Концепции сущности искусства как субъективной творческой способности

↑

▷ Содержание

Стр 1 из 9Следующая ⇒

▷ Похожие статьи

На рубеже XVIII—XIX веков сложился качественно новый по сравнению с теорией искусства как подражания природе взгляд на художественное творчество как результат особой творческой способ­

ности субъекта. Впервые с этой точки зрения сущность искусства попытался раскрыть Иммануил Кант в трактате «Критика способно­сти суждения». Этому трактату предшествовали еще два трактата, в которых Кант предпринял исследование познавательных способно­стей человека: «Критика чистого разума» и «Критика практического разума». Остановимся коротко на этих двух первых трактатах, так как они во многом разъясняют и кантовское понимание сущности искусства, изложенное в третьем трактате.

В «Критике чистого разума» Кант утверждает, что опытное, на­учное познание жизни человеком ограничено миром явлений, «фе­номенов», «вещей для нас», оно не проникает в сущность вещей. Эта сущность находится за миром явлений, в мире «ноуменов», «вещей в себе», которые недоступны научному познанию. В «Критике практи­ческого разума» Кант утверждает, что человек способен проникнуть в сущность вещей, но не путем опыта, а благодаря умопостижению, воли и незыблемого нравственного принципа — «категорического императива». В сущности, в «Критике практического разума» речь идёт об идеологических взглядах людей, в которых Кант и видит истинное содержание жизни, противопоставляя их реальному поло­жению человека в мире явлений. Все это вполне соответствовало характеру общественного сознания того времени, особенно просве­тительского. Истинный смысл существования человека просветите­ли видели в естественном состоянии человека, точнее, в идеализа­ции этого состояния, в своем идеологическом представлении о нем. Поэтому они резко противопоставляли этот свой идеал «естествен­ного человека» реальному положению человека в жизни. В этом отношении разделение мира на «феномены» и «ноумены» у Канта означало не что иное, как теоретическое осмысление исторически сложившегося противоречия между реальной действительностью и просветительским представлением о его сущности и теоретическую абсолютизацию этого противоречия в качестве всеобщего и неиз­менного состояния мира.

Между миром «явлений», в котором человек находится во власти железной необходимости, и миром «сущностей», в котором человек может обрести «свободу» лишь благодаря нравственному аскетизму, нет непосредственной связи. Между ними, по Канту, разрыв, кото­рый практически невозможно преодолеть. Он преодолевается только в сфере творческого воображения, в мире искусства, благодаря твор­ческой способности гения. В области искусства человек полностью свободен, живет гармоничной жизнью, единством чувства и разума и может полностью раскрыть свои творческие возможности.

У искусства, по Канту, есть цель — создание прекрасного, точ­нее, прекрасного представления о вещи. Однако эта цель не предна­меренная, она достигается собственными законами художественного творчества. Художественное творчество целесообразно без заранее установленной цели. Здесь Кант уловил одну очень важную сторону художественного творчества, а именно - не только результат твор­чества — художественное произведение, но и сам творческий про­цесс имеет большую ценность. Это процесс, в котором художник раскрывает свои творческие возможности, в котором он творит свой особый мир, и это приносит ему огромное удовлетворение.

Таким образом, Кант раскрыл одно из самых существенных на­чал художественного творчества — творческую способность худож­ника — и показал, что искусство представляет собой сферу свобод­ной творческой деятельности человека. В этом его огромная заслуга. Однако он абсолютизировал художественно-творческую свободу в качестве единственной формы свободной человеческой деятельно­сти и тем самым резко отделил искусство от других областей обще­ственной жизни людей.

Взгляд Канта на сущность искусства как свободную творческую деятельность гения был В последующем подхвачен романтиками, особенно иенскими немецкими романтиками. В значительной мере этому способствовала очень популярная среди немецких романти­ков субъективно-идеалистическая философия Фихте с ее культом абсолютного человеческого «Я», которое само, изнутри творит для себя свой собственный мир.

В противоположность идее подражания искусства, природе или каким-либо уже существующим образцам иенские романтики свели всю сущность искусства, более того, всю сущность мира к творче­ской способности гения. Художник сам творит мир в его целостности — в единстве конкретного и общего, материального и духовного, научного и религиозного. «Чувство поэзии... — писал Новалис, — это чувство особенного, личностного, неизведанного, сокровенного, должного раскрыться, необходимо случайного. Оно представляет не­представимое, зрит незримее, чувствует неощутимое... Поэт во­истину творит в беспамятстве, от того все в нем мыслимо. Он представляет собою в самом действительном смысле тождество субъ­екта и объекта, души и внешнего мира. Отсюда смысл бесконечности прекрасной поэмы — вечность...».[9]

Мир, который творит художник, и есть с этой точки зрения наи­более совершенная форма человеческого бытия, неизмеримо более высокая, чем повседневная проза жизни. Романтики смотрят на нее свысока, иронически. Но ироническое отношение распространяется ими и на результаты своего творчества. При всей бесконечности творческих способностей художника реальные его возможности, ре­зультаты его творчества — художественные произведения — конеч­ны, так как не вбирают в себя всей полноты самовыражения. Отсюда ирония, направленная и на самого себя, на свое художественное творчество. «В ней (в иронии. — И.В.), — писал Шлегель, — содер­жится и она вызывает в нас чувство неразрешимого противоречия между безусловным и обусловленным, чувство невозможности и не­обходимости всей полноты высказывания»¹. В сущности, в теории «романтической иронии» выразилось смутное осознание романтика­ми того, что всесилие художника перед лицом реальной действи­тельности относительно, что возможности его творческой деятель­ности ограничены.

Значение романтической концепции сущности художественного творчества — в дальнейшем (после эстетики Канта) раскрытии творческой природы искусства, в представлении об искусстве как творческом освоении жизни в ее целостности — в единстве ее объек­тивного и субъективного содержания, сознательного и интуитивного ее восприятия. Однако романтики свели всю сущность искусства к творческой способности художника и на этой основе абсолютизиро­вали относительную самостоятельность художественной деятельно­сти, резко противопоставив ее реальной действительности. Правда, это противопоставление имело и положительное значение, так как искусство противопоставлялось бездуховному миру своекорыстной мещанской практики.

Крайнюю форму противопоставления искусства действительно­сти романтическая теория искусства приобрела в пессимистической концепции А.Шопенгауэра. В своем трактате «Мир как воля и пред­ставление» он делит человеческое общество на «людей пользы», ко­торые живут, руководствуясь исключительно волей к жизни, практическим интересом, и «людей гения» (художников и филосо­фов), свободных от практического интереса, порвавших с ним и жи­вущих своей особой жизнью в мире чистой красоты и истины, Это — одиночки, исключительные существа, находящиеся в постоянном неразрешимом конфликте с миром практической жизни.

В конце XIX — начале XX века появились и. получили широкое распространение несколько концепций художественного творчест­ва, которые так или иначе выводят сущность искусства из субъекта творчества. В России на рубеже веков образовалась на основе теории словесности А.А.Потебни так называемая психологическая школа в литературоведении, которая значение литературы сводила к словес­ному выражению собственного психологического состояния худож­ника. Примерно в то же время австрийский психиатр и психолог Зигмунд Фрейд применил свой «психоаналитический» подход к ху­дожественным произведениям, рассматривая их как особую форму выражения первичных, инстинктивных, в том числе сексуальных влечений художника, подавляемых им в практической жизни. К началу XX века сложилась известная концепция искусства у фран­цузского философа Анри Бергсона, считавшего, что художественное творчество представляет собой подсознательное, интуитивное про­никновение личности в сущность мира благодаря «могучему усилию самонаблюдения». В образном выражении чувственного восприятия мира художником видел сущность искусства итальянский философ конца XIX — начала XX века Бенедетто Кроче.

Объясняют ли ЧТО-ТО ЭТИ концепции в художественном творчест­ве? В основном то, что художественный процесс имеет конкретно-чувственный характер и поэтому подключает к себе и то психоло­гическое состояние, в котором находится художник как человече­ский индивид. Но само по себе это состояние не определяет сущности художественного творчества, его специфики. Напротив, реальное психологическое состояние художника, включая и его интуитивное восприятие жизни, приобретает художественное значение только в процессе преломления его в специфике художественного творчест­ва. Не то или иное психологическое состояние объясняет сущность какого-то вида человеческой деятельности, а, напротив, характер этой деятельности определяет соответствующее психологическое со­стояние человека. В этом смысле можно говорить и о психологии художественного творчества. Но чтобы ее определить, необходимо прежде всего выделить существенные особенности искусства как одной из разновидностей общественной творческой деятельности. Психология сама по себе этого сделать не в состоянии.

Широкое распространение в XX веке, вплоть до настоящего вре­мени, имеют на Западе теорий искусства, сложившиеся под влияни­ем «феноменологической» философии. К ним относятся и теории искусства немецкого эстетика Н.Гартмана и польского философа Р.Ингардена, хорошо известных у нас по переводам на русский язык

книги Гартмана «Эстетика» (М., 1958) и книги Ингардена «Исследо­вания по эстетике» (М., 1962).

Основные положения философского феноменализма были изло­жены Эдмундом Гуссерлем в книге «Идеи чистой феноменологии...». Для Гуссерля феномен — это не просто явление и не кантовская «вещь для нас», феномен у него означает одновременно и явление, и сущность, и «вещь для нас», и «вещь в себе». С его точки зрения, сущность жизни непосредственно является субъекту в состоянии его направленности на объект, в состоянии так называемой «интенцио-нальности». В этом состоянии субъект восприятия и воспринимаемая вещь образуют нечто единой целое: субъект, направленный на объ­ект, раскрывает, делает очевидным сущность и объекта и субъекта. Причем постижение сущности жизни происходит интуитивно, а не путем опыта и проходит через несколько промежутков, или слоев, — от внешнего, вещественного облика явления до «чистой сущности», идеи, которая одновременно и объективна, и субъективна.

Такой взгляд на отношение субъекта к объекту по-своему улав­ливает существенные особенности некоторых форм общественного сознания и деятельности, а именно тех, которые характеризуются слиянием объективного и субъективного содержания жизни. Тако­выми являются и эстетическое отношение человека к окружающему его миру, и искусство.

В указанных выше книгах Ингардена и Гартмана авторы почти не исследуют отношение искусства к объективной действительно­сти. Они берут произведение искусства как нечто данное, сущее само по себе и заключающее в себе всю сущность бытия, то есть рассматривают художественное произведение как такую целост­ность человеческого существования, которая позволяет человеку проникнуть в сущность жизни и в свою собственную сущность одно­временно. Именно проникнуть, открывая один слой художественно­го произведения за другим.

Отсюда теория слоев художественного произведения в книгах Ингардена и Гартмана. Эта теория имеет вполне определенную цен­ность — она вскрывает сложную взаимосвязь формы и содержания в художественных произведениях, нацеливает на освоение разных уровней содержания и формы, сохраняя при этом представление о целостности художественного произведения, наконец, предусмат­ривает проникновение в глубины художественного содержания.

Вот, например, какие слои обнаруживает Ингарден в эпических произведениях литературы: звуковой состав литературно-художест­венной речи, затем слова в их значении, затем предметность, то есть

то, что об означают слова и что предстает перед читателем как нечто живое (внешность персонажей, обстановка, действие и т. д.), нако­нец, образы как единство конкретно-чувственной, предметной фор­мы и духовного содержания.

В книге Гартмана слоев обнаруживается больше, и здесь делается более глубокое проникновение в художественное содержание. «Ве­щественно чувственный слой, — пишет он, — выступает лишь посредством слова (речь, письмо), слой жизненности — лишь по­средством движения и мимики»^[10]. Здесь, в сущности, обозначены две стороны формы эпических произведений литературы — речевая, материальная форма и предметная (портрет, обстановка). Далее, по Гартману, идут содержательные слои. Это — «ситуация и действие», То есть группировка персонажей, конфликт, сюжет, «судьба», то есть судьба героя, как она раскрывается в ситуации и действии; «идеальная личность» — слой идеальной сущности человеческой личности, обычно в повседневности скрытый у человека и от других людей и от самого себя. Вне искусства этот слой жизни — «идеальная личность» — раскрывается чаще всего в любви, в отношении к люби­мому человеку. Видимо, имеется в виду тот случай, когда любящий создает в своем воображении идеальный образ своей возлюбленной, несоизмеримый с ее реальным обликом. Во всяком случае, он, любя­щий, раскрывает идеальную сущность своей возлюбленной только для себя. Художник отличается от него тем, что может раскрыть эту идеальную сущность человека и для других.

Гартман предупреждает, что «идеальная личность» — это не схе­ма, она раскрывается только в единстве всех слоев художественного произведения и сама по себе представляет лишь один из слоев худо­жественного содержания, раскрывающий последний, задний слой произведения — «идеи, имеющие общий характер», то есть относя­щиеся ко всем людям, к жизни вообще, что-то вроде видения худож­ником жизни в целом, а на языке феноменологии — художественное явление сущности жизни вообще.

«Общую идею» невозможно определить в понятиях, художник и сам не знает ее достаточно определенно. Она может быть выявлена только «на языке жизни, то есть на языке действий и страданий, ненависти и любви» и т.д. Иначе говоря, она вытекает только из всей системы художественных образов произведения, из целостности всех составляющих произведение слоев — слоев формы и содержа­ния в их единстве.

Такое понимание художественного произведения и его структу­ры заключает в себе немало ценного: восприятие художественного произведения как органического, живого синтеза объективного и субъективного содержания; взгляд на произведение как на опреде­ленную целостность, представляющую собой сложное и подвижное единство содержания и формы; проникновение через форму произ­ведения в его глубинные содержательные слои; наконец, взгляд на художественное творчество как на видение жизни в целом.

Другие современные концепции искусства, выводящие его сущ­ность из творческой способности художника, характеризуются или абсолютизацией чисто субъективного, личностного начала в худо­жественном творчестве, или тем, что сводят так или иначе сущность художественного творчества к формотворчеству.

Первая тенденция наиболее полно проявилась в экзистенциаль­ном ответвлении от феноменологизма. Центральным пунктом экзи­стенциальной философии и теории искусства является человеческий индивид. Он живет, с точки зрения экзистенциализма, как бы двумя жизнями: с одной стороны, это его собственная жизнь, его индивиду­альное существование (его «экзистенция»); с другой стороны, — его жизнь в обществе, в коллективе, навязываемая ему и стандартизи­рующая его. Истинная жизнь — это собственная, индивидуальная, внутренняя жизнь человека, ничего не имеющая общего с внешней жизнью в коллективе. Это «свободное самовыражение», внутреннее состояние, в котором человек чувствует себя на грани жизни и смер­ти и в котором поэтому человеку открывается смысл его экзистен­ции. Постигается этот смысл «подлинного» существования человека только через саморефлексию, интуитивно. Искусство в такой кон­цепции человеческой жизни и есть одно из средств постижения этого экзистенциального бытия. Таковы, в сущности, основные мысли об искусстве К.Ясперса (в его программном трактате «Философия»), М. Хайдеггера («Бытие и время») и П.Сартра («Бытие и ничто»).

«Экзистенциальная» философия жизни и искусства подкрепляет­ся многочисленными художественными произведениями — того же Сартра, Камю, Носсака и других писателей, которые довольно ярко и сильно воспроизводят в художественной форме состояние отчуж­дения человека в современном обществе, возводя это состояние в ранг всеобщего состояния человека в мире. «Экзистенциальная» концепция искусства объясняет эту разновидность современной ли­тературы, главным образом, как ее теоретическое самосознание.

Характерным примером той тенденции в современной теории ли­тературы, которая сводит сущность искусства к специфике его фор­

мы, могут служить «Теория литературы» американских ученых Вел-лека И Уоррена и «Словесное произведение искусства. Введение в литературоведение» В.Кайзера, наиболее распространенные и влия­тельные на Западе книги по теории литературы, особенно в вузах.

Ведлек и Уоррен резко различают два подхода к художественной литературе — на основе принципа причинности и принципа имма­нентности. В первом случае литературные явления объясняются другими, внелитературными сторонами жизни — биографией писа­теля, его психологией, его социальными связями, общественно-ис­торической обстановкой, идеями. Они признают правомерность такого изучения литературы, но считают, что оно затрагивает лишь внешние, поверхностные слои художественного произведения, но не в состоянии объяснить его собственно художественное ядро. Послед­нее может быть понятно только изнутри, при анализе произведения, взятого самим по себе, изолированно от реальной действительности.

Собственная сущность литературного произведения заключена, в их понимании, в особом характере его языка, значение которого не совпадает со значением практической речи, и в особом характере художественного содержания, не совпадающего с содержанием ре­альной действительности. Содержание художественного произведе­ния, считают они, есть плод чистого «воображения» и «вымысла», поэтому оно всегда иллюзорно, представляет лишь «иллюзию реаль­ности». Иллюзорны персонажи, их характеры, время, пространство. Поэтому задача литературоведения — исследовать собственное зна­чение языка литературных произведений и те средства, благодаря которым создается иллюзорный художественный мир.

«Разумно называть все эстетические индифферентные элементы «материалами», а способ, посредством которого эти элементы обре­тают эстетическую значимость, — «структурой». Предлагая эти тер­мины, мы вовсе не преследуем цели всего лишь заново окрестить немолодую пару — содержание и форму. Речь идет о полной ломке прежних разграничительных линий. Понятием «материалы» обни­маются элементы, часть из которых прежде относилась к содержа­нию, а часть — к форме. Структура — понятие, охватывающее и содержание и форму в той мере, в какой и содержание и форма подчинены задачам эстетического характера. Тем самым произведе­ние искусства рассматривается как целостная система знаков, под­чиненная специфически эстетической задаче», — утверждают Р.Веллек и О.Уоррен.[11]

Аналогичным образом трактуется сущность литературы и задачи литературоведения в книге В.Кайзера «Словесное произведение ис­кусства». Он исходит из того, что художественное произведение представляет собой определенную ценность, которая характеризу­ется единством своего собственного содержания и формы. Это — совершенно верное положение. Но Кайзер из него делает вывод, что художественное произведение обладает абсолютной самоценно­стью, полной освобожденностью от всякого времени, места и от со­творившей его личности творца. Художественное произведение, указывает он, имеет свою предметность («включая также людей, чувства, события»), которая в литературе создается особо значимой, художественной структурой языка и которая целиком независима от предметности реального мира.

Попытки раскрыть самоценность художественного содержания на формальной основе имели место и ранее. Поучителен в этом отно­шении анализ рассказа Бунина «Легкое дыхание», специально пред­принятый у нас психологом и искусствоведом Л.С.Выготским в первой половине 20-х годов и опубликованный в 1956 году в его книге «Психология искусства». Сначала он располагает фактиче­ский материал из жизни главной героини рассказа гимназистки Оли Мещерской в той последовательности, в какой жизнь происходит в реальной действительности, затем сопоставляет эту естественно-временную последовательность с порядком расположения материа­ла в рассказе, обнаруживает большие расхождения и делает вывод, что именно благодаря произведенным в рассказе нарушениям реаль­ного течения жизни, «у нас создается впечатление, которое никак Нельзя охарактеризовать иначе, как сказать, что оно является пол­ной противоположностью (курсив мой. — И-В.) тому впечатле­нию, которое дают события, о которых рассказано, сами по себе»¹¹. События «сами по себе», в интерпретации Выготского, представляют сплошную «житейскую муть», а рассказ в целом производит впечат­ление «легкого дыхания» — «это то чувство освобождения, легкости, отрешенности, и совершенной прозрачности жизни, которое никак нельзя вывести из самих событий, лежащих в его основе» [12].

Если теперь обратиться непосредственно к тексту рассказа, то нетрудно убедиться, что анализ его содержания у Выготского явно носит односторонний и сильно упрощенный характер. Фактический материал из жизни Оли Мещерской действительно заключает в себе

много «мути». Это и флирт с гимназистом Шеншиным, и связь с приятелем отца 56-летним Малютиным, и история с казачьим офи­цером, застрелившим ее, и разговор с начальницей в гимназии. Но в жизни Оли Мещерской было и другое, прямо противоположное этой «мути», положительное, а по художественной концепции рассказа вообще составляющее высочайшую ценность бытия. Это — самой природой данное совершенство — ее «радостные, поразительно жи­вые глаза», «все те формы, очарование которых еще никогда не вы­разило человеческое слово... Без всяких ее забот и усилий и как-то незаметно пришло к ней все то, что так отличало ее в последние два года из всей гимназии, — изящество, нарядность, ловкость, ясный, но сметливый блеск глаз. Никто не танцевал так, как Оля Мещер­ская, никто не бегал так на коньках, как она, ни за кем на балах не ухаживали столько, сколько за ней, и почему-то никого не любили так младшие классы, как ее (курсив мой. — И.В.). Совершенно ясно, что автор изображает здесь идеальное создание естественной природы — дает живое воплощение ее «легкого дыхания». И поэто­му,когда Оля говорит своей подружке, что главное для женщины, как она вычитала в одной книге, «легкое дыхание» и что оно у нее есть, — она сама осознает свою действительную причастность к «легкому дыханию» природы. Эта причастность подчеркнута затем и автором в заключительной фразе рассказа: «Теперь это легкое дыха­ние снова (после смерти Оли) рассеялось в мире, в этом облачном холодном весеннем ветре...».

Таким образом, «легкое дыхание» для Бунина — это отнюдь не «выдумка, заменяющая ему действительную жизнь»[13] и созданная путем искусственной деформации этой жизни, как считает Выгот­ский. «Легкое дыхание» для него органическое свойство естественно­го состояния природы и человека, непреходящая ценность бытия, несмотря на то, что повседневность человеческой жизни захлесты­вает ее своей «мутью».

Конечно, при общей оценке такого толкования произведений ли­тературы, как в рассмотренных работах Веллека и Уоррена, Кайзе­ра, Выготского, необходимо учитывать, что мир художественной литературы создается в воображении писателя, что характеры, вре­мя и пространство в художественном произведении — это не то же самое, что люди, время и пространство в реальной действительно­сти, наконец, что язык литературных произведений существенно отличается по своей функции от повседневной речи. Но все это от-

нюдь не дает оснований отрывать художественное творчество от ре­альной действительности, свидетельствует лишь о том, что художе­ственная литература, искусство в целом, обладает своими особен­ностями содержания и формы, как и каждая другая область обще­ственного сознания и деятельности, и обладает потому, что выпол­няет особую общественную функцию. И выявить эту функцию, а следовательно, и действительную сущность искусства можно только в результате исследования взаимосвязи искусства с другими обла­стями жизни, а не путем изолирования от них.

Крайнюю форму рассматриваемой тенденции в теоретическом осмыслении сущности художественного творчества составляют структурно-лингвистические интерпретации художественной лите­ратуры. Они всю специфику художественной литературы фактиче­ски сводят к специфике художественной речи. Раз язык литера­турных произведений, рассуждают они, качественно отличается от языка в других областях общественной жизни, значит, весь художе­ственный эффект достигается за счет особого соотношения элемен­тов поэтической речи, за счет их взаиморасположения, особой орга­низации художественной речи, ее структуры.

Так понимали и исследовали специфику искусства представите­ли «Общества изучения поэтического языка» (ОПОЯЗ) в России 10—20-х годов, Пражского лингвистического кружка (вторая поло­вина 20-х — 40-е годы). Вот как сформулировал «общие теорети­ческие принципы» формалистов Б.Эйхенбаум в статье 1926 г. «Теория» формального метода»: «Вместо обычной для литературове­дов ориентации на историю культуры или общественности, на пси­хологию или эстетику и т.д. у формалистов явилась характерная для них ориентация на лингвистику как на науку, по материалу своего исследования соприкасающуюся с поэтикой, но подходящую к нему с иной установкой и с иными задачами... Основные усилия формали­стов были направлены... на обоснование того, что словесное искусст­во должно изучаться в его специфических чертах и что для этого необходимо исходить из различных функций поэтического и прак­тического языка»[14].

Также понимают в основном сущность художественной литера­туры и структуралисты в лингвистике в середине нашего столетия. Вот что пишет, например, Роман Якобсон, один из основателей ОПОЯЗа, активный участник Пражского кружка, затем американ­ский филолог, в статье «Лингвистика и поэтика», опубликованной в

1960 году и ставшей программной для современного структурно-лингвистического подхода к художественной литературе: «Поэтика занимается проблемами речевых структур (точно так же, как искус­ствоведение занимается, структурами живописи). Так как общей на­укой о речевых структурах является лингвистика, поэтику можно рассматривать как составную часть лингвистики»^[15].

Формальный метод представляет собой одну из крайностей в тео­ретическом осмыслении творческой природы искусства. Если роман­тизм непомерно расширяет творческую способность художника, выдавая его за творца всего мирозданья, но формализм неимоверно сужает творческое начало в искусстве, сводя его к чистому формот­ворчеству.

Однако крайности в данном случае акцентируют внимание науки на очень важных составляющих художественно-творческого про­цесса — на его субъективно-личностном первоисточнике, с одной стороны, и на конечном (для писателя), материально зафиксирован­ном (в языке) результате, с другой стороны.

Объективно-исторические концепции сущности искусства

В конце XVIII — начале XIX века наряду с «субъективно-творче­скими» концепциями искусства сложился и взгляд на художествен­ное творчество как составную часть общественной жизни людей и общественно-исторического развития, как особое, художественное постижение и выражение сущности духовной жизни народа или че­ловеческого общества в целом. В немецкой классической эстетике, которая в то время играла первую скрипку в теоретической мысли об искусстве, идеи такого рода высказывались Гердером, Гете, Шилле­ром и получили обстоятельное обоснование и развитие в философ­ской системе Гегеля.

В эстетической теории Гегеля искусство рассматривается в каче­стве одного из проявлений сущности общественной жизни и одной из форм ее исторического развития. Эта сущность понимается как са­моразвитие й самопознание «абсолютной идеи», которая в искусстве приобретает конкретно-чувственную форму и предстает как «идея прекрасного». В этом виде абсолютная идея существует уже в естест­венной природе и общественном бытии человека. И художник имеет

дело именно с этой сферой существования абсолютной идеи, то есть с объективно-историческим состоянием мира. Цель искусства — в раскрытии Сущности мира в форме его конкретно-чувственного бы­тия. Это необходимо потому, что в своем объективном состоянии сущность мира («абсолютная идея») ограничена конечными, прехо­дящими формами бытия и отягощена внешними для нее, случайны­ми, несущественными подробностями, частными моментами. Поэтому прекрасное в природе, то есть вообще в реальной действи­тельности, является неполноценным, «несовершенным, неполным видом красоты». Свое совершенство «идея прекрасного» обретает только в искусстве, в котором она освобождается от всего случайно­го, конечного, ограниченного и, сохраняя «жизнь духа», предстает для ее непосредственного восприятия во всей полноте и свободной бесконечности.

«Таким образом, — пишет Гегель, — необходимость прекрасного в искусстве выводится из неудовлетворительности непосредствен­ной действительности. Его задача и призвание должны состоять в том, чтобы в своей свободе дать внешнее воплощение явлению жиз­ни и духовному одушевлению и сделать внешнее соразмерным свое­му понятию. Лишь теперь истинное начало впервые выделено из временного и конечного существования и не растворяется во множе­стве частных моментов. Одновременно оно приобретает внешнее вы­явление, в котором выступает уже не скудость природы и прозы жизни, а достойное истины существование»^[16].

Гегелевское понятие «идеи прекрасного» и его понимание идеала по-своему раскрывают существенную сторону художественного творчества, а именно специфику художественного познания жизни в виде типизации ее существенных, характерных свойств и творче­ского возведения их в ранг всеобщей значимости в художественном образе. В связи с этим много ценных мыслей высказано им о харак­тере в искусстве как художественном сосредоточении сущности че­ловеческой жизни и о соотношении характеров и обстоятельств в реальной жизни и в искусстве. Ценной является и попытка решить в связи со спецификой художественного познания вопрос о преодоле­нии с помощью искусства временной и пространственной ограничен­ности конкретно-чувственного опыта человека в его практической жизни и расширение его вплоть до бесконечности.

Гегель попытался объяснить и характер творческой способности художника, но это оказалось, пожалуй, самым слабым местом в его

теории искусства. Суть художественно-творческой способности све­дена к тому, что художник проникается содержанием своего предме­та, то есть его идеей, сущностью изображаемых явлений, отбирает в реальной действительности соответствующий этой сущности конк­ретно-чувственный материал и с помощью фантазии и вдохновения придает ей нужную форму для ее полного конкретно-чувственного выявления. Гегель довольно убедительно критикует современные ему субъективные концепции творческой способности художника, но в своем понимании этой способности, ограничил ее одной лишь познавательной способностью, причем как способностью самопозна­ния духа, сущность которого заранее задана «абсолютной идеей» и не зависит от творческой способности человека. Поэтому активное созидательное начало в творческой природе искусства здесь не за­трагивается. Не раскрывается поэтому и действительная обществен­но-историческая функция искусства как особой разновидности продуктивной творческой деятельности, обладающей не только своей особой формой, но и своим особым содержанием. У Гегеля, содержание искусства по сути своей ничем не отличается от содер­жания религии и философии, по отношению к которым искусство трактуется у него лишь как несовершенная, примитивная форма самопознания духа.

Эстетическая теория Гегеля создала свою традицию, в русле ко­торой в XIX—XX веках было написано много искусствоведческих исследований, в том числе и общетеоретического характера. Одно из них, книга Ф.Фишера «Эстетика», послужило материалом для об­стоятельной критики с позиций материалистической философии в магистерской диссертации Чернышевского «Эстетические отноше­ния искусства к действительности».

Большая часть эстетического трактата Чернышевского посвяще­на критике гегелевского понимания прекрасного как некой незави­симой от человека «идеи» в ее конкретном проявлении и связанных с этим других эстетических категорий. Он достаточно убедительно доказал, что источник прекрасного заключен в самой объективной действительности («прекрасное есть жизнь») и в ее восприятии ре­альными людьми, «действительными, живыми существами» («пре­красно то существо, в котором видим мы жизнь такою, какова должна быть она по нашим понятиям...»)[17]. Тем самым понятие пре­красного обогатилось диалектикой объективного и субъективного со­

держания, заключенной в самой реальности прекрасного. Этот принцип определения сущности прекрасного с учетом и объекта, и субъекта восприятия Чернышевский применил далее и в определе­нии сущности художественного творчества.

Сущность искусства, Чернышевский видит в трех его «значени­ях». Первое «значение» состоит в том, что искусство воспроизводит «действительную жизнь», именно «воспроизводит», то есть произво­дит вновь и уже тем самым свидетельствует о творческой способно­сти человека. Он достаточно четко определяет и то, что воспро­изводит искусство в «действительной жизни», то есть дает определе­ние предмета искусства. Им является не только прекрасное, но все «общеинтересное в жизни», в природе и в общественной жизни, при­чем интересное для «человека — не как ученого, а просто как чело­века»[18]. Иначе говоря, предметом искусства является существенное содержание жизни в его непосредственном конкретно-чувственном бытии, в том его виде, в каком оно существует реально и восприни­мается человеком в практической жизни, то есть, как это теперь принято обозначать, предметом искусства является характерное в жизни.

Другие два «значения» искусства Чернышевский определяет как «объяснение» художником воспроизведенной им действительности и «стремление произнести живой приговор о явлениях, интересующих его (и его современников...)»^[19]. Таким образом, установлено, что ре­альная действительность воспроизводится в искусстве не просто ра­ди выявления ее собственной сущности, а ради ее объяснения и оценки в интересах общества, художника и его современников. Это, конечно, раскрывает очень существенную сторону

123456789Следующая ⇒

Поделиться:

Познавательные статьи:



Психологические особенности спортивного соревнования

Приготовление дезинфицирующих растворов различной концентрации

Занятость населения и рынок труда

Социальный статус семьи и её типология