Мы с Муратом становимся единомышленниками

↑

▷ Содержание

⇐ ПредыдущаяСтр 2 из 4Следующая ⇒

Сначала мы заезжаем в КСС, контрольно‑спасательную службу, к Хуссейну. Доносящаяся из помещения отборная морская ругань звучит как музыка, значит, Олег уже здесь. Спускался он больше часа, используя наименее заснеженные участки, на мульдах натерпелся страху и кроет на чём свет стоит снегопад, лавины и камень, споткнувшись о который он ухитрился вывихнуть указательный палец.

– У мальчика болит пальчик, – сочувствует Надя и легонько бьет ребром ладони по распухшей конечности. Рев оскорблённого в лучших чувствах ишака – и на лице Олега изображается полное недоумение. Он растерянно смотрит на палец, двигает им со слабой улыбкой выздоравливающего, с грацией необученного медведя бросается на колено и целует Надину ручку.

– Валшебница! – восторженно восклицает Хуссейн. – Гения!

– Такого слова нет, – скромно возражает Надя.

– Как нет? – возмущается Хуссейн. – Для мужчины есть, а для женщины нет?

Хуссейн уводит всю компанию к Мариам пить кофе, а Олег докладывает обстановку на склонах. Олег – лавинщик божьей милостью, нюх у него собачий, и меня радует, что наши выводы совпадают в деталях. Мою деятельность он одобряет, только в двух вещах ещё более категоричен: во‑первых, из дома №23 жильцов нужно изгнать всех до единого и, во‑вторых, во что бы то ни стало выловить и запереть в домах всех туристов.

В окно мы видим, как с балкона второго этажа «Актау» на верёвке спускаются два туриста.

– Петя Никитенко рассказывает, что Мурат велел закрывать на эти штучки глаза, – жалуюсь я. – Всех не выловишь.

– И нашим, и вашим, – кивает Олег. – На Мурата похоже.

Я звоню домой. Убедившись, что ребёнок жив и здоров, мама вкрадчиво сообщает, что у нас гости (только гостей мне и не хватает! То‑то же из трубки доносится какое‑то отдалённое кваканье) и что меня несколько раз спрашивал Мурат. Я предлагаю маме спустить гостей с лестницы и сказать Мурату, что, если он не научит Юлию жарить яичницу, у него будет гастрит. Выдержав паузу, в течение которой я должен осознать своё легкомыслие и раскаяться, мама сухо роняет, что ждёт нас к ужину, и вешает трубку.

Звонить Мурату или не звонить? У него, конечно, сидит Петухов, чрезвычайно нужный и влиятельный человек из того мира, где услуга должна быть оплачена услугой, – принцип, который Мурат свято соблюдает. Он, без сомнения, мечет икру и наверняка заберёт у меня вездеход, а там лавинные зонды, лопаты, лыжи, факелы… Не иди навстречу неприятностям, они сами тебя разыщут.

Наши возвращаются. Я пересчитываю их по головам, одной не хватает.

– Ты предусмотрительно поступил, что не пошёл с нами, – смеётся Надя, – там скликают ополчение: «Все на борьбу с Уваровым!»

– Нам на них… – Олег крякает, смотрит на Надю и, поправив воображаемое пенсне и сложив губы трубочкой, интеллигентно заканчивает: – Пардон, начхать. Езжайте, чиф, маму нужно слушаться.

– Где Гвоздь? – грозно спрашиваю я. – Вася, тебе было поручено не отходить от Гвоздя ни на шаг.

– Он должен был нас нагнать, – оправдывается Вася, – знакомую встретил… на одну минутку…

Я отправляю Османа, Рому и Васю в спасательную экспедицию и приступаю к важному разговору с Хуссейном. Я знаю, что прямого приказа от Мурата Хаджиева он не получил, но во имя нашей дружбы прошу мобилизовать всех своих абреков, моих ребят и дружинников, разбить их на группы и по возможности очистить Кушкол от праздношатающихся. Самых отъявленных и несознательных можно бить, Надя потом вылечит. И сегодня ночью в КСС пусть кто‑нибудь дежурит у телефона, именно дежурит, а не спит на диване.

– Тоже сказал – спит, я сам второй ночь в КСС ночую, – обижается Хуссейн.

– Неужели дал Мариам отпуск? – удивляется Олег. – Про Шарля забыл?

– Не забыл, – озабоченно говорит Хуссейн, – со мной Мариам. Отпуск дам, когда дед буду.

– Правильно, – хвалит Олег, – в лавинную опасность ценности должны быть при себе. Чиф, несут Гвоздя, отчаливай спокойно.

* * *

– Выпроводила гостей? – раздеваясь, первым делом спрашиваю я.

Мама делает страшные глаза и, взяв нас с Надей за руки, с улыбкой вводит в комнату.

– Знакомьтесь: Максим, Надя, Алексей Игоревич, Вадим Сергеич.

Мы пожимаем руки, раскланиваемся и любезно говорим друг другу, что нам очень приятно. Академика я узнаю сразу, хотя вместо линялого тренировочного костюма на нём джинсы и мохнатый, похожий на содранную с шимпанзе шкуру свитер, а Вадим Сергеич, щеголь в отличнейшей кожаной куртке (Осману такая обошлась в двух баранов), и есть, должно быть, тот самый композитор, автор шлягеров о любви и дружбе. Гости не из тех, которые стакан водки огурцом закусывают, и мама пожертвовала последней сотней пельменей из морозильника. В свою очередь гости притащили бутылку шампанского и невероятных размеров коробку конфет. Сейчас меня будут обрабатывать, это и без очков видно. Композитор с ловкостью первоклассного официанта откупоривает бутылку, ловко разливает шампанское по фужерам – он вообще ловок, элегантен и смотрится как актёр. «К аплодисментам привык, – думаю я, – позер, дамский угодник». Он мне не нравится – чем‑то неуловимо похож на Петухова, а эту породу людей, привыкших получать от жизни больше, чем они заслуживают, я не люблю.

– Спасибо, не пью. – Я прикрываю рукой фужер.

– Вы?! – Композитор чарующе улыбается. – Простите, не верю.

– Увы. Ещё в детстве, будучи неокрепшим ребёнком, я услышал по радио, что алкоголь вреден. Это произвело на меня сильнейшее впечатление. Мама, подтверди.

Мама подтверждает.

– Он ещё и не курит, – добавляет Надя. – И чрезмерно для своего возраста скромен в отношении женщин, я бы даже сказала – пуглив.

– Жаль, что вы такое совершенство, – весело говорит академик. – Мы, как принято на Руси, надеялись вас подпоить, чтобы вы под пьяную лавочку снисходительно отнеслись к нашей просьбе.

– Знаю, вы спешите по делам и хотите, чтобы я помог вам попасть в лавину. Их на пути к Караколу всего девять: одна уже сошла, а остальные ждут вашего появления.

– Вот видите, всё‑таки ждут! – подхватывает композитор. Мурат Хаджиевич заверил нас, что если вы возьмётесь… Он очень лестно отзывался о вас, Максим Васильевич.

– Да, мы большие друзья, – говорю я. – Не припомните, как именно отзывался? Или при женщинах неудобно?

– Пожалуй, не очень, – соглашается академик и заразительно смеётся, припоминая, видимо, лестные отзывы. – Но если как следует подредактировать…

Мама сжимает губы.

– Мой сын не нуждается…

В чём именно я не нуждаюсь, сказать маме мешает телефонный звонок.

– Да, пришёл, – сухо говорит она. И мне шепотом: «Лёгок на помине». – Максим, пройди в свою комнату.

– Пр‑рохвосты! – радостно встречает меня скучающий Жулик. – К чёрту! Там‑там‑там!

– Ты куда пропал? – негодует Мурат. – Заткни пасть своему попугаю! Слушай внимательно: если не хочешь, чтобы я забрал у тебя вездеход, отнесись внимательно к просьбе товарища Петухова, ты понял?

– Считай, что отнёсся, я уже пригласил его вместе с мадамой – это не я, это Абдул так её называет – на чашку чая.

– Можешь со своей чашкой чая…

– Хорошо, мама сварит им кофе.

– Павтаряю, если нэ хочешь (ага, уже злится), чтобы я забрал вэздеход…

– Петухов у тебя?

– Да.

– Тогда пошли его к чёрту, он же ремонтирует только «Жигули», а у тебя «Волга».

Молчание. Мурат подбирает нужные слова, присутствие Петухова его сковывает. И в эти несколько секунд меня озаряет блестящая идея. Она настолько гениальна, что не стоит тратить времени на её обдумывание.

– Мурат, – говорю я, – раз ты так любишь Петухова, предлагаю честную сделку, баш на баш: я вывожу эту парочку из Кушкола, да ещё, если желаешь, академика с композитором, а ты немедленно – слышишь? – немедленно в приказном порядке эвакуируешь всех до единого жильцов из дома двадцать три, скажем, в школу. И не торгуйся, не то я передумаю.

Я с трепетом жду ответа и тщетно пытаюсь дотянуться до халата, потому что Жулик разошёлся и, мерзавец, сыплет непристойностями, как бы Мурат не принял их на свой счёт.

– Оторви голову своему попугаю! Согласен.

– Немедленно?

– Да.

– Честное слово?

– Да, чтоб тебя разорвало!

– Пусть Петухов разогревает «Волгу» и ждёт.

Я торопливо звоню Хуссейну. Ребята, к счастью, ещё в КСС, без них мой план полетел бы вверх тормашками. Мне прежде всего нужен Осман. Я дважды повторяю ему инструкцию, убеждаюсь в том, что понят правильно, и иду в гостиную. Здесь стоит хохот, а пунцовая от пережитого ужаса мама лепечёт, что прежний хозяин Жулика – грубый и неотесанный мужлан… Я извиняюсь, мне некогда.

– Вам обязательно нужно выехать из Кушкола? – обращаюсь я к композитору.

– Непременно! – Он даже привстаёт и кланяется. – Авторский концерт… Приглашены Эдита Пьеха, Кобзон, Лещенко… Непременно!

– А вам?

– Честно говоря, расхотелось, – весело признаётся академик. – Один коллега математик блестяще доказал при помощи уравнений, что на заседаниях наш творческий потенциал представляет собой величину, поразительно близкую к нулю! Пожалуй, останусь и взгляну на ваши лавины, если они и в самом деле пойдут.

– Хорошо. Тогда, Вадим Сергеич, поспешим, нам ещё нужно выручить ваши вещи.

* * *

На Кушкол опускаются сумерки, и я с тревогой думаю о том, что Осману не так‑то просто будет выполнить свою миссию. Конечно, Олег и Гвоздь его подстрахуют, но всё равно не просто. Я мысленно воссоздаю их маршрут, манипулирую вариантами и не могу придумать, как они сумеют миновать здоровый перегиб, где скопилась уйма снега. Но я бы его прошёл, значит, должен пройти и Олег. Из всех моих бездельников он единственный, кому я доверяю в деле как самому себе.

А Мурат, что бы я о нём ни говорил, слово держать умеет – у дома 23 две грузовые машины, толпа людей. Подъезжать туда нет смысла, могут растерзать. Представляю, как там сейчас склоняется моё доброе имя.

Я жалею, что посадил композитора к себе, лучше бы он ехал с Петуховым. Как и все обожающие себя знаменитости, он искренне уверен, что оказывает высокую честь рядовому собеседнику, возвышает его своим общением. Ему и в голову не приходит, что рядовой собеседник от всей души желает ему провалиться ко всем чертям.

– Вы, по словам Анны Федоровны, предпочитаете бардов. – Снисходительная улыбка. – Это простительно, дань моде, я тоже под настроение слушаю их не без интереса, хотя порою меня коробит от их непрофессионализма. В наш век узкой специализации…

Я сжимаю челюсти, чтобы не нахамить. Куда там Высоцкому и Окуджаве до его шлягеров!..

– …сочинить хорошую мелодию без высшего образования…

Эх, бугор бы покруче, чтоб ты язык прикусил, мечтаю я, в кювет, что ли, нырнуть? Подумать только, что «Молитва Франсуа Вийона» и «Оставьте ненужные споры» состоят из тех же самых нот, что и его «Я обую босоножки, ты на стук их прибежишь!» Твоё счастье, что рядом нет Олега и Гвоздя, они бы живо тебе разъяснили, какое ты…

– Но если у Булата иной раз прослеживается мелодия…

– Вы его знаете? – не выдерживаю я.

– Да, конечно.

– А он вас?

Я всё‑таки нахамил, и Вадим Сергеич надулся. Ну и чёрт с ним, ехать нам осталось всего ничего. Успел ли Осман с ребятами? В крайнем случае потяну время, не грех эту братию хорошенько напугать.

У шлагбаума мы выходим. Абдул ещё не сменился, он в курсе дела и заговорщически мне подмигивает.

– Палучили разрэшение – пажалуста, мы не бюрократы. – Он поднимает шлагбаум. – Да абайдут вас лавыны!

Я сооружаю озабоченное лицо.

– Ну, решились? Поездка вам предстоит далеко не безопасная, рекомендую серьёзно подумать.

В темноте и ангел покажется сатаной, а дорога впереди пустынна, тусклый свет редких фонарей лишь подчёркивает её пугающую крутизну, да ещё мрачные тени нависших скал…

– Нам? А разве вы не с нами? – упавшим голосом спрашивает Петухов. – Мы были уверены, что вы на вездеходе поедете впереди.

Мне смешно, вспоминается чеховский дедушка, которому давали рыбу, и если он оставался жив, ела вся семья. Вадим Сергеич тоже думал, что я поеду впереди, а мадама и не мыслила себе ничего другого.

– Вы такой храбрый! – льстиво говорит она и делает глазки. – Пусть мужчины едут на «Волге», а я с вами, хотите?

Я вежливо уклоняюсь от гонорара, мадама меня не волнует. Вот будь на её месте Катюша или Юлия… Впрочем, и тогда бы я сто раз подумал, прежде чем лезть в такую авантюру.

– К сожалению, мама отпустила меня всего на полчаса, она сердится, если я прихожу домой позже девяти.

Мадама не сводит с меня многообещающего взгляда.

– К тому же я страдаю куриной слепотой, – добавляю я. – Абдул может подтвердить.

– Курыной, – подтверждает Абдул. – Птица такая, табака делают.

Вадим Сергеич мнется, к таким приключениям он не привык, Петухов тоже заметно скис, но зато мадама тверда и непреклонна. Видимо, она обожает мужа и очень хочет завтра в Краснодаре услышать его голос.

– Чего ж мы ждём? – с вызовом говорит она. – Поехали!

Вадим Сергеич вяло вытаскивает из вездехода свой чемодан и плетётся к «Волге», как на Голгофу.

– Подождите, – говорю я, – прошу внимательно выслушать инструкцию.

– Расскажи им, как спасаца, если в лавыну пападут, – советует Абдул. – Мала ли что.

Я тяну резину, долго и нудно рассказываю, советую, пугаю и с удовольствием отмечаю, что Вадим Сергеич вытирает со лба пот, а Петухов нервно закуривает.

– Вы всё это излагали на лекции, – обрывает меня мадама. Я могу опоздать на самолёт!

Абдул толкает меня в бок: в небе рассыпается ракета.

– Что ж, счастливого пути, – сердечно прощаюсь я. – Рад был с вами познакомиться… Назад!

Грохот, треск, шипение – и в свете фар отчётливо видно, как на шоссе обрушивается огромная масса снега.

* * *

Алексей Игоревич, к которому я начинаю испытывать безотчётное доверие, приходит от моего рассказа в восторг. Он заразительно хохочет и совсем не по‑академически бьет себя по ляжкам.

– Ай да Макиавелли, воистину – цель оправдывает средства! Как жаль, что я не поехал, исключительно интересно было бы взглянуть на их лица! Впрочем, – догадывается он, – в тот момент и я бы выглядел не лучше, хотя что другое, а взрыв я бы всё‑таки распознал.

– Но ведь это обман! – протестует мама. – В твоём воспитании, Максим, увы, есть пробелы. Признайся, что ты поступил дурно.

Я изображаю раскаяние, в которое мама явно не верит, она качает головой и строго смотрит на Надю, которая тщетно пытается сделать серьёзное лицо. Что же касается меня, то угрызений совести я решительно не чувствую: лучше обидеть троих простаков на несколько дней, чем на всю жизнь самого себя. Кстати говоря, «золотая лавина» вполне могла не выдержать звуковой волны от двигателя, она находилась в слишком напряжённом состоянии, недаром на неё хватило стограммовой аммонитной шашки. И опять же цель оправдывает средства – жильцов из 23‑го всё‑таки эвакуировали! Ну а Петухов, мадама и Вадим Сергеич теперь до конца жизни будут рассказывать восхищенным слушателям, как они из‑за своей безумной храбрости чуть не попали в лавину и чудом спаслись от неминуемой гибели. Значит, все довольны, я всем угодил – самому себе, троим чудесно спасённым, Мурату, который отныне чист перед Петуховым, и, быть может, жильцам 23‑го, которые уже звонили из школы и просили Надю передать мне самые добрые пожелания, вроде «пусть скорее сломает себе шею» и тому подобное.

А телефон не перестаёт звонить, я вздрагиваю от каждого звонка – видимо, здорово напряжены не только лавины, но и мои нервишки. Звонят с угрозами анонимные ослы; звонит с докладом Олег: одна семья, дальние родственники Мурата, с его молчаливого согласия, отказалась выезжать и забаррикадировалась; навязывает «встречу у фонтана» Анатолий – барбосы бродят нестреноженные и мечтают взять у меня интервью по личным вопросам (отчётливо слышно хихиканье Катюши); наконец, звонит Мурат, он без труда разгадал мой фокус с «золотой лавиной» и, сверх ожидания, веселится по этому поводу. Спохватившись, он осыпает меня упрёками, жалуется, что на него жмут со всех сторон, и всерьёз предупреждает, что если через сутки мой прогноз не подтвердится, лавинную опасность он отменит. Что же, буду готовиться к банкротству, мне, как банкиру, которому завтра нечем оплачивать векселя, остаётся уповать на чудо; только, в отличие от банкира, я не собираюсь стреляться.

Мама, обладающая непостижимой способностью угадывать по глазам состояние ребёнка, сочувственно на меня смотрит, но ни о чём не спрашивает – о делах в присутствии посторонних я не говорю. Алексею Игоревичу у нас, кажется, хорошо, уходить не собирается, к тому же ему явно нравится Надя, о неопределённом статусе которой он догадывается. У них нашлось несколько общих знакомых – оказывается, академики иногда тоже ломают руки и ноги. Я пытаюсь возбудить в себе чувство, похожее на ревность, но у меня не получается, и я думаю о том, как было бы хорошо, если бы Надя оказалась моей сестрой, я бы любил её, как «сорок тысяч братьев любить не могут». Но если я не ошибаюсь и у Алексея Игоревича при виде Нади блестят глаза, то ухаживает он за ней, как полный лопух: начинает рассказывать о проделках своих внуков. До сих пор я что‑то не замечал, чтобы подобные приёмы производили на молодую женщину неотразимое впечатление.

– Самому младшему, Андрейке, всего два месяца, а он уже вовсю пользуется техникой, – хвастает он. – Алексей, мой сын и тезка, одержим идеей выращивать Андрейку на свежем воздухе, днём и ночью коляска на балконе, а в коляске микрофон, и когда Андрей Алексеевич хотят перекусить или совсем наоборот, его вопли разносятся через колонки по всей квартире. Музыка, Вадиму Сергеичу такую и за сто лет не написать!

Мама даже извелась от нетерпения – так ей хочется поведать, каким смышленым был я во младенчестве.

– Когда Максиму было всего два годика, – ухватившись за паузу, начинает она, – ой, что я говорю, полтора! Он…

– …обыграл в шахматы Ботвинника, – подсказываю я. – Алексей Игоревич, простите за нескромный вопрос, вы очень дружны с Вадимом Сергеичем?

– …он был таким же невоспитанным, как и сейчас, – сухо констатирует мама. – Он собрал все тапочки в коридоре, а мы жили в большой коммунальной квартире, и утопил их в ванной!

– Гм… я бы так категорически наши отношения не определил, – с некоторым смущением говорит Алексей Игоревич. Просто случай сделал нас соседями по номеру. К тому же, честно признаюсь, к музыке довольно равнодушен, в особенности к эстрадной её разновидности, и когда Вадим Сергеич не без гордости сообщил, что сочинил тридцать две песни, я про себя подумал, что лучше бы он посадил тридцать два дерева и породил столько же детей!

Алексей Игоревич смеётся, и мы вместе с ним. Он грузный, весёлый и добродушный, в нём есть что‑то детское – чёрточка, которая делает взрослых людей на редкость симпатичными.

– А Вертинский? – с лёгкой обидой спрашивает мама. – К нему‑то, надеюсь, вы равнодушия не испытываете?

– Да, конечно, – торопливо соглашается Алексей Игоревич. Я о нём много слышал.

– О нём? – У мамы вытягивается лицо. – Вы хотели сказать – его? Вертинский не зависит от вкусов, он – лучший из лучших! Я сейчас поставлю вам пластинку, и вы…

Алексей Игоревич без всякого энтузиазма смотрит, как мама хлопочет у проигрывателя.

– Если вы сейчас же не расхвалите Вертинского, – вполголоса говорит Надя, – пельменями в этом доме вас больше кормить не будут.

Мама у меня максималистка, она раз и навсегда определила для себя вершины: лучший роман – «Мастер и Маргарита», лучшее стихотворение – «Враги сожгли родную хату», лучшая невестка – Надя, лучшим сыном мог бы стать Максим, если бы упорно работал над устранением своих недостатков.

– Замечательно, – вслушиваясь, неуверенно бормочет Алексей Игоревич. – Хотя, честно говоря, я думал, что Вертинский мужчина.

– Максим, подай очки, я стала совсем слепая, – жалуется мама. – Вот же он! А Русланову мы поставим потом, Алексей Игоревич, её тоже нельзя сравнить с некоторыми современными кривляками, которые чуть ли не нагишом пляшут у микрофона.

И тут до нас доносится отдалённый рокот, будто мимо пролетает реактивный самолёт.

Мы точно знаем, что никакого самолёта здесь нет и быть не может.

Мама замирает у проигрывателя с пластинкой в руках.

Мы бросаемся к окну. В километре слева поднимается снежное облако.

– Третья пошла, – догадывается Олег, и я мгновенно вспоминаю, что в доме №23 забаррикадировалась одна семья.

– Надя, собирайся, – говорю я. – Извините, Алексей Игоревич, дела.

С этой минуты мы с Муратом становимся единомышленниками. Если бы это произошло на несколько часов раньше…

Монти Отуотер совершенно прав: люди – более сложная проблема, чем лавины.

Познавательные статьи:



Техника прыжка в длину с разбега

Организация работы процедурного кабинета

Области применения синхронных машин

Оптимизация по Винеру и Калману