Мы поможем в написании ваших работ!
ЗНАЕТЕ ЛИ ВЫ?
|
О беде опять не предупредили
О беде опять не предупредили.
Твердость духа - не из моих достоинств.
Знаешь, солнце - мне тебя отрядили
Из каких-то, верно, небесных воинств.
Страх похож на серый гнилой картофель.
Он тяжелой грудой на плечи давит.
На моем десктопе - твой римский профиль.
Это значит - Бог меня
Не оставит.
Обезболивающее превращает в овощ
Обезболивающее превращает в овощ,
Сам живой вроде бы, а мозг из тебя весь вытек.
Час катаешься по кровати от боли, воешь,
Доползаешь до кухни, ищешь свой спазмолитик –
Впополам гнет, как будто снизили потолок –
Вот нашел его, быстро в ложечке растолок
И водой запил. А оно все не утихает,
Все корежит тебя, пульсирует, муку длит,
Будто это душа, или карма твоя плохая
Или черт знает что еще внутри у тебя болит.
Обыкновенна с каждой из сторон
Обыкновенна с каждой из сторон
И заурядна, как трава у дома:
Не записала модного альбома
И не похожа на Шарлиз Терон.
Не лесбиянка. Не брала Берлин.
Не вундеркинд. Не дочь миллиардера.
Не чемпонка мира, не Венера
И никогда не пела с группой "Сплин".
Не Мать Тереза, не Мари Кюри.
И "Оскар" вряд ли светит, что обидно.
Зато мне из окна весь Кремль видно
И рост мой метр восемьдесят три.
И, если интуиция не врёт,
Назло всем ураганам и лавинам
Моим стихам, как драгоценным винам,
Настанет свой черед.
Обычай к сожалению таков
Обычай, к сожалению, таков:
Зимой мне не везет на мужиков.
А впрочем, это вовсе не во зло.
Скорее, это им не повезло.
Одесские таксисты
Сегодняший был за правым рулем, татуирован, в бандане, с бородкой, с тремя золотыми серьгами в ухе. По телефону:
- Мы на Магеллановы шли, завернули на Дрейка; я не знаю, зачем они за нами пошли. Мы шли на Монтевидео. Баллов семь-восемь было. Мы бушприт только потеряли, а они мачту там, паруса. С вертолетами искали, рыбаков подключили. Тела так и не нашли. Жена сейчас страховку получить не может, потому что он вроде как пропавший без вести - я не знаю этих тонкостей. Я тебя о чем хотел попросить - он мне оставил снаряжения, когда уходил, хотел вернуться потом, самолетом забрать, сказал, ему так удобней. Так килограммов семнадцать, может, двадцать. Я это все за один раз не запихну в самолет. Ты бы забрал у меня часть, хотя бы гидрокостюмы. Я бы мог это продать все и деньги ей переслать, но я даже заикаться боюсь об этом.
Октябрь таков
Октябрь таков, что хочется лечь звездой
Трамваю на круп, пока контролер за мздой
Крадется; сражен твоей верховой ездой,
Бог скалится самолетною бороздой.
Октябрь таков, что самба звенит в ушах,
И нет ни гроша, хоть счастье и не в грошах.
Лежишь себе на трамвае и шепчешь - ах,
Бог, видишь, я еду в город, как падишах!
***
Как у него дела? Сочиняешь повод
И набираешь номер; не так давно вот
Встретились, покатались, поулыбались.
Просто забудь о том, что из пальца в палец
Льется чугун при мысли о нем - и стынет;
Нет ничего: ни дрожи, ни темноты нет
Перед глазами; смейся, смотри на город,
Взглядом не тычься в шею-ключицы-ворот,
Губы-ухмылку-лунки ногтей-ресницы -
Это потом коснется, потом приснится;
Двигайся, говори; будет тихо ёкать
Пульс где-то там, где держишь его под локоть;
Пой; провоцируй; метко остри - но добро.
Слушай, как сердце перерастает ребра,
Тестом срывает крышки, течет в груди,
Если обнять. Пора уже, все, иди.
И вот потом - отхлынуло, завершилось,
Кожа приобретает былой оттенок -
Знай: им ты проверяешь себя на вшивость.
Жизнеспособность. Крепость сердечных стенок.
Ты им себя вытесываешь, как резчик:
Делаешь совершеннее, тоньше, резче;
Он твой пропеллер, двигатель - или дрожжи
Вот потому и нету его дороже;
С ним ты живая женщина, а не голем;
Плачь теперь, заливай его алкоголем,
Бейся, болей, стихами рви - жаркий лоб же,
Ты ведь из глины, он - твой горячий обжиг;
Кайся, лечи ошпаренное нутро.
Чтобы потом - спокойная, как ведро, -
"Здравствуй, я здесь, я жду тебя у метро".
***
Схватить этот мир, взболтать, заглотать винтом,
Почувствовать, как лавина втекает ртом, -
Ликующая, осенняя, огневая;
Октябрь таков - спасибо ему на том -
А Тот, Кто уже придумал мое "потом", -
Коснулся щекой спины моего трамвая.
Он
Он (сидит на подоконнике, говорит, яростно жестикулируя): Нет, я не понимаю ничего! Она не пишет, кого она ненавидит, не пишет, кем и как работает, она не пишет о мире больших денег, потому что у нее только шестьдесят рублей в кармане всегда, не пишет, с кем, когда и зачем спит и спит ли вообще, не пишет - ну, не знаю - даже ничего про фашистов там, футбол или политику. Стишочки, баечки студенческие, любимая певица, любимая мама. И читают же! Оля, у нее куча френдов! Может, я пропустил что-то? Она подговорила их? Обещала что-то?
Он вышел и дышит воздухом
Он вышел и дышит воздухом, просто ради
Бездомного ноября, что уткнулся где-то
В колени ему, и девочек в пестрых шапках.
А я сижу в уголочке на балюстраде
И сквозь пыльный купол милого факультета
Виднеются пятки Бога
В мохнатых тапках.
И нет никого. И так нежило внутри,
Как будто бы распахнули брюшную полость
И выстудили, разграбили беззаконно.
Он стягивает с футболки мой длинный волос,
Задумчиво вертит в пальцах секунды три,
Отводит ладонь и стряхивает с балкона.
И все наши дни, спрессованы и тверды,
Развешены в ряд, как вздернутые на рею.
Как нить янтаря: он темный, густой, осенний.
Я Дориан Грей, наверное – я старею
Каким-нибудь тихим сквериком у воды,
А зеркало не фиксирует изменений.
И все позади, но под ободком ногтей,
В карманах, на донцах теплых ключичных ямок,
На сгибах локтей, изнанке ремней и лямок
Живет его запах – тлеет, как уголек.
Мы вычеркнуты из флаеров и программок,
У нас не случится отпуска и детей
Но – словно бинокль старый тебя отвлек –
Он близко – перевернешь – он уже далек.
Он вышел и дверь балконную притворил.
И сам притворился городом, снизив голос.
И что-то еще все теплится, льется, длится.
Ноябрь прибоем плещется у перил,
Размазывает огни, очертанья, лица –
И ловит спиной асфальтовой темный волос.
Он глядит на нее
Он глядит на нее, скребет на щеке щетину, покуда несут соте.
"Ангел, не обжившийся в собственной красоте.
Ладно фотографировать - по-хорошему, надо красками, на холсте.
Если Господь решил меня погубить - то Он, как обычно, на высоте".
Он грызет вокруг пальца кожу, изводясь в ожидании виски и овощей.
"Мне сорок один, ей семнадцать, она ребенок, а я кащей.
Сколько надо ей будет туфель, коротких юбочек и плащей;
Сколько будет вокруг нее молодых хлыщей;
Что ты, кретин, затеял, не понимаешь простых вещей?"
Она ждет свой шейк и глядит на пряжку его ремня.
"Даже больно не было, правда, кровь потом шла два дня.
Такой вроде взрослый - а пятка детская прямо, узенькая ступня.
Я хочу целоваться, вот интересно, он еще сердится на меня?"
За обедом проходит час, а за ним другой.
Она медленно гладит его лодыжку своей ногой.
Он курит у вечерних Пирогов
Он курит у вечерних «Пирогов».
«Ты, - говорит, - трактуешь жизнь превратно.
Активы превышает многократно
Объем твоих кармических долгов.
Мужчины столькие давно уже могли б
Навеки прекратить твои мытарства!
Они готовы за тебя полцарства!..
А ты влюбляешься в аквариумных рыб.
Твоя карьера – царское дитя,
С моста в корзине брошенное в Лету.
Пойдет ко дну! – он тушит сигарету. –
Я говорю тебе об этом не шутя!
Твои друзья – они умеют жить.
Умы большие, и притом не снобы.
Ты просишь их любить тебя до гроба,
Забыв, что это нужно заслужить.
Твой альма-матер? Там хоть кто-то есть,
Кто даст по лбу, коль вздумаешь кривляться.
Ты там снисходишь только появляться
И веришь, что оказываешь честь!
Ты пишешь песни, детка, и стихи.
Ты нижешь бусами сверкающее слово.
И что же? – он закуривает снова. –
Иди! Штурмуй обрюзгшие верхи,
Проси тираж и крупный гонорар!
Что ж я тебя жалею, как придурок!..»
Господь уходит, и его окурок
Беззвучно падает на мокрый тротуар.
Они все равно уйдут
Они все равно уйдут, даже если ты обрушишься на пол и будешь рыдать, хватая их за полы пальто. Сядут на корточки, погладят по затылку, а потом все равно уйдут. И ты опять останешься одна и будешь строить свои игрушечные вавилоны, прокладывать железные дороги и рыть каналы - ты прекрасно знаешь, что все всегда могла и без них, и именно это, кажется, и губит тебя.
Они уйдут, и никогда не узнают, что каждый раз, когда они кладут трубку, ты продолжаешь разговаривать с ними - убеждать, спорить, шутить, мучительно подбирать слова. Что каждый раз когда они исчезают в метро, бликуя стеклянной дверью на прощанье, ты уносишь с собой в кармане тепло их ладони - и быстро бежишь, чтобы донести, не растерять. И не говоришь ни с кем, чтобы продлить вкус поцелуя на губах - если тебя удостоили поцелуем. Если не удостоили - унести бы в волосах хотя бы запах. Звук голоса. Снежинку, уснувшую на ресницах. Больше и не нужно ничего.
Они все равно уйдут.
А ты будешь мечтать поставить счетчик себе в голову - чтобы считать, сколько раз за день ты вспоминаешь о них, приходя в ужас от мысли, что уж никак не меньше тысячи. И плакать перестанешь - а от имени все равно будешь вздрагивать. И еще долго первым, рефлекторным импульсом при прочтении/просмотре чего-нибудь стоящего, будет: “Надо ему показать.”
Они уйдут.
А если не захотят уйти сами - ты от них уйдешь. Чтобы не длить ощущение страха. Чтобы не копить воспоминаний, от которых перестанешь спать, когда они уйдут. Ведь самое страшное - это помнить хорошее: оно прошло, и никогда не вернется.
А чего ты хотела. Ты все знала заранее.
Чтобы не ждать. Чтобы не вырабатывать привычку.
Они же все равно уйдут, и единственным, что будет напоминать о мужчинах в твоей жизни, останется любимая мужская рубаха, длинная, до середины бедра - можно ходить по дому без шортов, в одних носках.
И на том спасибо.
Да, да, это можно даже не повторять себе перед зеркалом, все реплики заучены наизусть еще пару лет назад - без них лучше, спокойнее, тише, яснее думается, работается, спится и пишется. Без них непринужденно сдаются сессии на отлично, быстро читаются хорошие книги и экономно тратятся деньги - не для кого строить планы, рвать нервы и выщипывать брови.
И потом - они все равно уйдут.
Ты даже не сможешь на них за это разозлиться.
Ты же всех их, ушедших, по-прежнему целуешь в щечку при встрече и очень радуешься, если узнаешь их в случайных прохожих - и непринужденно так: здравствуй, солнце, как ты. И черта с два им хоть на сотую долю ведомо, сколько тебе стоила эта непринужденность.
Но ты им правда рада. Ибо они ушли - но ты-то осталась, и они остались в тебе.
И такой большой, кажется, сложный механизм жизни - вот моя учеба, в ней столько всего страшно интересного, за день не расскажешь; вот моя работа - ее все больше, я расту, совершенствуюсь, умею то, чему еще месяц назад училась с нуля, участвую в больших и настоящих проектах, пишу все сочнее и отточеннее; вот мои друзья, и все они гениальны, честное слово; вот... Кажется, такая громадина, такая суперсистема - отчего же это все не приносит ни малейшего удовлетворения? Отчего будто отключены вкусовые рецепторы, и все пресно, словно белесая похлебка из “Матрицы”? Где разъединился контактик, который ко всему этому тебя по-настоящему подключал?
И когда кто-то из них появляется - да катись оно все к черту, кому оно сдалось, когда я... когда мы...
Деточка, послушай, они же все равно уйдут.
И уйдут навсегда, а это дольше, чем неделя, месяц и даже год, представляешь?
Будда учил: не привязывайся.
“Вали в монастырь, бэйба” - хихикает твой собственный бог, чеканя ковбойские шаги у тебя в душе. И ты жалеешь, что не можешь запустить в него тапком, не раскроив себе грудной клетки.
Как будто тебе все время показывают кадры новых сногсшибательных фильмов с тобой в главной роли - но в первые десять минут тебя выгоняют из зала, и ты никогда не узнаешь, чем все могло бы закончиться.
Или выходишь из зала сама. В последнее время фильмы стали мучительно повторяться, как навязчивые кошмары.
И герои так неуловимо похожи - какой-то недоуменно-дружелюбной улыбкой при попытке приблизиться к ним. Как будто разговариваешь с человеком сквозь пуленепробиваемое стекло - он внимательно смотрит тебе в глаза, но не слышит ни единого твоего слова.
Что-то, видать, во мне.
Чего-то, видать, не хватает - или слишком много дано.
И ты даже не удивляешься больше, когда они правда уходят - и отрешенно так, кивая - да, я так и знала.
И опять не ошиблась.
Они уезжают группами
Они уезжают группами,
Вгрызаются в карты лупами;
Затылочными скорлупами,
Носами своими глупыми –
Под купами!
И из самолетов трапами
Выкатываются с граппами,
Друзьями, детьми и папами –
Счастливыми, косолапыми
Арапами!
А мы при мечтах и ропоте:
Не ждут нас пока Европы те,
Чтоб мы на своем бы опыте:
- Дыра этот ваш Париж!
Дыра, говоришь?
Ну да, нувориш –
Смотри ж!
Не ждут нас пока и в Азии –
Спокойствие, узкоглазие,
Мне б «Иншалла!» в каждой фразе и –
В экстазе я.
Безобразие.
***
А друзья у меня – без визы
Смотрят мир, пока я скучаю.
Им для этого – телевизор
И коробка дрянного чаю.
Выпускают дымок сквозь губы
И посмеиваются звонко.
Там у них ну такая Куба,
Что фактически Амазонка.
- Я в Египте!
- А я в Кувейте!
- Мне насыпьте!
- И мне забейте!
- Штат Вирджиния!
Стейк на гриле!
- Что, дружинники,
Раскурили?
- Эй, соседка,
А я в Огайо!
- Больше, детка,
Не предлагаю.
- Я на Мальте!
- Я на Гаити!
- Шмальте, шмальте.
Еще хотите?
- Эй, попутчики!
Было клево!
С добрым утречком
В Бирюлево!
***
Чтобы ты вникнул:
Путаем злобу с
Жаждой каникул;
Мучаем глобус.
- Дивные дивы
Эти Мальдивы!
- Как Вы замшелы!
Я – на Сейшелы!
- Монастыри бы…
- Нет, на Карибы!
- Рай, если грубо,
Это Аруба!
- Мальчик, заткнись!
Съезди в Тунис!
Гибель турфирмам,
Виски и крабам:
- Вот бы мне к финнам!
- Мне бы – к арабам!
- Плюю на вопли ваши я.
Милей всего – Чувашия.
А еще зовет душа
За верховья Иртыша.
- Стоп. Подождите-ка, а это где?
- Где-то в Америке?
- Вы не поверите!
В Караганде!
***
А поэт – у него болит.
Он крылат. Он космополит.
Он со всею планетой слит
И поэтому не скулит.
Ходит там, где очнется мысль его.
И прохожий начнет завистливо –
От же хитрый какой народ
Рифмоплеты! – и этим кислого
В ликование подольет.
Да ускачет за поворот.
***
Тут у них салют.
Тут у них балет.
Мне бы чуть валют –
И простыл бы след.
Календарь жесток.
Чтобы жить без вьюг –
Надо на восток,
А потом на юг.
Кто крутит Бьорк,
Кто-то ставит Стрим.
Я хочу в Нью-Йорк.
Или лучше в Рим.
Кочевая рать.
Смуглая орда.
Я люблю играть
Только в города.
Опытные верочковеды знают
Опытные верочковеды знают, что у нее бывает всего три состояния: трагическое охуение, восторженное охуение и сон. Причем первое легко переходит во второе, если Верочку покормить или дать денег, - или сразу в третье, если покормить слишком обильно. Рычажок переключается также с помощью киносеанса, искрометного гэга, секса или дарения чего-нибудь нужного. Чтобы увидеть Верочку в состоянии трагического охуения, нужно просто ничего не трогать - в него она переходит автоматически, это скринсейвер.
Очень простое устройство. Не приносит никакой практической пользы, но изрядно развлекает.
От Кишинева и до Сент-Луиса
От Кишинева и до Сент-Луиса
Издевается шар земной:
Я ненавижу, когда целуются,
Если целуются не со мной.
От Сережи другое
… От Сережи другое; там примешивается такая девичья еще история, мол, сведи нас где-нибудь в другой жизни, вот же ведь бы рвануло электричество; похожи мы с тобой, даже строфикой и любовью к аллитерации; у него еще голос такой, у троих мужчин есть голос, вызывающий паралич воли, у Паши Мордюкова из "Несчастного случая", у актера Евгения Цыганова и у Сережи Бабкина; представить себе просто, что вот он этим голосом, каким поет, скажем, песню "К.ч.у.н", хрипловатым, шерстяным, с просвечивающей улыбкой, сонным воскресным утром, в майке, подойдя сзади да легонько взяв за плечи, спросит - "Кофе будешь?" - как все, дыщ, короткое замыкание.
Беспомощная, теснящая любовь: что ему сделать? Подойти сказать - это я, мы даже когда-то виделись на квартирнике, такой вы прекрасный, живите долго, вы Боженьку собой доказываете, не подумайте, я знаю что говорю?
Лене Бучч после концерта могу позвонить и излиться, Нино могу написать и исповедаться, про Сережу могу только губы грызть.
Вот, грызу.
От богатых господ
От богатых господ,
Золотыми гостиными
Уношу тебя под
Ногтевыми пластинами,
За подкладкой – как гаш,
Мысли взглядами робкими
Отсылая в багаж
Черепными коробками;
Мимо тех, кому лжем,
Шефу, маме ли, Кате ли –
Перочинным ножом
Сквозь металлоискатели,
Из-под острых ресниц
Глядя, будто бы клад ища –
Мимо старых гробниц
Или нового кладбища;
От срывающих куш -
Или рвущихся в дебри те –
Мимо грязных кликуш
И холеных селебрити,
Что галдят ни о чем –
Каблучищами гордыми
Льдом, песком, кирпичом,
Мостовыми, биллбордами,
Уношу, словно ком
Снежный – в горле – не выстою –
Как дитя под платком
Уносила Пречистая;
Вместо пуль и камней,
Сквозь сердечную выжженность,
Мимо тех, кто умней,
Или, может быть, выше нас,
Волочу, как босяк
Ногу тащит опухшую.
Мимо тех, кто иссяк,
Или тех, кого слушаю,
Посекундно платя –
Обещая, что в пыль сотру.
Уношу, словно стяг,
Что полощется по ветру –
Во весь дух. Во всю прыть –
Как горючее кровь еще –
Уношу, чтоб зарыть,
Утопить, как сокровище,
И доверить воде
Бескорыстно, по-вдовьему:
Чтоб на Страшном суде
Бросить в чашу весов Ему.
В банк? Проценты с него?
Чтобы я – да тетрадь вела?..
Отче, я ничего,
Ничего не потратила.
|
Археология
Биология
Генетика
География
Информатика
История
Логика
Маркетинг
Математика
Менеджмент
Механика
Педагогика
Религия
Социология
Технологии
Физика
Философия
Финансы
Химия
Экология
