Мы поможем в написании ваших работ!
ЗНАЕТЕ ЛИ ВЫ?
|
Постепенно его бледное лицо разрумянивалось, и его охватывало волнение.
Содержание книги
- Обратный перевод с английского
- В его рассказах лица, знакомые мне по учебникам, лишались сентиментального ореола. Мой энтузиазм нарастал, и с шостаковичем невольно происходило то же самое. Я не
- Постепенно его бледное лицо разрумянивалось, и его охватывало волнение.
- И наконец, Я благодарю моего далекого друга, который должен остаться безымянным: без его постоянного участия и поддержки этой книги бы не существовало.
- Но в этот момент триумфа шостаковича испугала перспектива стать вторичным композитором. Он понимал, что рискует стать «дамой, приятной во всех отношениях» из
- Шостакович использовал фабулу повести Как трамплин, преломив события и персонажей через призму совершенно иного автора с иным стилем – достоевского.
- Здесь надо мной могильный свод. Здесь умер Я для всех. )
- Шостакович придавал большое значение оркестровке. Он мог сразу представить, Как Музыка будет исполняться оркестром и, в отличие от многих композиторов, записывал
- Другой временной защитой была все возрастающая популярность Шостаковича в странах-союзницах. В Англии шестьдесят тысяч слушателей восторженно приветствовали
- Когда власти решили назначить шостаковича на должность первого секретаря созданного российского отделения общесоюзного союза композиторов, ему пришлось вступить в партию.
- Историю столетия» (die welt); «преданный коммунист, который иногда осмеливался на резкую идеологическую критику» (the New york Times).
- Няка меньше разговоров о подлинности книги, возможно, во много раз меньше.
- Оказалось, что все рассказали разные истории. У каждого была собственная версия борьбы и свое собственное описание хулигана, А некоторые даже утверждали, что хулиганов было несколько.
- Я редко вспоминаю свое детство. Возможно, потому, что скучно вспоминать одному, А число тех, с кем Я бы мог поговорить о своем детстве, все уменьшается.
- Одного мальчика проткнули штыками. Когда его увезли, толпа кричала, что надо взяться за оружие. Никто не умел с ним обращаться, но терпение иссякло.
- В юности я работал тапером в кинотеатре «Светлая лента», который теперь зовется «Баррикадой». Каждый ленинградец знает это место.
- Всякий, мало-мальски интересующийся Русской литературой, знает сологуба. В те дни он был живым классиком. К
- Я начал свои воспоминания. Публика зашикала, но Я думал: «даже если вы меня будете гнать со сцены, Я закончу свой рассказ». Что и сделал.
- Имеется в виду андрей Александрович тарковский (Р. 1932), ведущий советский режиссер. Этот эпизод имел место во время съемок «андрея рублева» (1966), фильма, хорошо принятого на западе.
- После революции все вокруг глазунова изменилось, и он оказался в ужасном мире, которого не понимал. Но он понимал, что, если умрет, то погибнет большое дело. Он чувст-
- Я знаю, что некоторые товарищи скептически воспринимают мои взгляды и мнения. Здесь – сложная игра. С одной
- Дирижерами слишком часто бывают грубые и тщеславные тираны. И в молодости мне часто приходилось воевать с ними, отстаивая свою музыку и свое человеческое достоинство.
- Ладно, Я опущу похвалы, которыми он осыпал меня, так Как он выкрикивал их в состоянии бешенства. Но на сей раз его гнев сработал на меня, и Я сохранил стипендию. Я был спасен.
- Другой вопрос, насколько Стравинский – русский композитор31.
- Учать. И единственное, чем он мог ответить, был кукиш в кармане.
- Прочесть хорошей книги, а я, кажется, читаю их довольно внимательно.
- Я сидел и не говорил ни слова, отчасти потому что был молод, А главным образом – потому, что мой немецкий не очень хорош.
- И естественно, забывают добавить, что прежде, чем «заметить» Пушкина, «старик Державин»43 спросил у лакея: «Где тут нужник?»
- Шило загрязненность воздуха. ) и понял, что не может так жить, потому что страдания его невыносимы.
- Глазунов не изменил моей оценки, А вместо этого отругал меня.
- Приехала к нему на прием в своих тапочках: «пусть видит, Как живет русский авангард».
- Каково. У церкви могут быть различные нужды, но, в конце концов, попы не сидят на морозе с разбитыми окнами.
- Архиерей бросил на меня весьма сочувственный взгляд, но мне было плевать на его сочувствие. Он мне ничуть не помог.
- Если глазунов говорил, прослушав, скажем, симфонию шумана: «технически не безукоризненная», – мы понимали, что он имел в виду, нам не требовалось длинных объяснений.
- Когда Я впервые услышал от глазунова эту историю, Я посмеялся про себя, хотя внешне оставался серьезным. Но теперь Я глубоко его уважаю за это. Жизнь многому меня научила.
- Такая это профессия. Ты не можешь жаловаться на нее. Если она слишком тяжела, стань бухгалтером или управдомом. Не волнуйся, никто не станет удерживать тебя на тяжелой работе сочинителя.
- Прошли годы, настала совершенно другая эпоха, бог знает, что произошло за это время, но ничто не могло поколебать священной ненависти семьи корсакова к чайковскому.
- Я уложился в сорок пять минут.
- Лично мне кажется, что здесь – одна из величайших тайн пианизма, и пианист, который понимает это, находится на пороге большого успеха.
- Воположное: Глазунов и в творчестве был и оставался барином, а я – типичный пролетарий.
- Но, чтобы так получилось, надо смотреть фактам в глаза, А не всякий способен на это, и иногда целой жизни для этого не хватает.
- Это, наверно, один из самых больших секретов нашей жизни. Старики его не знали. И поэтому потеряли все. Могу только надеяться, что молодым людям повезет больше.
- Прямо перед тем, Как театр Мейерхольда был закрыт, на его спектакле побывал каганович56. Он был очень влиятелен: от его мнения зависело будущее Как театра, так и самого Мейерхольда.
- Му что Как идеи Мейерхольда были настолько «неправильны», насколько это вообще было возможно быть в те времена. Нас бы наверняка обвинили в формализме.
- Я переживал в это время серьезный кризис61, я был в ужасном состоянии. Все распадалось и рушилось. Я был из-
- И долгие-долгие годы гамлет не появлялся на советской сцене. Все знали о вопросе сталина, заданном художественному театру, и никто не хотел рисковать. Все боялись.
- Эта тема – не для комедии. Я имею в виду: не для насмешек или хохмочек. Это – тема для сатиры. Но художественный театр поставил на эту тему комедию. Они решили
- В меру своих сил Я пытался писать об этих людях, об их очень средних, банальных мечтах и надеждах и об их необъяснимой тяге к убийству.
- Теперь вы видите, почему невозможно ответить на вопрос, был ли Я расстроен. Конечно, был.
- Но тогда нам было не до анекдотов. Тухачевский знал сталина несравненно лучше, чем Я. Он знал, что сталин
Я продолжал спрашивать, делая стенографические заметки, чему научился за годы журналистики. (Мы отказались от записи на пленку по множеству причин, и главной из них было то, что Шостакович замирал перед микрофоном, как кролик перед удавом. Это была рефлекторная реакция на его вынужденные официальные выступления по радио.)
Я нашел удачную формулировку, помогавшую Шостаковичу говорить свободней, чем он привык даже с близкими друзьями: «Не вспоминайте о себе, рассказывайте о других». Конечно, Шостакович вспоминал о себе, но он постигал себя, говоря о других, видя в них свое отражение. Этот «зеркальный стиль» типичен для Петербурга, города на воде, зыбкого, призрачного. Этот прием любила и Анна Ахматова. Шостакович уважал Ахматову. В его квартире висел ее портрет, подаренный мной.
Сначала мы встречались у Шостаковича под Ленинградом, где был Дом творчества композиторов. Шостакович ездил туда отдохнуть. Это было не очень удобно и затягивало нашу работу, каждый раз делая ее возобновление эмоцио-
Воспоминания Д. Д. Шостаковича, записанные и отредактированные С. Волковым
Нально трудным. Дело пошло живее в 1972 году, когда я перебрался в Москву, получив работу в «Советской музыке», ведущем музыкальном журнале страны.
Я стал старшим редактором «Советской музыки». Главной целью моего переезда было оказаться ближе к Шостаковичу, жившему в том же доме, в котором размещалась редакция. И, несмотря даже на то, что Шостакович часто уезжал из города, мы могли теперь встречаться гораздо регулярнее2. Работа начиналась с его телефонного звонка – обычно рано утром, когда редакция была еще пуста, – с его дребезжащего, хрипловатого тенора, спрашивавшего: «Вы сейчас свободны? Не могли бы вы подняться сюда?» И начинались изнурительные часы осторожного исследования.
Манера Шостаковича отвечать на вопросы была высокохудожественна. Некоторые фразы, очевидно, оттачивались годами. Он явно подражал своему литературному кумиру и другу, Михаилу Зощенко, мастеру изысканно отточенного иронического рассказа. Его речь пересыпали цитаты из Гоголя, Достоевского, Булгакова и Ильфа и Петрова. Иронические фразы он произносил без тени улыбки. И, наоборот, когда возбужденный Шостакович касался того, что глубоко затрагивало его чувства, нервная улыбка пробегала по его лицу.
Он часто противоречил себе. Тогда истинное значение его слов приходилось извлекать из ящика с тройным дном. Я вел постоянную борьбу с его чудачеством. Я уходил, совершенно выжатый. Гора стенограмм росла. Я перечитывал их
2 В дополнение к нашей главной работе я также помогал ему во многих менее существенных, но обременительных делах. Шостакович был членом редколлегии «Советской музыки», и предполагалось, что он должен давать письменные отзывы на материалы, готовившиеся к публикации. К нему часто обращались за поддержкой, когда возникал конфликт, связанный с музыкой. В таких случаях я выполнял функции его помощника, готовя по его просьбе отзывы, ответы и письма. Таким образом я стал чем-то вроде посредника между Шостаковичем и главным редактором журнала.
X
XI
Вновь и вновь, пытаясь выстроить из карандашных набросков многофигурную композицию, которая, я чувствовал, таилась в них.
Я разделил собранный материал на большие блоки, объединенные, как мне казалось, тематически. Когда я показал эти блоки Шостаковичу, он одобрил мою работу. То, что появилось на этих страницах, явно сильно подействовало на него. Постепенно я сформировал из этого гигантского множества воспоминаний главы по своему усмотрению и отпечатал их. Шостакович читал и подписывал каждую главу.
Нам обоим было ясно, что этот окончательный текст не может быть издан в СССР; я сделал несколько попыток в этом направлении и получил отказ. Я принял меры, чтобы передать рукопись на Запад. Шостакович согласился. Его единственным и безоговорочным желанием было, чтобы книгу издали посмертно. «После моей смерти, после моей смерти», – приговаривал он. Шостакович не был готов к новым испытаниям; он был слишком слаб, слишком измучен болезнью.
В ноябре 1974 года Шостакович пригласил меня к себе. Мы немного поговорили, а потом он спросил, где рукопись. «На Западе, – ответил я. – Наше соглашение остается в силе». Шостакович сказал: «Хорошо». Я сказал, что подготовлю заявление, объясняющее, почему его мемуары появились в печати только после его смерти (и впоследствии я послал ему письмо об этом соглашении). В конце нашей беседы он сказал, что хочет подписать мне фотографию. Он написал: «Дорогому Соломону Моисеевичу Волкову на добрую память. Д. Шостакович. 13 XI 1974». Потом, уже перед самым моим уходом, сказал: «Постойте. Дайте карточку». И со словами: «Это вам поможет», – приписал: «На память о наших беседах о Глазунове, Зощенко, Мейерхольде. Д. Ш.»
Вскоре после этого я обратился к советским властям за разрешением на отъезд на Запад. В августе 1975 года Шостакович умер. В июне 1976-го я прибыл в Нью-Йорк, решив издать эту книгу. Я приношу глубокую благодарность тем отважным людям (некоторых из них я даже не знаю по имени), которые помогли доставить рукопись сюда в целости и сохранности. С самого моего прибытия меня поддержал Русский институт Колумбийского университета, научным сотрудником которого я стал в 1976 году. Контакты с моими тамошними коллегами оказались благотворными и полезными. На рукопись немедленно дали отзыв Энн Харрис и Эрвин Гликс (Ann Harris, Erwin Glikes) из издательства «Harper amp;Rows», которым я очень благодарен за советы и внимание. Неоценимую помощь оказал мне мой поверенный Гарри Торчинер (Harry Torczyner).
|
