Федор Федорович Широков — инженер-конструктор, генерал-майор, 60 лет.

↑

▷ Содержание

Стр 1 из 3Следующая ⇒

АЛЕКСАНДРА СЕРГЕЕВНА — его жена, 55 лет.

АЛЕША — их старший сын, художник, 33 года.

БОРИС — второй сын, летчик-испытатель, Герой Советского Союза, 26 лет.

НАТАША — их дочь, студентка последнего курса московского университета, 22 года.

ЕЛЕНА — жена Алеши, 30 лет.

ЕВГЕНИИ КЛИМОВ — служащий Министерства Иностранных Дел, 32 года.

СЕВЕРЦЕВ — начальник Особого отдела МВД, полковник.

РАСШИВИН — следователь МВД, помощник Северцева, майор.

КУЗЬМИЧ — дальний родственник Широковых, 50 лет.

ВЕРА — домашняя работница Широковых, 18 лет.

КОНВОИР

ДЕЙСТВИЕ ПЕРВОЕ

КАРТИНА 1-я.

Столовая на даче Широковых в Переделкине, в 18-ти километрах от Москвы, где, как известно, живет советская элита. Накрытый стол. Буфет. Пианино. Диван. Стулья. Кресла. Столик с телефоном. Постамент с моделью тяжелого танка. Стенные часы. Налево — дверь в кухню и в комнаты Веры и Кузьмича, и дальше — на двор. Направо — дверь в жилые комнаты. Лестница в рабочий кабинет Широкова. Прямо — двустворчатая стеклянная дверь на веранду. Она открыта, виден сад. Солнечный июльский день. Воскресенье. 1952 год. Широков один на сцене, в полной генеральской форме. Из пухлого портфеля достает что-то объемистое, аккуратно завернутое в бумагу.

ШИРОКОВ (напевая, развертывает сверток):

… В стране родной мы — островок,

Где есть тепло и свет…

Зажжен в ночи наш огонек

На много, много лет…

(В свертке три больших фотографических портрета. Широков садится на стул перед пианино и ставит на него портреты).

Борька — раз!… Наташка — два!… Алеша — три!…

(Из кабинета Широкова спускается по лестнице Александра Сергеевна, останавливается, наблюдает за мужем).

… Зажжен в ночи наш огонек

На много, много лет…

АЛЕКСАНДРА СЕРГЕЕВНА: Что это ты, Федя, выдумал?

ШИРОКОВ (весело): А что? Плохо?

АЛЕКСАНДРА СЕРГЕЕВНА: Да я не говорю, что плохо… (стоит рядом и несколько секунд внимательно, любовно, рассматривает портреты детей. Александра Сергеевна машинально повторяет): Да я не говорю, что плохо…

ШИРОКОВ: А что? Ребятам приятно будет: подарок от отца. У самого Паоло, на Кузнецком заказал.

АЛЕКСАНДРА СЕРГЕЕВНА (отворачиваясь): Не знаю… Я не люблю никаких портретов в доме. Ну, умерших — это я понимаю — предков… А то…

ШИРОКОВ: Вздор какой!… Что Алеша? Лучше?

АЛЕКСАНДРА СЕРГЕЕВНА: Все то же… И откуда же лучше будет? Волнуется, когда Лены долго нет. Пьет… Пить он стал много…

Пауза.

АЛЕКСАНДРА СЕРГЕЕВНА (тихо, не глядя па мужа): Федя…

ШИРОКОВ: Что?

АЛЕКСАНДРА СЕРГЕЕВНА: Федя… Профессор Анисимов сказал, что Алешу вылечить нельзя. Я щадила тебя, не говорила.

ШИРОКОВ: Я это знаю. Ну, может, со временем, будут новые средства…

(В саду слышен стук подъехавшей машины)

АЛЕКСАНДРА СЕРГЕЕВНА (смотря в сад): Боря приехал.

ШИРОКОВ (идет к веранде, на ходу обнимает жену): День-то какой, Саша: все наши ребята собрались вместе. (Кричит с веранды) Бориска! А где же Лену потерял?

ГОЛОС БОРИСА: Не застал. Поездом приедет!

ВЕРА (в дверях кухни): Александра Сергеевна!

АЛЕКСАНДРА СЕРГЕЕВНА: Что тебе?

ВЕРА: Пироги порезанными на стол или нерезанными?

АЛЕКСАНДРА СЕРГЕЕВНА: Ах, Верочка, подавай, как знаешь. Лучше — не режь. Порежем сами.

(Вера уходит. С веранды входит Борис, свежий, красивый, в новой щегольской форме, с большим букетом сирени).

ШИРОКОВ: Ай да Бориска! Букетище-то!

БОРИС (передает букет): Мама…

АЛЕКСАНДРА СЕРГЕЕВНА: Спасибо, Боря (целует его в лоб и ставит цветы в вазу). Где это ты?

БОРИС: Да, понимаешь, все утро думал о том, чтобы тебе цветов купить, а потом замотался — забыл, и вспомнил лишь, подъезжая к дому. Еду мимо дачи адмирала Гвоздикова, смотрю — такие грозди висят. Стоп! думаю: что по ту сторону забора — адмиральское, что по эту — общественная собственность… (входит Алеша, останавливается в дверях). Я мигом из машины… (замечает брата и замолкает).

АЛЕША: Почему Елену не привез?

БОРИС: Да, видишь ли, Алеша, я заезжал за ней, да не застал.

ШИРОКОВ: Приедет поездом.

АЛЕША: Жена называется (уходит, все молча глядят ему в спину).

ВЕРА (входит): Александра Сергеевна, можно вас на минутку?

АЛЕКСАНДРА СЕРГЕЕВНА: Что еще там? (уходит вместе с Верой).

ШИРОКОВ: Ну, Борис, как последний МИГ? Испытывал?

БОРИС: А как же!

ШИРОКОВ: Хорош?

БОРИС: Прекрасная машина! Легкая, крепкая, удобная. Хотел петлю крутануть, да сошел…

ШИРОКОВ: Ты допетляешься, кажется…

БОРИС: Такая уж у меня профессия, отец (заметив портреты) Это что за новости! Тю! Алешка, я, Наташка! Это откуда?

ШИРОКОВ: Это — моя затея. Заказал, брат, я ваши увеличения у самого Паоло. А то вот, сегодня собрались — а завтра ищи вас, как в поле ветра (входят Наташа и Кузьмич. В руке у Наташи миниатюрный букетик анютиных глазок. Кузьмич с удочками и ведерком).

КУЗЬМИЧ: Нет, Наталья Федоровна, сом — он рыба далеко не сонливая…

НАТАША (виснет у отца на шее) Папа! Как хорошо на реке, если бы ты знал!

ШИРОКОВ: Ну-ну, задушишь, стрекоза.

НАТАША: Здравствуй, Борька. Это откуда цветы? Ты?

БОРИС: Я — маме.

НАТАША: Тогда я — папе (отдает букетик отцу)  Вот… (заметив фото).О, какие чудные! Это ты, папка? Нам? Вот спасибо… А Алешка лучше всех! Вон он у нас какой… Самый красивый! Как он?

ШИРОКОВ: Все так же.

КУЗЬМИЧ (подходя и рассматривая фото): Три богатыря с картины Васнецова.

БОРИС: Один богатырь — в юбке.

КУЗЬМИЧ (Наташе) Сом, повторяю, Наталья Федоровна, рыба далеко не сонливая. Сия рыба хищная. Можно брать на спиннинг…

НАТАША (жест в его сторону): Пш-ш-ш!… (Кузьмич уходит).

БОРИС: Наташ, я новую сетку для волейбола привез. И ракетки для тенниса. Шик-модерн!

НАТАША: Ой, покажи!

БОРИС: Идем! (оба уходят через веранду).

ШИРОКОВ (вдогонку): Огоньки, не задерживайтесь. Сейчас за стол (уходит в кухню).

(Входит на костылях Алеша. Подходит к фотографиям и долго их рассматривает, потом — к столу, налил из графина водки, выпил. Налил еще, с трудом донес рюмку до пианино и поставил на крышку. Сел и, склонив голову, одним пальцем стал что-то наигрывать. Через сцену прошла Вера с кувшином, налила воды в вазу с сиренью).

ВЕРА (тихо): Алексей Федорович, вы давеча рассердились на меня. А за что? Я хотела, как лучше…

АЛЕША: Отстань, Вера.

ВЕРА (огорченно): Ну, вот, всегда так: отстань, да отстань. (Уходит; входит Широков).

ШИРОКОВ (тихо): Алеша…

АЛЕША (не поворачиваясь): Что?

ШИРОКОВ: Ты опять пьешь, Алеша? (Берет рюмку с пианино и выплескивает. Садится в кресло. Закуривает). Ведь ты же знаешь, Алеша, что алкоголь для тебя — яд. Это задерживает выздоровление. И если ты будешь пить — нога твоя никогда не заживет.

АЛЕША: Она и так не заживет.

ШИРОКОВ: Глупости! Профессор Анисимов сказал…

АЛЕША (перебивая): Отец… (Пауза) Отец… Я не поправлюсь. Я навсегда останусь хромым.

ШИРОКОВ: Алеша, слушай, что я тебе скажу…

АЛЕША (настойчиво): Я останусь хромым! И я это знаю, и ты это знаешь… (кладет голову на вцепившиеся в крышку пианино руки, пауза) И какая разница: пью я или не пью?

ШИРОКОВ: Какую ты чепуху, повторяю, несешь: Есть разница или нет разницы?… Да знаешь ли ты, что если бы ты не пил, ты давно уже был бы здоровым и выбросил костыли… (пауза). Ты думаешь нам с матерью легко на тебя смотреть? Ты думаешь, брат твой и сестра твоя о тебе не думают? Ты думаешь жена твоя…

АЛЕША (перебивая): Не думает.

ШИРОКОВ (как бы не замечая его реплики): И если человек сам себе не хочет помочь, то другие ничего не могут сделать. Тут брат никакие профессора…

Пауза.

АЛЕША (продолжает стучать одним пальцем по клавишам).

ШИРОКОВ: Алеша, ты умный, интеллигентный человек. Бог наградил тебя всем. Я тебе, прямо, Алешка, скажу: ты самый талантливый из ребят. Рисуешь, поешь, играешь, шахматист, стихи пишешь. А в детстве! Чем ты только не увлекался в детстве: бабочек коллекционировал, на охоту с дядей Колей ходил, на лыжах…

АЛЕША: Ходил… На лыжах ходил… в прошедшем времени. Знаешь, отец, о ком еще всегда говорят в прошедшем времени: о мертвых и о сидящих в тюрьме… Был, была, был…

ШИРОКОВ: Эх, сын! Жизнь сложна. И построена она — ну, как бы тебе сказать — полосами, что ли. Вот идет полоса счастливая, вот горькая. Потом — опять счастливая. Но никогда — запомни! — никогда не бывает ни сплошной полосы счастья, ни сплошной полосы горя. Всё, брат, закономерно. Кончится и твоя горькая полоса. Верю я в это. Крепко верю… Знаешь, я недавно ребятам сказал: не обижайтесь, любимый сын мой — Алексей. Ей-Богу, так и сказал.

АЛЕША: Вот я сейчас вспомнил… Извини, я о другом. Но ты не рассердишься?

ШИРОКОВ (настороженно): Конечно, нет. О чем? Говори!

АЛЕША: Не рассердишься?

ШИРОКОВ: Да я же сказал…

АЛЕША: Вот тогда, в сорок пятом… Ну, вот когда я налетел на мину и вылезал из горящего танка… Кстати, в первую минуту я как-то не чувствовал боли, лишь онемение какое-то… Ну, и пришла мне глупейшая мысль… нет, ты прости — глупейшая, конечно… Танк-то твоей конструкции. Вот я и подумал, что нижняя броня недостаточно прочная. Нет, ты прости, глупо, конечно. Дикая мысль — и в такую минуту…

ШИРОКОВ (прикуривая уже горящую папиросу): Да… да… ты прав… недостаточно прочная… Смотри, Лена! (с веранды входит оживленная Елена).

ЕЛЕНА (бросая сумочку па диван): Здравствуйте, папа…

ШИРОКОВ: Да, да… Здравствуй (уходит на веранду)

ЕЛЕНА (обнимая мужа): Ну, как ты? Лучше?… От тебя водкой пахнет!… Зачем это, Алеша?

АЛЕША (отстраняясь): Лена…

ЕЛЕНА: Что?

АЛЕША: Как… с кем ты приехала?

ЕЛЕНА: То есть, как это — с кем? (смеясь). С поездом в обнимку…

АЛЕША: Ах, как остроумно!

ЕЛЕНА: Да, в чем дело, наконец? Опять ты за старое…

АЛЕША: Почему ты с Борей на машине не приехала?

ЕЛЕНА: (подходя к зеркалу и поправляя волосы): Ах, вот ты о чем! Да, видишь ли, я решила навестить Четвериковых. Неудобно, знаешь, — Ляля больна, а мы по-свински не звоним, не справляемся…

АЛЕША (тихо): Да ведь ты все лжешь.

ЕЛЕНА (возмущенно бросая гребенку): Алексей! Знаешь, мне это надоело, наконец. Когда это кончится? Вечные подозрения, упреки. Ведь это же ад, а не жизнь. С тех пор…

АЛЕША (перебивая): Как я стал калекой. Дальше.

(в кухне взрыв хохота, голос Бориса: «Вера, да разве это так делается! Дай сюда!»)

ЕЛЕНА: Зачем, Алеша?… Зачем ты все время бессердечно, жестоко играешь на своем несчастьи?

АЛЕША: Комплекс урода, наверно…

ЕЛЕНА: Зачем ты всех нас держишь в постоянной, тревожной настороженности: «Ах, что Алеша! Ах, как Алеша!» Почему у тебя нет той мужественной чуткости, которая…

АЛЕША (с досадой): Оставь!

ЕЛЕНА: Ну, фронт… Ты не один…

АЛЕША (громче): Оставь!

ЕЛЕНА (горячясь): Наконец, твоя болезнь не дает тебе права мучить нас всех.

АЛЕША (кричит): Оставь, говорю!! (пауза). Право, право… Вот мое право! (поднимает костыль).

Пауза.

АЛЕША (спокойно): Лена… когда-то, до штурма Берлина, и даже еще несколько лет спустя, мы были с тобой очень счастливы. Несмотря на войну, на краткие мои наезды домой…

ЕЛЕНА: Да мы и теперь счастливы…

АЛЕША: Ах, какое это счастье! Это уж суррогат, Лена. Кроме того, твои частые отлучки из дому, эти поздние…

ЕЛЕНА: Неужели ты такой свинья, что подозреваешь…

АЛЕША: Не подозреваю, а почти убежден.

ЕЛЕНА: Алексей! Опять!

АЛЕША: Что — опять? Что опять? (суетливо встает на костылях. В кухне снова взрыв смеха).  Я сейчас тебе докажу. Я докажу (срывает трубку телефона). Город, пожалуйста. Спасибо (нервно набирает номер). Галина Григорьевна?… Здравствуйте… Узнали по голосу?… Спасибо, немного лучше. А как Ляля?… Да, жена-то рассказывала, но… (ищет слов и не находит, нелепо, растерянно). Я сам хотел справиться. Рад за нее… Да, да, дома… Давно уже… (что-то долго слушает). Спасибо, всего доброго (кладет трубку).

ЕЛЕНА: Что — доказал?… Стыдно, Алеша.

АЛЕША: На этот раз ты выиграла.

ЕЛЕНА (отворачивается, в глазах слезы): Вот видишь.

АЛЕША (тихо): Лена… Леночка… (и вскрикивает).  Леночка! (Она бросается к нему, садится на пол, обнимает его колени; он стискивает ее голову, прижимается лицом). Лена… я чувствую… я чувствую, что я тебя теряю… Ведь у меня ничего не осталось, кроме тебя… Я теряю тебя… Мне так невыносимо тяжело…

ЕЛЕНА: Алешенька, полно, полно… Откуда ты взял?… Да нет же! (подымается) Да ну же!… Вот и наши!

(Из кухни шумно входит Александра Сергеевна, Наташа, Борис, Вера. Наташа несет на теннисной ракетке бутылку)

АЛЕКСАНДРА СЕРГЕЕВНА: Наташа, уронишь, уронишь!

НАТАША: Леночка приехала! Ура!

БОРИС (Елене): А я за тобой заезжал… Где отец? Вера, позови!

ВЕРА (кричит в сад): Федор Федорович, к столу-у!

АЛЕША (пальцем манит брата): Борька, дай мне водки…

БОРИС (шутливо): Пошел ты к чорту, Алексей Федорович! Рожна горячего хочешь? Слушай, пока тут сборы да переборы, сгоняем одну? (берет шахматы, высыпает фигуры на диван). Как, Алехин?

АЛЕША: Не успеем.

НАТАША: Ээ-э… братья-разбойники! Прекратить!

БОРИС (расставляя фигуры): Валяй, Алехин, не слушай ее. Бабы — они дуры.

АЛЕКСАНДРА СЕРГЕЕВНА: Наташа, соль!…

НАТАША: Есть соль! (козыряет и убегает).

(С веранды входят Широков и Кузьмич. Широков высоко подымает за хвост крошечную рыбку).

ШИРОКОВ: Аполлон Кузьмич акулу поймал… Э, да тут сражение! Алексей, приказываю: разбить фашистские войска!

КУЗЬМИЧ: Акулы, дорогой Федор Федорович, в наших краях, доложу я вам, не водятся. Не тот простор в стране сией. Акулы — на Уолл-стрите (отходит и наблюдает за шахматистами).

ЕЛЕНА (только теперь заметив фотографии): Ой, какая прелесть! Кто это сделал?

ШИРОКОВ: Я, Леночка, я. Твоя и мамина еще не готовы.

ЕЛЕНА (целует портрет мужа, шутливо): Здравствуй, Алехин! (Алеша искоса наблюдает за ней).

БОРИС: Ходи же! (Алеша делает скверный ход).

КУЗЬМИЧ: Алексей Федорович! Голубчик, да вы этак королеву теряете!

АЛЕША (смешивает фигуры): Не хочу… Сдался.

ШИРОКОВ: Зря, Алексей, никогда не надо сдаваться.

АЛЕКСАНДРА СЕРГЕЕВНА: Да садитесь же, наконец!

(Все шумно садятся за стол)

ШИРОКОВ: Ну, огоньки… Первую-то за маму, что ли?

ВСЕ: За маму, за маму!

АЛЕКСАНДРА СЕРГЕЕВНА: А Верочка где? Вера, Вера!

ВЕРА (входит): Здесь, я умывалась.

ШИРОКОВ: Верочку нашу — на самое почетное место. Садитесь сюда, Вера, рядом со мной.

ВЕРА: Да, мне здесь неудобно будет.

ШИРОКОВ: Садитесь, садитесь.

ВСЕ: За маму! (выпивают).

КУЗЬМИЧ: Поразительно, как запах коньяка напоминает запах раздавленного клопа…

ЕЛЕНА: Аполлон Кузьмич!

БОРИС: Жарьте, Кузьмич, в том же духе!

КУЗЬМИЧ: Могу. Вспомнил прелюбопытнейшую историю. Жена решила отучить своего благоверного от чрезмерного употребления алкоголя. Ну-с, надавила мух, настояла на них водку и предложила муженьку перед обедом. Тот выпил, крякнул, и довольно восторженно сказал: «Хо, Муховка! Налей еще!».

(Общий смех).

ШИРОКОВ: Слушайте теперь, огоньки, что я вам скажу. Семья наша, — семья редкая. Все вы у нас с матерью — один к одному. А все мы одно целое, на смерть спаянное любовью, дружбой, кровью. Смотрите же: так и живите, как мы всегда жили. И только так! Ну, а теперь — за нашу семью… Стоп. Сначала — гимн! Наташ!

НАТАША: Гимн семьи Широковых. Слова Алексея Широкова. Музыка украдена Натальей Широковой у Мотьки Блантера. (Запевает, все хором повторяют последние две строчки каждой строфы).

В стране родной мы — островок,

Где есть тепло и свет.

Зажжен в ночи наш огонек

На много, много лет.

Сестра иль брат, отец иль сын!

Крепись, коль грянет гром —

Стеною встанем, как один,

За наш родимый дом.

И если вдруг — кто может знать? —

Придет тяжелый час…

Всегда успеем руку дать

Слабейшему из нас.

В стране родной мы — островок,

Где есть тепло и свет.

Зажжен в ночи наш огонек

На много, много лет.

ВСЕ: Ура! За нашу семью! (выпивают. Александра Сергеевна украдкой смахивает слезу. Телефонный звонок. Елена берет трубку).

ЕЛЕНА (торжественно): Генерал-майор Широкова!

ШИРОКОВ (встает и подходя к телефону): Да, слушаю… Кто, кто? Евгений Осипович! (обрадованно)  О-о! Какими судьбами? Ну, чудно! Слушайте, где вы находитесь?… Да ведь это три версты от нас… Вы на машине? Так летите сейчас же ко мне. Сегодня вся моя семья в сборе, познакомлю. По Можайскому шоссе до дачного места Переделкино, улица Серафимовича, дом 6. Да спросите, в крайнем случае. Здесь любой вам покажет мою дачу… Ждем! (Кладет трубку).

НАТАША: Кто это, папа?

ШИРОКОВ: Да видите ли, это некто Климов. Когда я был в Америке… да ведь я вам, кажется рассказывал. Климов Евгений Осипович, один из переводчиков при нашем посольстве в Вашингтоне. Милейший молодой человек. Мне он на первых порах во многом помог. Вы что это, Вера?

ВЕРА: Борис Федорович смешит…

БОРИС: Елена весь пирог умяла! (Елене) Оставь нам!

ЕЛЕНА: Да на… У-у, жадина!

КУЗЬМИЧ: Федор Федорович, какой алкогольный напиток американцы преимущественно пьют? Виски или джин?

БОРИС: Теперь, надо думать, — водку. После нашей встречи на Эльбе американцы, Аполлон Кузьмич, пьют только водку.

КУЗЬМИЧ: Я полагаю, это — разумно.

ЕЛЕНА: Папа, а сколько лет этому самому Климову?

ШИРОКОВ: Лет тридцать, пожалуй; что-нибудь около этого. Алеша, ты чего нос повесил?

АЛЕША: Так…

КУЗЬМИЧ: Интересно, какой на нем костюм? Я полагаю, брюки типа гольф и — в клеточку. Если бы Федор Федорович ездил в Америку не в форме, а в штатском, то вернулся бы непременно в костюме типа гольф.

ЕЛЕНА: Папа и в штатском ходил в Америке.

ВЕРА: Ой, я про чай забыла! (уходит)

БОРИС: А я еще дерну! (наливает)

АЛЕКСАНДРА СЕРГЕЕВНА: Боря, когда ты отучишься от этих ужасных слов?

БОРИС: Прошу прощения. Алеша, тяпнешь? (наливает Алеше).

АЛЕКСАНДРА СЕРГЕЕВНА: Борис!

ШИРОКОВ: Борис, не дури… Между прочим, заграницей почему-то решили, что мы — советские — говорим только на языке Зощенко. Это так потешно. Я как-то зашел в русский ресторан, в штатском. Официант узнав, что я из Советского Союза, расхваливал меню приблизительно так: «Борщик, товарищ, на-ять, первый сорт, без всякой бузы, пошамаете — сами оцените».

БОРИС (смеясь): Ну, а ты что?

ШИРОКОВ: Шамайте, говорю, дражайший буза- тер, сами ваш борщик, а я уж, говорю, пойду к америкашкам… Так и ушел.

ЕЛЕНА: А что, американцы, в общем, хороший народ?

ШИРОКОВ: Своеобразный очень. А в общем — да, хороший…

БОРИС: Ничего ребята. По Германии знаю. Жуют себе резинку и в ус не дуют.

НАТАША: А негров третируют…

БОРИС: Заговорила наша комсомолочка! Ты еще нам доклад прочти о равноправии негров.

АЛЕКСАНДРА СЕРГЕЕВНА: Дети, вы же знаете, что я не люблю подобных разговоров.

НАТАША: Не знаю, я как-то ничего не люблю заграничного. Немцы охоту отбили, что-ли… Даже до смешного: вот уже к этому твоему Кедрову…

ШИРОКОВ: Климову…

НАТАША: Ну, Климову — у меня уже антипатия, только потому, что он из Америки.

ШИРОКОВ: Он такой же советский гражданин, как все мы.

НАТАША: Ах, знаю я этих побывавших заграницей: и то там лучше и это.

БОРИС: Да ведь и ты комсомолка-то липовая; вроде, как отец член партии — по билету больше.

НАТАША: Это ничего не значит. Я могу относиться критически к нашим идеям, но родина для меня — главное.

АЛЕКСАНДРА СЕРГЕЕВНА: Ведь я же просила оставить эти разговоры. Наташа! Борис!

ЕЛЕНА: Вот завели, в самом деле…

ШИРОКОВ: Наташа, послушай (слышен стук мотора) Вот наверно и гость! Я пойду встречу (уходит в сад).

КУЗЬМИЧ: А как по-английски «здравствуйте»? Я что-то забыл. Наталья Федоровна?

НАТАША: Халло… (Алеша молча встает).

АЛЕКСАНДРА СЕРГЕЕВНА: Ты куда?

АЛЕША: Посижу на диване. Спасибо, мама.

КУЗЬМИЧ: А как по-английски «костюм»?

НАТАША: Сьют…

КУЗЬМИЧ: Чрезвычайно трудный язык. И как это вы, Наталья Федоровна, в совершенстве освоили его. Я, например, уже много лет осваиваю, но результат весьма и весьма не удовлетворительный. Кстати, Борис Федорович, вы заграницей его величества императора Германского Вильгельма 2-го не встречали?

БОРИС: По слухам он еще в двадцать восьмом году дуба дал.

КУЗЬМИЧ: Благодарю вас. Весьма почтенный был человек… И тоже с усами.

(ГОЛОС ШИРОКОВА: «Сюда, пожалуйста!!». Входят Широков и Климов. Наташа незаметно уходит. Климов чуть смущен. Борис и Кузьмич встают).

ШИРОКОВ: Вот знакомьтесь, пожалуйста (Климову). Вы-то им знакомы по моим рассказам. Моя жена Александра Сергеевна.

КЛИМОВ: Климов.

ШИРОКОВ: Жена старшего сына — Елена Николаевна. Младший сын — Борис. Алеша — старший.

АЛЕША: Простите, мне трудно встать… Я…

КЛИМОВ: О, пожалуйста, не беспокойтесь…

ШИРОКОВ: А это мой дальний родственник — Аполлон Кузьмич, отличный бухгалтер и не менее отличный рыболов.

КУЗЬМИЧ: Халло. Ду ю спик инглиш?

КЛИМОВ: Да.

КУЗЬМИЧ: Ю коминг из Америки?

КЛИМОВ: Да.

КУЗЬМИЧ: Данке шон.

ШИРОКОВ: Браво. Аполлон Кузьмич. Ну, садитесь, пожалуйста. А где Наташа? (Климову) У меня дочь еще есть.

АЛЕКСАНДРА СЕРГЕЕВНА: Она сейчас придет… Евгений Осипович, чем вас угостить? Пожалуйста…

КЛИМОВ: Благодарю вас. Я только что из ресторана.

БОРИС: Ну, водочки? Нашинской, горькой?

КЛИМОВ: С удовольствием (Борис наливает).

ВЕРА: Чай готов.

АЛЕКСАНДРА СЕРГЕЕВНА: Неси… Вера, познакомься… Это Евгений Осипович из Америки. А это — Вера, наша домашняя работница и член семьи.

КЛИМОВ: Климов. (Вера смущенно сует ему руку и уходит)

ШИРОКОВ: Так выпьем за ваш приезд.

КЛИМОВ: Спасибо, Федор Федорович.

АЛЕША (топотом Елене): Лена, пойдем, я хочу с тобой поговорить.

ЕЛЕНА: Да неудобно…

АЛЕША (Климову): Простите, я плохо себя чувствую, я должен… (Вешает).

КЛИМОВ (порывисто): О, пожалуйста, пожалуйста…

ЕЛЕНА: Я тебя провожу. (вместе подымаются наверх. Входит Вера, молча разливает чай)

ШИРОКОВ: Вот, знаете, тоже горе у нас. Алеша по профессии художник. Вот это всё его работы. В армии был танкистом… Ну, и за 10 дней до конца войны танк его подорвался на мине… при штурме Берлина… Повреждены ступня и колено левой ноги… Еще рюмочку?

КЛИМОВ: Нет, благодарю (желая переменить тему). А вы, Федор Федорович, ничуть не изменились.

ШИРОКОВ: Потолстел. Что ж — шестьдесят лет. А вам теперь сколько?

КЛИМОВ: Тридцать два.

БОРИС: На каком фронте были?

КЛИМОВ: К сожалению, ни на каком. У меня броня была — учился в институте иностранных языков. А после войны — был командирован заграницу. А вы, я вижу, летчик?

БОРИС: Да, испытатель. Довольно-таки поганная профессия. В войну же был на истребителе. К концу уже…

КЛИМОВ: «Героя» имеете?

ШИРОКОВ: Да, Борис у нас Герой Советского Союза. Тринадцать немцев сбил.

ШИРОКОВ: Саша, мы на диван перейдем. Евгений Осипович, забирайте ваш чай.

КУЗЬМИЧ: (Климову) Пардон, один вопросик!

КЛИМОВ: Пожалуйста.

КУЗЬМИЧ: Вы аэропланом прибыть изволили или морским водным путем?

КЛИМОВ: Пароходом.

КУЗЬМИЧ: Это лучше. Не так трясет. Впрочем, я никогда не летал.

АЛЕКСАНДРА СЕРГЕЕВНА (Шопотом Борису): Боря, сходи же, поищи Наташу. Что за бестактность, в самом деле! (Климову): Еще чаю?

КЛИМОВ: Нет, спасибо (входит Вера).

АЛЕКСАНДРА СЕРГЕЕВНА: Вера, можно убирать (Вера и Александра Сергеевна убирают со стола).

БОРИС: Так я, мама, поищу (уходит),

КЛИМОВ: А хорошо тут у вас, Федор Федорович. Чудный воздух, масса зелени. Мне как-то раньше никогда не приходилось бывать в Переделкине, хотя я и коренной москвич.

ШИРОКОВ: Место, Женя, великолепное. Можно, я вас буду звать Женей?

КЛИМОВ: Конечно, конечно…

ШИРОКОВ: Место, в своем роде, «аристократическое». Здесь живут генералы, вроде меня, адмиралы, композиторы, писатели, художники. В войну часть дач сгорела, но мы быстро отстроились. Так вы совсем на родину-то?

КЛИМОВ: Не знаю. Вот жду нового назначения. По всей вероятности, останусь здесь, при Мининделе.

ШИРОКОВ (шутливо): Смотрите, заскучаете по Америке-то?

КЛИМОВ: Нет, Федор Федорович. Я в последнее время так заскучал по родине, что, по совести говоря, очень обрадовался вызову в Москву.

ШИРОКОВ: У вас здесь есть родственники?

КЛИМОВ: Нет. Никого нет. Братья убиты на фронте. Мать умерла в сорок третьем году. Отца потерял еще в детстве.

ШИРОКОВ: Ну, а что в Америке?

КЛИМОВ: Да ничего. Все по-старому. Играют в бейсбол, смотрят голливудскую стряпню…

(Входят Александра Сергеевна и Наташа)

АЛЕКСАНДРА СЕРГЕЕВНА: А вот моя дочь Наташа

(Наташа и Климов долго пристально рассматривают друг друга).

НАТАША: Здравствуйте, мистер Климов…

КЛИМОВ (улыбаясь): Здравствуйте. Почему же — «мистер»?

НАТАША: Да ведь вы же из Америки. Вы русский-то язык не позабыли?

КЛИМОВ: Надеюсь, что не забыл. Впрочем, не мудрено, если бы и забыл — ведь я много лет уже заграницей.

НАТАША (отцу и матери): Удивительное дело: стоит нашим побывать заграницей, как первое, что они сообщают по приезде, это то, что они почти забыли родной язык.

АЛЕКСАНДРА СЕРГЕЕВНА (укоризненно): Наташа…

НАТАША (Климову): Да вы садитесь, пожалуйста. Второе, начинают ругать наши автомобили и хвалить всякие там Кадиллаки и Паккарды… Вы, конечно, привезли себе холодильник и стиральную машину?

ШИРОКОВ: Наташка!

КЛИМОВ: Нет. Я ничего себе не привез…

НАТАША: Вы — как мой отец. А жаль. Костя Симонов привез целых девять холодильников. Да вы, садитесь… Генерал Голиков три автомобиля.

АЛЕКСАНДРА СЕРГЕЕВНА: Евгений Осипович, вы ее не слушайте, ведь это всё болтовня. Американских и английских писателей читает в подлиннике, и любит их. Говорит по-французски…

НАТАША: Ни английского, ни французского языков не люблю.

АЛЕКСАНДРА СЕРГЕЕВНА: Ах, оставь, пожалуйста…

НАТАША (Климову): Вам пепельницу?

КЛИМОВ: Не трудитесь.

НАТАША (подает пепельницу): Вот. Вы совсем вернулись или только в отпуск?

КЛИМОВ: Нет, я отозван.

ШИРОКОВ: Ждет нового назначения.

КУЗЬМИЧ: Позвольте, товарищ Климов, не пришлось ли вам наблюдать в Америке взрыв атомной или водородной или еще какой-либо невероятной бомбы?

КЛИМОВ (шутливо): Да нет, как-то не пришлось…

КУЗЬМИЧ: Досадно. Я полагаю, зрелище достойное Апокалипсиса. Кроме того, рыбу, наверно, хорошо глушить таким прибором. Честь имею…

(Зевая уходит).

БОРИС (входит): Мы там с адмиральскими ребятами волейбол затеяли. Кто желает принять участие?

НАТАША (Климову): Не желаете? Сыграйте.

БОРИС: А в самом деле, товарищ Климов, идемте сразимся!

ШИРОКОВ: Идите-ка порезвитесь, а я посмотрю на вас.

КЛИМОВ: Что ж, я — с удовольствием.

БОРИС: А ты, Наташа? Пойдешь?

НАТАША: Быть может, приду и я (уходит).

БОРИС: Итак, товарищ Климов, снимайте ваш пиджак. Я тоже (снимает китель).

КЛИМОВ (Снимает пиджак, галстук, засучивает рукава. рекламирует шутливо):

… К чорту я снимаю

Свой костюм английский —

Я ли вам не свойский,

Я ли вам не близкий?…

БОРИС: Лену бы позвать.

ШИРОКОВ: Не надо, не трогай их (Борис с Климовым уходят в сад).

(Некоторое время сцена пуста. Входит Наташа, поправляет цветы в вазе, подходит к двери на веранду и долго смотрит в сад. Слышны голоса).

БОРИС: Товарищи, позвольте вас познакомить: Евгений Осипович Климов, недавно из Америки.

МУЖСКОЙ ГОЛОС: Так сразимся — Америка — СССР. Кто за Америку, кто за СССР.

ЖЕНСКИЙ ГОЛОС: Борис, держи мяч!

НАТАША (повторяет слова Климова): «Нет я ничего себе не привез»… (садится за пианино и играет)

КЛИМОВ (входит): Простите, я помешал?

НАТАША: Ничего, ничего.

КЛИМОВ: Мне надо позвонить. Федор Федорович разрешил воспользоваться вашим телефоном.

НАТАША: А вот, пожалуйста.

КЛИМОВ: Спасибо (Наташа хочет уйти) Нет, нет, пожалуйста, останьтесь. У меня никаких секретов нет. (Наташа уходит). Город, пожалуйста… Спасибо (набирает номер). Михаил Михайловича можно? Спасибо. Миша? Здравствуй. Прости, что тебя беспокою в воскресенье. Это Евгений. Слушай, спроси пожалуйста у Сидорчука, когда же эта история с моей квартирой кончится?… Ордер на руках, распоряжение есть, а получить не могу. Да нет, я один… никого у меня нет. Да. Будь любезен. Когда? Хорошо, завтра в конце дня буду ждать твоего звонка. Всего доброго (уходит).

НАТАША (входит, замечает на столике забытую Климовым адресную книжку): Товарищ Климов, вернитесь! (Климов возвращается) Вы забыли…

КЛИМОВ: Ах, спасибо (хочет идти).

НАТАША: Евгений Осипович… Евгений Осипович, простите, что я несколько резка была с вами. У меня отвратительный характер и не всё принимайте всерьез.

КЛИМОВ: Да ведь меня это не беспокоит. Напрасно вы извиняетесь.

НАТАША: Не беспокоит — что?

КЛИМОВ: Резки вы со мной или не резки, — право, мне всё равно.

НАТАША: Ах, вот что… Ну, идите, идите, вас ждут. И — приезжайте в другой раз. (Климов уходит; через сцену проходит Александра Сергеевна).

АЛЕКСАНДРА СЕРГЕЕВНА: А где же гость?

НАТАША: В волейбол пошел играть.

АЛЕКСАНДРА СЕРГЕЕВНА: А ты что ж?

НАТАША: Так, не хочется (идет вслед за матерью).  Можно, я у тебя посижу?

АЛЕКСАНДРА СЕРГЕЕВНА: Пойдем (уходят, входят Елена и Алеша).

АЛЕША: А я хочу посмотреть…

ЕЛЕНА: А я бы на твоем месте не ходила бы.

АЛЕША: Ну, конечно! А ты бы пофлиртовала с адмиральскими сынками.

ЕЛЕНА: Опять?

АЛЕША (смотрит в сад, спиной к зрителю): Ты ведь все лжешь.

ЕЛЕНА: Ух, как надоело! Противные у вас характеры: что у Наташки, что у тебя.

АЛЕША: Да, лжешь. И сегодня солгала.

ЕЛЕНА: В чем это?

АЛЕША: Хочешь, скажу?

ЕЛЕНА: Ну?

АЛЕША: От Четвериковых ты ушла в одиннадцать, а Борис заезжал за тобой в час. Значит…

ЕЛЕНА: Боже, какая гадость! (сжимает голову и бежит назад, кажется плачет).

(Пауза. Звонит телефон).

АЛЕША Да! Подождите, (снимает трубку, нервно)  я позову (в сад) Борис! Борис! Тебя к телефону!

(Алеша садится, прислушивается к плачу жены. Входит Широков).

ШИРОКОВ: Ну, Алеша, чего нос повесил?

АЛЕША: Так.

ШИРОКОВ: Шел бы в сад.

БОРИС (входит, берет трубку телефона): Слушаю… Да… Здравствуйте, товарищ полковник… Да. (отцу)  Папа, одну минутку (в телефон) Есть, товарищ полковник… Есть… Есть… В шесть ноль-пять… До свиданья, товарищ полковник.

ШИРОКОВ (тревожно): Ну, что еще там?

БОРИС: Видишь ли… Я завтра должен лететь… далеко.

ШИРОКОВ: Куда еще?

БОРИС (оглядываясь, тихо): Маме как бы поосторожнее сказать… В Корею.

ЗАНАВЕС

КАРТИНА 2-я.

Та же обстановка. Но нет на пианино портретов. Их вообще не видно в комнате. Начало сентября, прошло два месяца с небольшим. Сад уже сильно тронут осенними красками. День. Александра Сергеевна сидит в кресле, читает. Стучат стенные часы. Мягко начинают бить три часа. Александра Сергеевна опускает книгу и задумывается. Входит Широков с циркулем в руках. Он одет по-домашнему, легко, в мягких туфлях.

ШИРОКОВ: Почта была?

АЛЕКСАНДРА СЕРГЕЕВНА: Была.

ШИРОКОВ: Нет?

АЛЕКСАНДРА СЕРГЕЕВНА: Нет. Ничего нет… Открытка от Измайловых. На столе. И — газеты.

ШИРОКОВ: Бог с ней. И всё?

АЛЕКСАНДРА СЕРГЕЕВНА: Всё.

ШИРОКОВ (садится и задумчиво покручивает циркуль): Саша, каким числом датировано последнее письмо?

АЛЕКСАНДРА СЕРГЕЕВНА: От Бори?

ШИРОКОВ (слегка раздраженно): Ну, а от кого же?

АЛЕКСАНДРА СЕРГЕЕВНА: Что ты?

ШИРОКОВ: Ах устал я, знаешь. Прости.

АЛЕКСАНДРА СЕРГЕЕВНА: Семнадцатым августа… Постой. Сегодня воскресенье?… Ну да, ровно три недели… Чаю хочешь?

ШИРОКОВ: Нет спасибо (берет со стола газету и лениво перелистывает ее). Вот еще новый фортель наши затевают…

АЛЕКСАНДРА СЕРГЕЕВНА: Что такое?

ШИРОКОВ: Арестован в Праге американский журналист… Какой-то Юджин Смит. И, конечно, обвиняется в шпионаже… Теперь будут судить, шуметь… Как это скучно (отбрасывает газету).

АЛЕКСАНДРА СЕРГЕЕВНА: Вот сам говоришь, что устал. По праздникам работаешь. Мало завода — так еще дома?…

ШИРОКОВ: Гонят, Саша, как на пожар. Сам замучился и конструкторов замучил. Кстати, мои танки теперь будут называться не просто «Ш», а «ФШ» — так министр приказал. Звучит, как «вша». И весь завод мгновенно окрестил мою последнюю модель «ВША-45»… И расползутся со временем мои «вши» по всему миру, и под их гусеницами исчезнут остатки монархий, республик, демократий. Всё подомнут под себя… Да что там демократии — людей, людей давят!

АЛЕКСАНДРА СЕРГЕЕВНА: А ты не думай об этом.

ШИРОКОВ: Да ведь как не думать-то?… Старею, оглядываюсь назад, на прошлое… Как-то и труд стал мне не радостен, любимый труд. Одна радость — семья: ты, дети… Вот и всё.

АЛЕКСАНДРА СЕРГЕЕВНА: Да что у тебя за мысли появились в последнее время?

ШИРОКОВ: Не выходит у меня из головы один разговор с простым мужичком, с бакенщиком. Рыбу

мы ловили — ну вот, в августе-то, когда я на Волгу ездил… «А что, — говорит, — верно ли, Федор Федорович, что теперь есть такая бомба, что ежели ее на Самару бросить, то только пепел останется?» «Верно», — говорю. «А кто же ее выдумал?» — спрашивает. «Да вот, — говорю, — нашлись такие мудреные головы». А он подумал-подумал, вздохнул и говорит: «Эх, поставил бы я всех этих мудреных к забору и шарахнул бы по ним этой самой бомбой»… (слышен стук костылей).

АЛЕКСАНДРА СЕРГЕЕВНА: Алеша идет… Поведение Елены мне не нравится.

ШИРОКОВ: Да-а… Лена как-то… (входит Алеша, берет из вазы яблоко, молча жует). Сыграем в шахматы, что ль, Алеша?

АЛЕША: Не хочу… От Бориса есть что?

АЛЕКСАНДРА СЕРГЕЕВНА: Нет.

АЛЕША: Наверно, какое-нибудь спецзадание… Отец, что решил с пушкой? Увеличиваешь калибр?

ШИРОКОВ: Да, хочу увеличить. Видишь ли, вес танка позволяет…

АЛЕША (перебивая): Лучше б ты броню усилил…

(Неприятная длинная пауза. Алеша жует яблоко. Широков встает и молча уходит).

АЛЕКСАНДРА СЕРГЕЕВНА: Алеша, ты жесток. (Пауза)  Алеша, ты жесток. Откуда это у тебя?

АЛЕША: Всё оттуда же…

АЛЕКСАНДРА СЕРГЕЕВНА: Но причем тут папа? Что за дикая логика? Ты хоть на секунду представь себя на его месте. Что он должен чувствовать, когда…

АЛЕША: Представьте себя на моем месте.

АЛЕКСАНДРА СЕРГЕЕВНА: (вглядываясь). Ты выпил?

АЛЕША: Да.

АЛЕКСАНДРА СЕРГЕЕВНА: Где?

АЛЕША: А это уж позволь мне знать.

АЛЕКСАНДРА СЕРГЕЕВНА: С папиным шофером? С Гаврилой?

АЛЕША (напевая уходит): Если Ленке звонить будут — всё равно кто — позовите меня (уходит).

(Пауза)

АЛЕКСАНДРА СЕРГЕЕВНА (зовет): Федя! (громче)  Федя!

ШИРОКОВ (входит делано-весело): Ты звала меня? (долго смотрят друг на друга. Понимают. Он подходит, обнимает ее за плечи, молчание). За что он меня, Саша? За что?…

АЛЕКСАНДРА СЕРГЕЕВНА: Не обращай внимания. Он выпил.

ШИРОКОВ (гневно): Где?

АЛЕКСАНДРА СЕРГЕЕВНА: Наверно, с Гаврилой. Тот ему всё подсовывает… Сколько раз просила…

ШИРОКОВ: Я ему… (бежит в сад).

ГОЛОС ШИРОКОВА: Гаврил!

ГОЛОС ГАВРИЛЫ: Ага!

ГОЛОС ШИРОКОВА: Я тебе сколько раз приказывал… Зачем Алеше водку даешь?

ГОЛОС ГАВРИЛЫ: Да я не давал…

ГОЛОС ШИРОКОВА: Врешь! Смотри, чтобы это было в последний раз!

(Широков входит одновременно с появившимся Алешей).