – самые бедные и нищие люди во вселенной.

Глава XXV

О РТУТИ, И КАК ВЫПЛАВЛЯЛИ МЕТАЛЛ ДО ЕЕ [ПРИМЕНЕНИЯ]

Как мы говорили в другом месте, короли инки знали о ртути и восхищались ее подвижностью и движением, однако они не знали, что можно из нее или с ее помощью делать, ибо они не нашли ей полезного применения в своих службах; скорее, они почувствовали, что она причиняет вред жизни тех, кто ее добывал и занимался ею, ибо они видели, что она вызывала у них дрожь и потерю сознания. По этой причине, будучи королями, которые столько заботились о здоровье своих вассалов, что соответствовало [их] титулу любящий бедняков, они запретили законом добывать ее и вспоминать о ней; и индейцы выполняли это столь усердно, что даже имя ее было стерто в их памяти и исчезло из языка, ибо у них нет [слова], обозначающего ртуть, если они не придумали его после того, как испанцы открыли ее в 1566 году, потому что они как люди, не имеющие письма, очень быстро забывали любое слово, которым не пользовались; однако инки пользовались и разрешили пользоваться вассалам красной краской, изысканнейшей выше всяких похвал, которая имеется в ртутном минерале в виде порошка [и] которую индейцы называют ичма, ибо слово лъимай, которое приводит отец Акоста, относится к другой пурпурной краске, менее тонкой, добываемой из другого минерала, поскольку в той земле они имеются всех цветов. А так как индейцы, будучи поклонниками красоты краски ичма (ибо действительно ее можно страстно полюбить), сами себе отменили приказ о ее добыче; инки, опасавшиеся вреда, который им могло причинить пребывание в тех пещерах, запретили пользоваться ею простым людям, а только лишь женщинам королевской крови, ибо мужчины [инки] не красились ею, как я это видел сам; а женщины, которые пользовались ею, были молодыми и красивыми, а не пожилыми, ибо то было украшение для молодых людей, а не для взрослых, но даже девушки не красили себе щеки, как здесь [кладут] румяна, а только от кончиков глаз до виска с помощью палочки [клали краску], как кладут сурьму; линия, которую они проводили, была шириной с пшеничную соломинку, и она им шла; пальи не пользовались другими украшениями, кроме ичмы в порошке, как было рассказано; но и это делалось не каждый день, а изредка по причине их праздников. Они содержали свои лица в чистоте, и то же самое имело место со всеми женщинами из простого народа. Правда и то, что те из них, которые чванились своей красотой и великолепной кожей лица, чтобы не утратить их, накладывали на лицо белое молочко, которое приготавливали, я не знаю из чего, вместо косметики и оставляли его на лице в течение девяти дней, по истечении которых оно отходило и отклеивалось от лица, и его можно было снять целиком, как кожицу, а кожа лица становилась лучше. Они экономно, как мы рассказывали, расходовали краску ичма, столь высоко ценимую индейцами, чтобы избавить вассалов от ее добычи. Инки и вообще все индейцы [мужчины] никогда не красили и не размалевывали лица на войне или во время праздников, как говорит один автор, а только лишь некоторые народы, которые считали себя самыми свирепыми, а были самыми тупыми. Остается рассказать, как они плавили серебряную руду (metal) до того, как была найдена ртуть. Было так, что недалеко от холма Потокчи находится маленький холм, точно такой же формы, как и большой; индейцы называют его Вайна Потокчи, что означает Потопчи Юноша, чтобы отличить его от большого; большой же холм, когда был найден маленький, назвали Хатун Потокси, или Потокчи, что одно и то же, объявив, что то были отец и сын. Серебряная руда добывалась в большом холме, как говорилось выше; сначала они встретились с большими трудностями в ее плавке, потому что [металл] не тек, а сгорал и пожирался дымом; и индейцы не знали причину [этого], хотя для других металлов они находили способы [плавки]. Однако, поскольку нужда или алчность являются столь великими учителями, особенно в том, что касается золота и серебра, они так старались, отыскивая и испытывая [разные] средства, что одно из них дало результат: в маленьком холме они нашли низкопробную руду, которая почти или вся целиком состояла из свинца; она в смеси с серебряной рудой давала плавку, по причине чего ее назвали суручек, что означает заставляющая течь (deslicar). Они смешивали эти руды по своему усмотрению – к стольким‑то фунтам серебряной руды подмешивалось столько‑то унций свинцовой руды, более или менее, согласно тому, как их день ото дня учили опыт и труд; ибо не вся серебряная руда одного и того же качества; одни руды содержат больше серебра, чем другие, хотя они из одной и той же жилы, потому что в одни дни они получали больше металла, чем в другие, и в другие – меньше, и соответственно качеству и обогащенности руды они добавляли суручек. Разбавляя так руду, потом плавили ее в небольших переносных печах, похожих на жаровни из глины; они плавили без мехов и без поддува через медные трубочки, как мы рассказывали в другом месте о плавке серебра и золота, чтобы [затем] обработать их; потому что, несмотря на то что индейцы много раз пытались плавить этим [методом], металл не тек и они не смогли понять причину этого; поэтому они стали плавить на открытом ветре. Однако было необходимо разогревать ветер, как и руду, потому что, если ветер был очень сильным, он быстро расходовал уголь и остужал руду, а если он был слабым, то у него не хватало силы, чтобы начать плавку. Поэтому ночью они поднимались на холмы и пригорки и ставили [печи] на высоких или низких склонах, в зависимости от того, как дул ветер, был ли он сильным или слабым, чтобы согреть его в более или менее укрытом от холода месте. Вид этих восьми, десяти, двенадцати, пятнадцати тысяч горящих печурок на тех холмах и вершинах представлял собою красивое зрелище. В них они делали свою первую плавку; после этого в своих домах они плавили второй и третий раз с помощью медных трубочек, чтобы очистить серебро и выплавить свинец; потому что, не найдя тех способов, которыми владеют испанцы, умеющие с помощью крепкого раствора азотной кислоты и других средств отделять золото от серебра и от меди, и серебро от меди и от свинца, они очищали его многократными плавками. Рассказанным способом индейцы плавили серебро в Потокси до того, как была найдена ртуть; все еще [сегодня] кое‑что из этого сохранилось у них, хотя и не в таком количестве и не в таком множестве, как в прошлом.

Господа шахт, видя, что из‑за этого способа плавки с помощью естественного ветра их богатство растекается по многим рукам и им пользуются многие другие, решили исправить положение; чтобы только самим владеть металлом, они перевели его добычу на поденную оплату, а плавку стали производить сами, а не индейцы, потому что до того времени серебро добывали индейцы на условиях отдачи такого‑то количества серебра за каждый добытый кинтал руды господам шахт. По причине этой жадности они построили очень большие воздуходувные меха, которые могли бы дуть на печурки издалека, словно естественный ветер. Однако, не получив желаемых результатов от этого устройства, они построили машины и колеса с крыльями, наподобие тех, которые делаются для ветряных мельниц; их должны были тянуть лошади. Однако и из этого не вышло какого‑нибудь толка; по причине чего, не испытывая больше доверия к своим изобретениям, они оставили все так, как это было придумано индейцами; и так прошло двадцать два года, пока в 1567 году не была найдена ртуть благодаря изобретательности и проницательности португальца Энрике Гарсес, который открыл ее в провинции Банка, которой, я не знаю почему, дали прозвище Вилька, что означает огромность и величие, разве что для того, чтобы сказать об изобилии ртути, добываемой там, ибо, не считая потерь, там добывается каждый год восемь тысяч кинталов для его величества, что составляет тридцать две тысячи арроб. И хотя было обнаружено такое изобилие руды, ее не использовали для добычи серебра, потому что в течение тех четырех лет не нашлось человека, который мог бы показать, как это делается, пока в 1571 году не прибыл в Перу один испанец, называвший себя Педро Фернандесом де Веласко, который побывал в Мексике и видел, как добывается серебро с помощью ртути, о чем подробно и любопытно рассказывает отец учитель Акоста, к которому я снова рекомендую обратиться тем, кто хочет увидеть и услышать о делах интересных и достойных быть узнанными.

Познавательные статьи:



Формы дистанционного обучения

Передача мяча двумя руками снизу

Значение правильной осанки для жизнедеятельности человека

Основные ошибки при выполнении передач мяча на месте