Мы поможем в написании ваших работ!
ЗНАЕТЕ ЛИ ВЫ?
|
Иногда Я люблю эту молитву, иногда – ненавижу. Жизнь заканчивается, А Я не приобрел ни силы, ни мудрости.
Содержание книги
- Но тогда нам было не до анекдотов. Тухачевский знал сталина несравненно лучше, чем Я. Он знал, что сталин
- Тухачевский всегда оставался профессионалом, всюду, в любой ситуации. Он хотел быть покровителем искусств, но в его уме крутились военные проблемы. Иногда о кое-каких из них он говорил и со мной.
- Война стала ужасной трагедией для всех. Я немало видел и пережил, но война была, вероятно, самым тяжелым испытанием. Не для меня лично, А для народа в целом. Как
- Ния. Мы ввели сцену в полицейском участке и исключили убийство племянника Екатерины Львовны.
- Тый акт слишком традиционен. Но в моем сознании, поскольку речь шла о преступниках, родился именно такой финал.
- Николай васильевич смолич (1888-1968), оперный режиссер-авангардист, осуществивший первые постановки «носа» и «леди макбетмценского уезда».
- Начиная с того момента на мне остается клеймо «враг народа», и нечего объяснять, чтo это клеймо означало в те дни. Все еще помнят это.
- Я не говорю сейчас о его трагической литературной судьбе или о том, что со временем он писал все слабее, так что Я не могу читать его последние работы без чувства горечи и разочарования.
- Массовое предательство касалось не меня лично. Я сумел отделить себя от других людей, и в тот период это было для меня спасением.
- Графии, потому что, если кто-то доносил, что ты хранишь изображение врага народа, это означало верную смерть.
- Так впервые Я услышал о садистских развлечениях скуратова, хотя и до того немало знал о нем. И впервые Я ус-
- Прежде всего, никто ни разу не смог мне точно сказать, на каком съезде было такое, чтобы он завершился бетховеном. Все называют разные номера.
- Оба приняли слишком близко к сердцу кое-какие уроки, полученные на западе, уроки, которые, возможно, вообще не следовало усваивать. Но, выиграв в популярности, они потеряли нечто не менее ценное.
- Тел поработать над оперой, что он «много размышлял о синтетическом искусстве» и сумел перенести некоторые из своих идей – хотя, конечно не все – на сцену большого.
- Когда внезапно все это кончилось. Вот когда Я спрятал многие важные работы в ящике стола, где они и лежат уже очень долго.
- Война все еще продолжалась, и союзники были все еще товарищами по оружию, Как их назвали официально. Но волкодавы уже знали, что это ничего не значит, и готовились к репрессиям.
- Должен сказать, изображать благодетелей человечества в музыке, оценивать их через музыку – нелегкая работа. Вот бетховену, с точки зрения музыки, это удалось. Хотя с точки зрения истории он ошибся.
- В сталинские годы миллионам советских людей были знакомы звуки лезгинки, грузинского народного танца, так же Как мелодия «сулико», любимой грузинской народной песни сталина.
- Когда Я играл на рояле скерцо из своей пятой симфонии, в мэдисон-сквер-гарден набилось тридцать тысяч человек, А Я думал: «ну вот, Я последний раз играю перед такой аудиторией».
- Ким – коммунистический интернационал молодежи, молодежноеподразделение коминтерна.
- В последние годы жизни шостакович страдал от сердечных болезней, ломкости костей и проблем с правой рукой.
- Война принесла много нового горя и много новых разрушений, но Я не забыл ужасных довоенных лет. Именно об этом – все мои симфонии, начиная с четвертой и включая седьмую и восьмую.
- Тогда молодой продавец сказал что-то вроде: «гражданка, если вам здесь не нравится, почему бы вам не уехать в израиль. Там нет очередей и, наверно, вы сможете купить горошек не хуже нашего».
- Я хочу сказать, что «свежей и крепкой» может оказаться вовсе не Музыка, и даже не творчество, А нечто другое, какая-то более неожиданная и прозаическая вещь, скажем,
- После блестящего дебюта перед глазуновым вполне заслуженно открылись весьма светлые перспективы. Он жил
- Иногда Я люблю эту молитву, иногда – ненавижу. Жизнь заканчивается, А Я не приобрел ни силы, ни мудрости.
- Это – профессиональная болезнь, тяга к нотам. Мозг находит хлеб насущный в любой комбинации звуков. Он постоянно работает, проделывая различные сочинительские операции.
- Мир может кричать, что человек – подлец и подонок, А он будет себе жить и процветать. И не колыхнется ни волосок в его усах, если, конечно, У него есть усы.
- Тиняков стал счастливым человеком, ему больше не надо было притворяться. Он говорил то, что думал, и делал то, что говорил. Он стал хищником и не стыдился этого.
- У чехова были замечательные мысли о конце жизни. Он считал бессмертие, жизнь после смерти в любой форме ерундой, потому что это суеверие. Он говорил, что надо
- Поднимаешься, шатаясь, и маршируешь, бормоча: «наше дело – радоваться, наше дело – радоваться».
- Лась работа. Услаждать эго автора. Тешить его гордость. Чтобы он мог считать себя лучом света в темном царстве.
- Имеется в виду Александр Исаевич Солженицын (р. 1918).
- Один из верховных иерархов Русской православной церкви.
- С юдиной ничего не случилось. Говорят, когда вождя и учителя нашли на даче мертвыми, на проигрывателе стояла ее запись моцарта. Это – последнее, что он слышал.
- Бессмысленно говорить с глухими, и Я обращаюсь только к тем, кто слышит, и только с ними Я готов разговаривать, только с теми, для которых Музыка важнее слов.
- Ироническое название одной из глав романа ильфа и петрова «золотой теленок».
- Как-то, будучи в хорошем настроении, Немирович-Данченко заговорил со мной о голливудской версии «Анны
- Талоны на питание в руках плодят друзей на всех материках.
- Толку, мы справились сами. Это – к вопросу о влиянии больших мастеров.
- Это – слишком жестоко, и, самое главное, не соответствует музыке.
- Джамбула нашли, и в москву отослали от его имени наспех сляпанную песню, восхвалявшую сталина. Ода сталину понравилась, это было главное. Так началась новая жизнь джамбула джабаева.
- Нинграда, чтобы избежать возможного ареста. Порой бегство в захолустье спасало. Человек менял адрес, и о нем забывали. Я знаю несколько таких случаев.
- Главный персонаж, естественно, был героем без страха и упрека. И непременно имелся предатель, это было необходимо, так Как призывало к усилению бдительности. Что
- Решение, принятое по этим вопросам, было неопределенным и свергуманно мудрым. Главный удар пришелся по буржуазному национализму, с «дискуссиями» и собраниями
- В 1978 г. «Игроки» были впервые поставлены в Ленинграде в концертном исполнении под руководством Геннадия Рождественского.
- Мусоргский внес много изменений и исправлений по советам стасова, римского-корсакова и других, А потом еще
- Леонид вениаминович якобсон (1904-1974), балетмейстер-авангардист, один из постановщиков балета шостаковича «золотой век».
- У римского-корсакова оркестр зачастую звучит более красочно, чем У меня. Он использовал более яркие тембры и слишком измельчил мелодические линии. Я чаще сочетаю
- Меня особенно трогает эта смерть, потому что весьма похожие обстоятельства сопровождали смерть моего лучшего друга, конец не может наступить в полной тишине.
Легко просить и то, и се, но ты ничего не получишь, сколько ни стучи лбом и ни бей поклоны. У тебя не может быть ни того, ни сего. Что ты можешь получить, так это медаль или орден, или симпатичный дипломчик. Недавно я получил почетную степень в Америке, в Эванстоне. Я спросил декана, какие привилегии или права дает мне этот диплом. Он ответил весьма остроумно: «Прибавьте к диплому пять центов, и можете прокатиться на автобусе».
Мне нравятся почетные грамоты, они красиво разукрашены и замечательно смотрятся на стене. Их делают из первосортной бумаги. Я заметил любопытную вещь: чем
меньше страна, тем лучше бумага и больше диплом. Иногда, любуясь ими, я думаю, что мне все-таки досталась своя доля мудрости. Но это случается редко. Такое бывает, когда, закончив работу, мне кажется, что все проблемы решены и ответы на все вопросы найдены – естественно, в музыке. Но и это немало. А люди пусть сами слушают музыку и сами решают, что делать и как отделить важное от неважного.
Но куда чаще я думаю о том факте, что ни от одного диплома не было никакой пользы – хоть с молитвой, хоть без нее. Чего я действительно хочу, так это мирной и счастливой жизни. Я вспоминаю старика Глазунова, этого большого, мудрого ребенка. Всю свою жизнь он думал, что может отделить важное от неважного. И что мир создан разумно. Но в конце жизни, я полагаю, и он усомнился в этом. Глазунов ясно увидел, что то, чему он посвятил все свои силы – русская музыкальная культура, Консерватория – обречено. Для него это стало трагедией.
Все ценности смешались, критерии стерлись. Глазунов закончил свои дни в Париже, где его уважали, но, думаю, не очень-то любили. Он продолжал сочинять, не совсем понимая, для кого и для чего пишет. Не могу вообразить ничего ужаснее. Это – конец. Но Глазунов ошибся. Ему все-таки была дана мудрость, он правильно отделил главное от второстепенного, и на поверку «свежим и крепким» оказалось именно его дело.
В молодости я любил посмеяться над Глазуновым – это было нетрудно: в свои пятнадцать я был намного взрослей этого почтенного старца. Будущее было за мной, а не за ним. Все, что менялось, менялось в мою пользу, а не в его. Менялась музыка, менялись вкусы. Все, что оставалось Глазунову, это – раздраженно ворчать.
Но теперь я вижу, как на самом деле все это сложно. Теперь я подозреваю, что в душе Глазунова был вечный конфликт – история, типичная для русского интеллигента, для всех нас. Глазунова постоянно мучило сознание незаслуженности его личного благосостояния. Его посещало множество людей, чья жизнь была несправедливо тяжкой, и он старался им помочь; а вслед за ними к нему приходило еще больше просителей. Но он не мог помочь всем. В конце концов, он не был волшебником, как и никто из нас, и в этом был источник его постоянных мучений. Да еще к Глазунову приставало огромное количество композиторов, присылавших ему свои работы со всех концов России.
Когда тебе только посылают музыку, это не так уж плохо, знаю по собственному опыту. Можно довольно быстро просмотреть партитуру, особенно если сразу видишь, что она безнадежна. Конечно, если ты хочешь изучить музыку досконально, тебе придется читать ее с листа столько времени, сколько заняло бы исполнение, это – единственный способ получить настоящее удовольствие от чтения. Но этим методом следует пользоваться только для хорошей музыки. «Слушать» глазами плохую музыку – пытка. Ее достаточно проглядеть. Но что делать, если бездарный композитор является и сам играет свою музыку с начала до конца?
Хуже всего, если композитор – не шарлатан и не проходимец, а просто трудолюбивый человек, обделенный талантом. В таких случаях ты слушаешь и думаешь: «Что ему сказать?» Музыка сочинена добросовестно, композитор сделал все, что мог; другое дело, что он может очень немного. Можно сказать, почти ничего не может. В Консерватории его научили грамотно писать ноты, и это все, на что он способен. К тому же такие композиторы – как правило, очень милые и очень нуждающиеся люди.
Ну, и что прикажете с ними делать? Сказать хорошему человеку, что он написал бездарную вещь? Да ведь он даже не поймет, чтo так уж плохо в его любимом детище. В конце концов, все кажется в порядке. Бессмысленно пытаться что-либо объяснять. Но предположим, ты в самом деле возь-
Мешься за объяснения (а это долгое, трудное и нудное занятие) и он действительно поймет. Ну и что с того? Этот человек все равно не может сделать ничего лучше. Выше головы, как говорится, не прыгнешь. В таких случаях я говорю своему посетителю: «Ну, в общем, нормально, почему бы нет?»
Думаю, Глазунов выбрал правильную линию поведение в подобных ситуациях. Он умеренно и спокойно хвалил такие работы, как бы рассматривая музыку и размышляя. Иногда он использовал свой золотой карандаш где-нибудь на второй или пятнадцатой странице, чтобы добавить резкости или гладкости или внести какое-то еще пустячное изменение. «В общем, все нормально, все хорошо; но здесь, пожалуй, не очень хорош переход от трехдольного к четырехдольному размеру». Чтобы композитор не подумал, что Глазунов уделил его работе недостаточно внимания.
Другой формой музыкальной пытки, которой подвергался Глазунов, было обязательное посещение концертов. Это была почти что его должность. Эту пытку я понимаю очень хорошо, потому что сам не раз ей подвергался.
Но тут не все так однозначно, как могло бы показаться на первый взгляд. Легче всего оценить это все словом «несчастный». Если посмотреть, то Глазунов и был несчастным человеком, который захлебывался под тоннами нот, которого тащили на тысячи концертов. Но по временам, я готов поклясться, это ему нравилось. Я поймал себя на том, что, как ни странно, мне это нравится. Композитор звонит и просит тебя прослушать его сочинение и высказать свое мнение. Ну, ты соглашаешься, тихо ругаясь. И думаешь, зачем вообще этот человек существует на свете. Ты думаешь словами Саши Черного о рябой девице:
«Зачем она замуж не вышла? Зачем (под лопатки ей дышло!) Ко мне направляясь, сначала Она под трамвай не попала?»
А потом композитор перезванивает и говорит, что приглашение срывается, потому что ему надо лететь в Ташкент или что его дядя болен. И ты искренне огорчаешься, что намеченное прослушивание не состоится.
В конце концов, я люблю слушать музыку. Это далеко не то же самое, что просто любить музыку. Конечно, глупо говорить, что я люблю музыку, это ясно без слов. Мне нравится всякая музыка – от Баха до Оффенбаха. Но я люблю только хорошую музыку, то есть ту, которую считаю хорошей в данный момент времени. Но при этом мне нравится слушать любую музыку, в том числе и плохую.
|
